Демон любит двоицу

Это пробуждение стало для короля не самым приятным. Веки он разлепил с трудом — с понимаем, что мягкие постели, возможно, единственный плюс в этом объятом пламенем, забытом богом месте. Ненавистная комната, в которой и без того полно скопилось за все её века крови, озарилась алым солнцем. С болью замечая, как близко было Фабиусу по душе человеческое белое солнце и их необъятная свобода выбора, Его Величество проснулся окончательно. Разбудил Фаби будильник, поставленный каким-то заботливым чёртом. Сейчас бы этого чёрта удавить подушкой! У него времени выспаться было до девяти утра, а тут этот… умник, видишь ли, нашёлся. Сейчас только семь! Делать нечего, пришлось вставать. Организм требовал утренней разрядки и срочно. Странно, что ни одно средство не помогло справиться с неожиданной энергией. Так уж получалось, что Фабиус просыпался утром с новыми силами, которые некуда было девать. И была бы это естественной подростковой эрекцией, Фаби не жаловался бы, но нет! Это как внутри душа преисполняется себя. Раньше, когда он по всем параметрам значился ребенком, ему прощались утренняя беготня и хорошее настроение. Сейчас же ситуация иная. Он уже не малыш и бегать по дворцу было бы глупо. Тренажерный зал помогал когда-то, но теперь вообще никак. Это нормально для юных демонов, но… Но не когда — ты же король! Фаби удобно оделся и, выпив горький кофе, направился в гостевое крыло замка. Не думая ни о чём, он не замечал ничего, кроме черного мраморного пола под его ногами. Его мысли были глубоко внутри, подбирали слова для сегодняшней встречи. Вот уж впереди, в лучах алого солнца замерцала дверь разукрашенная мрамором. Надо лишь собраться с духом и постучать. Хотя…

