Последнее цветение

Два года назад. Сеул. Квартира Юнги в районе Йонсан. 28 октября, 22:00.

Тэхен пришёл без звонка. Юнги открыл дверь и сразу понял всё. По лицу. По тому, как друг держался за косяк. По бледности, которую не скрыть даже дорогим тональным кремом — хотя Тэхен никогда им не пользовался. — Заходи, — сказал Юнги. Голос сел. — Нужно поговорить, — ответил Тэхен. Они прошли на кухню. Юнги жил в небольшой, но уютной квартире — студия звукозаписи в соседней комнате, везде разбросаны ноты, на стенах — пластинки. И ни одного цветка. Юнги ненавидел цветы. Теперь Тэхен понимал — почему. — Виски? — спросил Юнги. — Да. — Сильно? — Настолько, чтобы не думать. Юнги достал бутылку. Дорогую. Односолодовый. Тот, который они берегли для особых случаев. Случай был подходящий. Они выпили молча. Первый стакан — залпом. Второй — медленнее. — Сколько? — спросил Юнги. — Три-четыре месяца. Может, полгода, если повезёт. — А если нет? — Меньше. Юнги налил третий. — И ты не пойдёшь к врачу. — Не пойду. — Даже если я попрошу? — Юнги-я... — Тэхен посмотрел на друга. Впервые за три года в его глазах появилось что-то живое. Не любовь. Смирение. — Врач сказал, что повторная операция — это паралич или смерть на столе. А без операции — смерть через несколько месяцев. Я выбираю смерть. Не в больнице. Не под наркозом. А там, где я смогу видеть его. Последний раз. — Он убьёт тебя, — прошептал Юнги. — Он уже убил. — Тэхен усмехнулся. — Но знаешь... это самые красивые похороны, которые я мог себе представить. Цветы в лёгких. Незабудки. Его любимые. Юнги стукнул кулаком по столу. Бутылки подскочили. — Ты идиот! Ты гребаный идиот, Ким Тэхен! Ты выжил! Ты пережил операцию! Ты мог жить! Спокойно, без боли, но жить! А теперь ты хочешь вернуться к нему и умереть?! — Я хочу не умереть, — тихо ответил Тэхен. — Я хочу пожить. По-настоящему. С чувствами. Даже если эти чувства меня убьют. Потому что эти три года... — он запнулся. — Эти три года я был мёртв, Юнги-я. Я ходил на работу, пил кофе, разговаривал с тобой. Но внутри меня ничего не было. Пустота. Как в том вакууме, который оставляет после себя бомба. А теперь... теперь снова есть цветы. Снова есть боль. Снова есть он. — И ты счастлив? Тэхен подумал. — Я жив, — сказал он. — Это больше, чем я имел три года. Они пили долго. Бутылка опустела наполовину. Юнги раскраснелся, снял свитер, остался в футболке. Тэхен сидел бледный, но трезвый — алкоголь почти не действовал на него после операции. Ещё один подарок. — Расскажи мне про него, — попросил Юнги. — Про Чонгука. Я хочу понять. Почему именно он? Тэхен усмехнулся. — Ты серьёзно? — Да. — Юнги налил себе ещё. — Расскажи. Как психотерапевту. Я буду кивать и делать умное лицо. Тэхен откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. — Он был... светом, — начал он. — Знаешь, когда живёшь в Бостоне, там всё серое. Люди серые, работа серая, даже небо серое. А он пришёл — яркий, громкий, как фейерверк. Ему было двадцать один, он смеялся так, что стекла дрожали, он мог съесть три порции кимчи ччиге и попросить добавки. Он называл меня «хён» и спал на моём диване, свернувшись калачиком, как котёнок. — И ты влюбился. — Я влюбился в первый же вечер. В том баре. Он подошёл ко мне, такой наглый, молодой, и сказал: «Вы кореец? Составить вам компанию?». Я смотрел на него и думал: «Вот он. Тот, кого я ждал всю жизнь». Только он меня не ждал. — Он не знал. — Он не хотел знать. — Тэхен сделал глоток. — Я слышал, как он шутил с друзьями. «Голубые — это больные», «геи вон из моей страны». Он не со зла. Просто так воспитали. Отец у него военный, мать — набожная. Они вбили в него, что любить парня — это стыдно. И он поверил. — Ты мог переубедить. — Я мог попытаться. — Тэхен покачал головой. — Но тогда бы он узнал про мои чувства. И что бы он сделал? Отстранился. Испугался. Перестал приходить. А я... я не мог без него. Я готов был терпеть его девушек, его шутки, его слепоту — лишь бы он был рядом. Юнги молчал. Потом спросил: — И ты не жалеешь? — О чём? — О том, что не сказал. Тэхен задумался. Надолго. — Знаешь, — сказал он наконец, — иногда я думаю: а что бы изменилось? Сказал бы я ему тогда, в Бостоне. Упал бы на колени, признался в любви, выплюнул бы букет незабудок к его ногам. И что? Он бы испугался. Сбежал. И я бы умер от отторжения через месяц. А так... — он усмехнулся. — У меня было три года иллюзии, что он мой. Три года я верил, что мы просто