***

Уверенный стук в дверь сломал прелестную тишину комнаты. Гера устало разлепил глаза и взглянул в сторону двери. Вечно ему мешают медитировать, даже на этом своеобразном отпуске. — Да кого ж принесло-то… — пробубнил он под нос. Медленно открыв дверь, Гера увидел перед собой короля собственной персоной. Уровень удивления поднялся в разы. — Так рано? — спросил он. — У меня совет через час. Парень пропустил демона к себе и закрыл дверь. — А как же завтрак? — Если ты хочешь, можешь сначала позавтракать. — Хм… Нет, — полубог плавно продефилировал к Сатане. — Гораздо больше хочу тебя. Руки парня уже нежно обвивали шею Фабиуса. Несколько секунд он был в замешательстве, что делать? Внутри разгоралось неизведанное ранее чувство, будто в самом сердце чиркнуло что-то спичкой, заставив гореть. Это чувство так и просило отдать весь контроль ему. Это были эмоции, которым поддался Фаби. И руки сами нашли талию. Губы вновь целовали, теперь страстно и напористо. Фабиус был выше и он преобладал по всем параметрам. Когда он отдавал бразды своего управления в руки эмоций он и не думал, что способен на такое… Его руки блуждали по загорелому телу, изучая каждый изгиб. Пробирались под одежду, пуская столпы мурашек по коже, где прошли. Одежда падала вниз, оголяя возбуждённое тело сверху вниз. Губами он пробовал его на вкус. Языки переплетались в незамысловатом танце. Привкус металла во рту… Нет, не вкус — пирсинг. С губ демон плавно перешёл к шее, мочке уха. — Ты — мой, Гера, — тихо, как в тумане прошептал Фабиус на самое ушко полубога. Его голос немного охрип, стал ниже, что только придавала ему шарма. Фабиус кинул его на кровать несколько небрежно, но в его действиях не было безразличия и грубости. Лишь желание, которое с каждой секундой овладевало демоном всё больше. Хотелось всего и сразу я сейчас же, быстрее… Тело горело от нехватки прикосновений и он поспешил избавиться от одежды. От этого Гера замер. Тяжело задышал, жадным и голодным до просящего стона взглядом исследуя каждый сантиметр, каждый изгиб. Их хотелось очертить губами, языком. Приподнявшись, парень потянул Фабиуса за пояс брюк, что тот ещё не успел снять, и опрокинул на себя. Однако он успел сделать хоть что либо, проявить каплю инициативы, ведь демон впился губами в шею. Ожидаемо, но от того лишь более приятно, выбивая новый стон, заставляя судорожно распахивать губы в попытке вдохнуть. Поцелуи спустились ниже и Фабиус очертил языком ореол соска, прежде чем взять его в рот и прикусить. От того Гера выгнулся, прошипел и сжал его волосы в попытке унять дрожь. Мышцы ослабевали сильнее. Мало что удавалось разглядеть и понять, ведь яркие ощущения мелькали перед взором всё чаще. Подняв руку выше, полубог кончиками пальцев очертил форму рогов, слегка потянул, отстраняя Фабиуса от себя, а когда тот потерял бдительность и посмотрел озадаченно, Гера рывком перевернул его на спину, оседлав бёдра. Казалось, на секунду это выбило демона из колеи, заставляя остановиться, посмотреть всё с тем же желанием, но примесью непонимания. — Хочу сменить позу. Дай мне сделать это самому, — пояснил Гера и поцелуями стал спускаться от самой скулы. — Так и бы и сказал… Наконец представилась возможность воплотить желаемое и полубог провёл языком по его ключицами, оставляя на шее игривый укус. В чужих глазах мелькали озорные искры, перебиваемые пеленой возбуждения, потому Фабиус лишь усмехнулся и, пока партнёр отвлёкся, взял в руки смазку. Лубрикант приятно охладил распаленную кожу члена. Демон облегчённо выдохнул, чувствуя от контраста