друзья, и это было счастьем. — Иллюзия не счастье, — тихо сказал Юнги. — Для меня было. Они помолчали. Где-то за окном выла сирена. Сеул не спит никогда. — Что ты будешь делать теперь? — спросил Юнги. — Свяжусь с ним. Извинюсь за то, что прогнал. Скажу, что был не в духе. Предложу встречаться, как раньше. — А если он согласится? — Значит, у меня будет несколько месяцев счастья. — Тэхен пожал плечами. — А если нет... значит, я умру быстрее. Но хотя бы попытался. Юнги закрыл лицо руками. — Я не хочу тебя хоронить, Тэхен. — А ты и не будешь. — Тэхен встал, подошёл к другу, положил руку на плечо. — Ты будешь жить. За меня. Ты будешь писать музыку, влюбляться, ссориться, мириться. Ты будешь делать всё, что я уже не смогу. Хорошо? Юнги поднял голову. Глаза были красными, но сухими. — Ты самый тупой гений, которого я знаю, — сказал он. — Ты выжег себе сердце, чтобы не любить его, а потом позволил этому снова зацвести. Это не любовь. Это наркомания. — Какая разница, как называть? — Тэхен улыбнулся. — Это моя жизнь. И я хочу прожить её, чувствуя. Даже если чувства меня убьют. Они выпили ещё. За любовь. За смерть. За цветы, которые растут в лёгких. За Чонгука. Который даже не подозревает, что стал чьим-то последним цветением. Чонгук. Та же ночь. Он не спал. Сидел на подоконнике в съёмной квартире, смотрел на огни Сеула и прокручивал в голове разговор в кофейне. «Твои любимые, Чонгук-а. Незабудки». Он вспомнил, как однажды сказал Тэхену про незабудки. Обычная фраза. Просто так, к слову. А Тэхен запомнил. Он запоминал всё. Что Чонгук любит острую еду. Что просыпается с третьим будильником. Что боится грозы. И болел цветами. Его цветами. Чонгук закрыл глаза и представил: Тэхен стоит в ванной, наклоняется над раковиной, и из горла выходят голубые лепестки. С кровью. С болью. С любовью, которую не приняли. — Боже, — прошептал он. — Что я наделал. Он взял телефон. Написал Тэхену: «Хён, прости. Я всё понял. Я хочу поговорить ещё. Можно?» Ответ пришёл через минуту. «Давай завтра. В центральном парке в 15:00» . И следом ещё одно сообщение. «Покормим уток» Чонгук выдохнул. Он не знал, что Тэхен писал это сообщение, стоя в пустой квартире, сжимая в кулаке мокрый от крови лепесток. И улыбался. Впервые за три года — по-настоящему. На следующий день было воскресенье. Солнце светило так, будто не знало, что происходит в мире. Тэхен пришёл первым. Сидел на скамейке, смотрел на уток, которые плавали по пруду. В руках держал бумажный пакет с хлебом — как тогда, в Бостоне. Чонгук прибежал запыхавшийся. В кедах, в растянутой кофте, с тенью от небритой щетины. Он не спал эту ночь. — Хён, — выдохнул он, садясь рядом. — Привет, цветочный мальчик, — сказал Тэхен. Чонгук вздрогнул. Он никогда не слышал этого прозвища вслух. Только догадывался. — Я... я хотел извиниться. За всё. За то, что был слепым. За то, что не заметил. За то, что приводил в твой дом... — голос Чонгука сорвался. — Ты должен был ненавидеть меня. А ты... — А я любил, — закончил Тэхен. — И люблю. Снова. Операция не помогла, Чонгук-а. Я снова болен. Снова цветы. Снова ты. Чонгук побледнел. — Но... но ты сказал, что операция... — Я соврал. Вернее, сказал правду, но не всю. Операция была. Она помогла на три года. Но когда я увидел тебя в офисе... — Тэхен посмотрел на свои руки. — Корни вернулись. Быстрее, чем в прошлый раз. Через несколько месяцев они заполнят лёгкие. И я умру. — Нет, — Чонгук схватил его за руку. — Нет, мы найдём врача, мы... — Не надо, — мягко сказал Тэхен. — Я не хочу лечиться. Я хочу провести это время с тобой. Как раньше. Гулять, разговаривать, есть мороженое даже зимой. Просто... быть рядом. Пожалуйста. Чонгук смотрел на него, и в глазах стояли слёзы. — Ты просишь меня смотреть, как ты умираешь? — прошептал он. — Я прошу тебя сделать меня живым, — ответил Тэхен. — Перед смертью. Всего на несколько месяцев. Это всё, что мне нужно. Они сидели на скамейке, смотрели на уток, и никто не говорил ни слова. Потом Чонгук взял Тэхена за руку. Впервые за всё время. — Хорошо, — сказал он. — Я буду рядом. До конца. Тэхен улыбнулся. Улыбка была такой же, как три года назад — тёплой, усталой, бесконечно нежной. — Спасибо, цветочный мальчик, — прошептал он. В горле запершило. Он не стал сдерживаться. Кашлянул в кулак и быстро спрятал руку в карман. Но Чонгук заметил. Он заметил голубой лепесток, прилипший к пальцам Тэхена. И понял: времени осталось мало. Очень мало.