температур волну мурашек. Губы возлюбленного тем временем добрались до паха. От вида члена парня он прикусил губу, сдерживая желание насладиться сразу. Терпел, переламывая прихоти и желая подразнить сильнее. Только вот непонятно кого. Себя или Фабиуса. В любом случае, долго думать не пришлось. Когда головка члена упёрлась в часто сжимающееся от возбуждения колечком мышц, он вздохнул, протяжно простонал и запрокинул голову. Однако несколько раз провёл им межде ягодиц, лишь потом позволяя проникнуть внутрь. Долгожданное растяжение заставило задрожать вновь и с прямой спиной Гера выдержал меньше половину длины. В следующую секунду бёдра ослабли, ноги подкосились, от чего соскользнули по постели и развелись шире, заставляя сесть резко, до основания. Как назло, Фабиус попал по самой чувствительной точке. Гера вскрикнул, резко встав и натягиваясь как струна. Это ощущалось слишком хорошо. Чертовски приятно и правильно. Он почувствовал, как демон оглаживает его бёдра, сначала успокаивающе, но после сжимает в собственнической манере и делает призывной толчок, заставляя вновь сдавленно простоять и начать двигаться. Гера не привыкал долго. Едва он почувствовал ладонь на собственном члене, ускорил темп, понимая, что Фабиус не даст насладиться раньше времени. Это возбуждало, но одновременно с этим раздражало. Его голос заполнил комнату, разливался по ней отголосками, смешиваемыми с тяжёлым дыханием и порой рычанием демона. Тело ощущало всё немного притупленно, будто сквозь плотную оболочку тумана сознания, однако постепенно чувства становились ярче. Этого хватило, чтобы не заметить усталость в ногах от частых движений. Порой он останавливался, ерзал бёдрами, чувствуя Фабиуса глубоко внутри себя и подрагивая от чувства наполненности, растяжения и приятного томного удовольствия. Но потом темп обязательно ускорялся, приобретал новую амплитуду. Гель больше не холодил, а пошло хлюпал от каждого движения и удара кожи о кожу. Но они этого не слышали, будучи поглощенными друг другом и процессом. Мышцы напряглись, когда Фабиус почувствовал, что оба уже близко. Это отражалось в том, как сильно Гера сжимал его в себе. Демон стал двигаться в такт, помогая достичь пика. Руки мертвой хваткой лежали на бёдрах парня. Полубог наклонился, впиваясь в любимые губы финальным поцелуем, и излился в руку партнёра, чувствуя, как приятное тепло разливается внутри. На минуту они оба замерли, стараясь отойти от оргазма и отдышаться. Окончательно расслабившись, Гера аккуратно встал, выдохнув от пустоты внутри, и упал на вторую сторону кровати, прижимаясь к возлюбленному ближе. — Это было… Неожиданно, — из последних сил прошептал полубог, улыбнувшись. — А отнесёшь меня в ванную? Фабиус поднял на него взгляд алых глаза и тихо ответил: — Конечно, любовь моя. С этими словами он поднялся с кровати, а затем поднял на руки парня. Обхватил ладонями за талию сильными руками и в изгибе колен. Как же он был лёгок… Фабиус видел мускулы, нутром чуял силу, но сам полубог был невесом. Пас кончиками пальцев — ванная наполнилась теплой водой. Так же мягко и аккуратно, Фабиус опустил своё сокровище в ванну. — Ты не останешься со мной? — спросил полубог, устраиваясь в ванной. — Нет… — улыбка Фабиуса получилась печальной… — У меня много дел, но я постараюсь освободиться до шести, если не будет форс-мажоров. — Я буду ждать. И всё же, демон позволил себе принять душ и лишь потом покинуть комнату, поцеловав перед этим Геру. Фабиус оделся, вышел, закрыв за собой дверь, бросил последний взгляд в сторону комнаты…

***

Коридоры дворца были окутаны пепельной тишиной. Призрачные отблески алого света от купола душ скользили по чёрному мрамору, отражаясь в отполированных до зеркального блеска витражах. Фабиус шагал уверенно, хотя каждый удар каблуков его тяжёлых ботинок отдавался в тишине гулким эхом. Он был облачён в чёрный плащ, распахнутый на ходу, кожаные штаны облегали стройные ноги, а походку подчёркивали высокие, крепкие сапоги с металлическими пряжками. Он выглядел как воплощение мрака, не нуждающееся в короне, чтобы напомнить, кто теперь хозяин Столицы. Медленно, но верно тьма приживалась в его походке. Не потому, что он хотел быть похожим на отца, — скорее наоборот. Две недели как Дьявол умер. А ранним утром Фабиус поспешил в чужие объятия, которых не хотел отпускать. Горячее тело, спутанные простыни и ощущение лёгкой вины, ведь день только начинался, а он уже позволил себе слабость. Он вырвался оттуда без лишних слов — совет не ждал, совет требовал. Створки двери в малый зал совещаний отворились с лёгким гулом, будто сам камень чувствовал, кого впускает. За столом уже сидели трое. Первым взгляд Фабиуса упал на Левиафана. Он, как всегда, был безупречен: золотой пиджак с вышивкой чёрными нитями, туфли с острым носом, перстни, словно отлитые из солнечного металла, и волосы — длинные, тёмно-русые, с лёгкими серебристыми прядями. Левиафан был воплощением спокойного величия, а глаза — остры, как лезвие, читающее в людях не слова, а суть. Он отвечал за баланс Внутреннего Порядка — точное соблюдение ритуалов, архитектуру магии, инициации и культовые циклы. Рядом, сидя абсолютно неподвижно, словно каменное изваяние, был Вельзевул. Его лицо представляло собой оголённый череп, гладкий и тусклый, без намёка на плоть. Бездонные глазницы сияли чёрным, как будто внутри него не было ничего, кроме вечной пустоты. И всё же казалось, что он видит больше, чем остальные. Вельзевул был гласом народа и тем, кто искренне его любил. Третьим был генерал Викентий — сухощавый, высокий, с лицом, пересечённым шрамами, словно карта былых войн. Он сидел в кресле, будто отлитом для него, заменяя серафима Аббадона. Последний был заключён — ещё по приказу Дьявола — ибо его сила разрушала стены, искажала разум и вводила демонов в очередную войну. Фабиус занял своё место. Пальцы сцепились в замок, локти легли на подлокотники, спина выпрямилась. Он теперь Сатана от и до. Совет начался. Фабиус скользнул взглядом по сидящим. Стол из оникса отражал бледное пламя душевных светильников, установленных в высоких нишах. Из тьмы под капюшоном Вельщевула зияли две бездонные пустоты, и лишь слабо дрожало чёрное пламя в глубине черепа. Левиафан уже раскрыл одну из папок и с деловитой сосредоточенностью просматривал текст. Генерал Викентий хмуро скрестил руки на груди, давая понять, что готов ко всему, но говорить не будет, пока не спросят. — Мне нужен полный отчёт о текущей боеготовности гарнизонов. Времени у нас, как вы понимаете, всё меньше. Поступила информация от Смотрителей Купола — он теряет стабильность. Тяжёлый, низкий голос Вельзевула, будто проросший из самой груди, эхом пробежал по залу: — Народ беспокоится… Но слухов пока мало. Мы контролируем информационные течения. Однако если трещины дадут пульсацию в поверхностные княжества — начнётся паника. — Без стабильности купола, — вставил Левиафан, проведя своим длинным ногтем по воротнику, — мы теряем не только защиту, но и баланс распределения душ. А это уже кризис логистики, торговли, да и просто порядка. Фабиус выдохнул. Он чувствовал напряжение под кожей, в висках, в плечах — как будто мантия на нём стала тяжелее. — Что с обучением новых команд в западных казармах? — спросил он, повернувшись к Викентию. Тот поднял голову. — Готовы девяносто процентов. Остальные — нестабильны. Души не укреплены. Мы в кратчайшие сроки можем собрать авангард, но если дело пойдёт на фронт — потерь не избежать. Фабиус замер. Пламя в нишах чуть дрогнуло. — Мы не допустим фронта, — сказал он тихо, но чётко. — Ни одна душа не должна почувствовать войны. Пока. Молчание длилось несколько долгих ударов сердца. Левиафан, не поднимая глаз от документов, проговорил: — Есть… нестандартное предложение. Укрепить купол за счёт гнилых душ. Временный эффект будет силён — на пике, но нестабилен. Бездна начнёт реагировать, если не кормить её. Мы выиграем дни… но не без последствий. Особенно для тех, кто останется в Столице. В зале воцарилась тишина. Пламя в нишах словно осело, будто и оно внимало.Фабиус медленно выпрямился. — То есть… мы меняем одну угрозу на другую. Купол не рухнет, но начнёт рваться изнутри, а в это время Бездна разверзнется? Вельзевул тихо кивнул с места: — Если прекратить её кормить, она потянется сама… за живым. Но если всё сделано быстро — если жители уйдут — жрать будет почти некого. Кроме него. Он взглянул в сторону Викентия. Все взгляды — вслед. Генерал сжал кулаки. — Аббадона, — поправил демон. — Вы оставляете с ним Черепа… и саму Тьму в открытом контакте? — Аббадон справится, — хрипло проговорил Фабиус. — Он создан для разрушения. Сейчас это — его роль. Он перевёл взгляд на Вельзевула. — Народ согласится на переселение? Вельзевул, как всегда неподвижный, будто костяная статуя, ответил: — Они боятся больше того, что не видят, чем того, что им называют. Скажем — будет война. Скажем, им грозит огонь неба. И они пойдут. Особенно если сказать, что ты — останешься. Фабиус сжал челюсть. — Я не останусь. Я иду в Московию. Вместе с вами. Там нас примет князь Пётр. Жителей Столицы и Пандемониума распределим: часть — в Та-Кемет, часть — в Месопотамию. Ближайшие расколы — запечатать. Мамон скрипнул зубами. — А кто оплатит переселение? — Мы заплатим всем, — отрезал Левиафан, — если выживем. Фабиус наклонился вперёд, опираясь ладонями о тёмное дерево стола. — Всё. Приказы отдать в течение часа. Купол — питаем. Бездна — под контролем. Пока. Переселение — начать сегодня же, — он посмотрел в пустоту зала. — Мы не доживём до завтра, если не сделаем всё сегодня. Ждите меня здесь, я скоро вернусь.

***

Шаги Фабиуса глухо отдавались в каменных переходах, где стены были украшены витражами с изображениями прежних владык. Он не смотрел на них — знал каждого и его историю наизусть: кто пал, кто сгнил от тщеславия, а кто был убит собственным отражением. Сейчас его мысли были не о них. Он пересёк арочный проход и вышел во дворцовый сад. Черные с позолотой листья, усыпавшие дорожки, хрустели под тяжёлыми подошвами. Здесь не было солнца — только мягкий отсвет кровавого купола, струящийся сквозь редкую крону. Воздух был влажным и тёплым, пахнул болотной мятой и металлической сыростью порталов. Фабиус на мгновение замер. Дворец… сад… покой… всё это — его. Но от этого не легче. Прошло пятнадцать дней. Пятнадцать дней, как отец покинул его. Не мог защитить больше. От этого становилось ещё тяжелее, ведь решения нужно принимать самостоятельно. Скоро он достиг подножия башни. Древняя астрономическая обитель, проросшая в сердце дворца, вздымалась в небо, словно коготь, прочертивший кровавый купол. Она хранила то, что было слишком сильным, чтобы умереть, и слишком опасным, чтобы жить среди остальных. Аббадон. Он был другом. Он был братом. Он был чудовищем. Фабиус положил ладонь на рунный замок. Башня отозвалась низким гудением, будто узнав его, хотя Фабиус никогда не виделся с этим серафимом ранее. Камень отступил, открывая винтовую лестницу, уходящую ввысь, туда, где начиналась древняя часть Тёмного мира — место, куда звёзды уже не смотрят. Он шёл туда, где никто не осмелился бы дышать. Он начал подниматься. Тишина давила, а мысли, как завязанные узлы, тянули за нервы. Может ли тот, кто поглотил города, ещё быть услышанным? Может ли тот, кто видел, как рушатся крылья серафимов, дать совет молодому королю? Фабиус не знал ответа. Но он знал другое: без него — он не справится. Вверх… ещё выше. Каждый шаг по лестнице будто тянул Фабиуса не только к вершине башни, но и к грани самого себя. Здесь, над сердцем дворца, время текло иначе: воздух гудел от сосредоточенной силы, а стены дрожали от непроизнесённых слов. Когда он достиг кованой двери, та сама распахнулась — вглубь, во тьму, сотканную из звёзд и пепла. В полумраке было видно только одно: две бездонные глазницы, в которых горели звёзды, как в первозданной ночи. Они не моргали. Не двигались. Просто… смотрели. Аббадон не вставал. Он сидел на троне из расплавленного камня, покрытого сетью рун, будто древняя печать не позволяла ему встать. — Ты пришёл, Владыка, — гулко донёсся голос из глубины его груди. Он не звучал — он давил, будто тяжесть воздуха изменилась. — Поздно. Но всё ещё не слишком. Фабиус остановился на краю освещённого круга. Внутри он был всё тем же — юношей с плащом на плечах и полными боли глазами. Снаружи — королём. — Ответь мне, Аббадон, правильно ли решает совет? Все говорят сразу, всё горит, все требуют. — Значит, слушай меня. И делай. — Аббадон медленно склонил голову. — Купол держится на крови. Но кровь уже не та. Надо гнилое. Падшее. Сломанное. Гнилые души. Много. Быстро. — Гнилые?.. — Фабиус чуть нахмурился. — Из темниц? — Из старых пещер, из забытых глубин, из тех, кто сам молил о забвении. Ты найдёшь их. Левиафан знает. Молчание. — Что ещё? — Людей слишком много в Столице. Они не от мира сего. Пусть вернутся. Пусть растекутся по княжествам. Здесь им нельзя. Здесь — яд. — Распределить… — И запечатать. Расколы. Все, что ведут в сердце. Никто не должен прийти сюда. Даже ты. Позже — особенно. Голос Аббадона стал тише, но от этого только страшнее. — Ты не представляешь, что пробудилось за границей. — Я должен идти в Московию? — Ты должен. Там сильное место. Там не будет удара. Фабиус молчал. Он стоял перед тем, кого боялся весь Тёмный мир. И в этой тьме — чувствовал себя понятным. — Аббадон… — Ты боишься. Это правильно. Только глупцы не боятся. Делай, Владыка. Пока время гниёт, а не мы. Свет в глазницах мигнул. И больше ничего. Теперь Фабиус был уверен.

***

Когда Фабиус вошёл в зал, тяжёлые двери захлопнулись за ним с гулом, напоминающим удар колокола. На месте — трое. Левиафан стоял у магического стекла, просматривая карту потоков энергии. Вельзевул сидел за столом, как всегда безмолвный, череп его головы повернут немного в сторону. Третий — Викентий, нависал над политической картой Темного мира. Фабиус не сел. Он говорил стоя. — Решение принято. Мы усиливаем купол гнилыми душами. Закрываем все порталы в Столицу. Начинаем перераспределение граждан по княжествам. Я лично отправляюсь в Московию, как и планировалось. Пауза. Ни слова. Только скрипнули крылья Левиафана в своем безупречном золоте. — Ты был у него, — проговорил Левиафан, глядя на карту. — Он сказал тебе про гнилых? — Да. — И ты веришь, что Столица выдержит? — Я верю, что без этого она падёт. — Но если Столица всё же не примет приказ? — спросил Викентий. — Люди не захотят уходить. — Они уйдут, — сказал Вельзевул. — Мы отправим их не в изгнание, а в назначение. Со свитами. С провизией. С охраной. Толпа хочет жить. Паника уступит место логике, если будет вестник. Я — вестник. Фабиус кивнул: — Ты объяснишь. Скажешь, что без этого все сгорят. Викентий шагнул от стола: — Я займусь гнилыми. У меня есть списки. Половина в подвалах Чертогов, остальные — в заброшенных тюрьмах юга. — Благодарю за понимание. Левиафан? — Я перепишу схемы. Сдвину узлы. Под новые условия. — Хорошо. С этого момента — ни одной искры за границу. Выводите народ и запечатывайте расколы. Все трое не ответили. Каждый знал, что делать. Уже в дверях Фабиус услышал, как Викентий тихо отдал команду в эфир: — Отряд третьей волны, ко мне. Открываем чертоги. Начинаем чистку и транспортировку. Сквозь гул магических сфер прорывался голос Вельзевула: — Глашатаи к башне. Пусть спускаются. Пять минут — и я говорю. А Левиафан, не оборачиваясь, начал чертить в воздухе новые круги, изменяя судьбу Столицы. Фабиус шёл прочь. И впервые за пятнадцать дней — чувствовал, что это был правильный шаг.

***

Столица изменилась в течение часа. Сперва никто не поверил — слишком много лет всё оставалось стабильным. Но тени на улицах зашевелились. Регулы в синих мантиях прошли сквозь перекрёстки, оставляя после себя клубы фимиама и таблички с новыми маршрутами. По всему городу раздавались то звуки колоколов, то протяжный рог, сигнализирующий о мобилизации. Демоны и низшие, и высшие — все почувствовали смещение тьмы. Что-то началось.

***

Верхний квартал. Дом управляющего Хаэля. — Приказ сверху, — сказал гонец, не глядя в глаза. — Тебе передать триста семей в Костоград. Отчёт — через сутки. — …Каких триста? — Хаэль побледнел, обвёл глазами свой роскошный кабинет. — У меня здесь даже табелей нет! — Разберёшься.

***

Переулки у западной стены. — Мам, мы куда едем? — спросил маленький демон, глядя, как военные маркируют дома кровью, отличая те, в которые никто не должен был вернуться. — В княжество, милый… В княжество, — прошептала женщина. Она не знала, какое.

***

Подворотня у Часовой башни. — Всё, что связано с куполом, перекрыто. Даже торговцы не могут выехать, — злобно бросил один демон другому. — А чего ты хотел? Говорят, сам Сатана поднялся в башню к Аббадону. Если он туда пошёл — значит, дела хреновые. — Слишком хреновые.

***

Канал в районе Сердоледских спусков. — Вон! Смотри! — показал один дозорный другому. — Гнилушки начали перевозить. — Ага… Только ты погляди, как они стонут… — второй попятился от тележки, где привязанный, сгнивший демон раздувался от остатков былой ярости. — Купол кормят. — Купол жрёт.

***

Верхняя лестница Дома Речей. Вельзевул стоял у края балкона. Под ним собралась толпа. Он поднял руку — череп сверкнул на солнце, а затем его голос, грубый, подземный, прорезал день: — Столица не погибнет. Ни один из вас не будет оставлен. Каждый, кто уйдёт, спасёт тех, кто останется. Приказ короля — воля мира. Толпа не закричала. Никто не аплодировал. Но сотни голов склонились в знак принятия. Демоны умели повиноваться. * * * Хранилище Банка Тьмы. Подземные уровни под Столицей. В помещении не было окон. Только золото. Тьма здесь была вязкой, как чёрная нефть, и блестела на гладких полированных стенах. Серафим Мамон стоял в центре, прислонившись к одной из огромных балок, тянущихся по потолку. Его костюм, всегда безупречный, отливал металлом, а манжеты — тяжёлые, как наручники — бренчали едва слышно. Его лицо было гладким, но безжизненным, как маска. Только глаза — тлеющее пламя алчности. — Переселение. Запечатывание. Гнилые души, — прошептал он, и счетоводы замерли. — Всё, что они решили — дорого. Он обернулся к бесформенному демону в углу, чьё тело было исписано символами бухгалтерии и проклятий. — Сколько мы теряем за первые трое суток? — Десять процентов активных ресурсов. Ещё пятнадцать — будут заморожены. Запасы крови, эфирия, пустотных контрактов… — существо говорило сипло, но быстро. Мамон поднял руку. Тишина. — А где они собираются брать плоти для купола? Из обещаний? Никто не ответил. Он медленно поднялся по ступеням, ведущим к верхнему залу банка. С каждым шагом за его спиной гасли светильники. Он заговорил уже вслух, будто кто-то стоял рядом: — Они думают, что страх — лучшая валюта. Думают, что этим можно расплатиться. Но страх не заплатит за перевозку. Не создаст еду. Не убедит демонов, что стоит отдавать кровь ради защиты, а не мести. Он остановился. — Им нужен будет кредит. Большой кредит. А я проценты умею считать.

***

Кабинет Сатаны. Час спустя. Фабиус только что закончил подпись указов. Бумаги на столе были исписаны свежей кровью и чернилами закона. Серафимы давно разошлись, но воздух всё ещё дрожал от энергии их споров. Когда двери распахнулись без объявления, Фабиус понял, кто идёт. Только Мамон так входил — без стука, без поклона, с правом, выкупленным за века управления всеми потоками Тьмы. — Мой король, — сухо произнёс он, не подходя ближе. — Вы подписали смертный приговор казне. Фабиус поднял глаза, не меняя положения. — С чего ты решил, что казна умрёт, Мамон? Мамон подошёл ближе. Его туфли, стучали позолоченными каблуками при каждом шаге. — Ты запечатываешь расколы. Ты распускаешь население по княжествам. Ты усиливаешь купол, который пожирает тонны душ в день, — он заговорил громче. — А порталы закрыты. Экспорт обрезан. Контракты с Землёй обрываются. А теперь скажи мне, Фабиус: из чего ты собираешься платить за войну? — Я не начинал войну, — холодно заметил Сатана. — Я её заканчиваю. — Ты начал её в тот день, когда умер твой отец. — Мамон сжал пальцы. Вокруг треснули золотые кольца. — Его долг перед системой был не меньше, чем перед демонами. А теперь ты хочешь, чтобы я держал казну открытой ради веры в светлое будущее? Фабиус встал. Медленно. Его тень вытянулась до стены. — Мамон… я не прошу. Я приказываю. — Тогда вот тебе мой ответ, — прошипел серафим, подойдя вплотную. — Казна не бесконечна. И лояльность — тоже. Я дам тебе семь дней. За это время ты должен: назначить нового сборщика налогов в княжествах; вернуть на службу хотя бы один портал, пусть даже контрабандный; начать обмен душ с Мраконевьем — там есть хранилища. Ты знаешь, о чём я. Если этого не будет, то я замораживаю финансирование купола. Плевать, что сказал Аббадон. Тишина. Фабиус только кивнул. Без эмоций. Но глаза его горели. Там уже рождался план.

***

Шесть часов вечера. Назначенный час собрания. Зал был наполнен тусклым багровым светом, пробивавшимся сквозь тяжёлые витражи в окнах. Готические арки, исписанные древними клятвами на забытых языках, нависали над собранием. За массивным столом из чёрного обсидиана уже заняли места основные фигуры: Левиафан — в расстёгнутом золотом пиджаке, задумчиво разглядывавший свои ногти; Вельзевул — недвижимая фигура с черепом вместо лица, от которого исходил слабый жар; Мамон — в тёмном сюртуке с цепями банков, перебирающий чётки из монет; генерал Викентий — в чёрном мундире с выжженным гербом армии; князь Владислав — статный, холодный, как сама Валахия; Ноэ — молчаливый, с глазами разного цвета, сжимавший в ладони артефакт в виде глаза. И, конечно, Гера — полубог, силу и энергию которого чувствовали все. Фабиус опять появился последним, в том же чёрном плаще, который не снял с утра. Он молча занял своё место во главе стола. Тишина, будто затягивающаяся пустота, продлилась всего мгновение, прежде чем её разорвал голос Левиафана: — Череп… движется. Наши датчики зафиксировали его на земле. Он не приближается, но и не отступает. Он изучает. — Хватит шёпотов, — пророкотал Викентий. — Если он захочет войти, он войдёт. Мы не сможем его остановить обычными средствами. — Потому я здесь, — тихо, но внятно сказал Гера. Его голос, лишённый пафоса, звучал почти спокойно. — Я — устранитель вселенских ошибок. Череп — не зло. Он — результат. Инструмент, рожденный страхом. Страхом тех, кто не знал, как иначе выжить. Его нельзя убить, потому что он никогда не рождался. Он был создан. — И что ты предлагаешь? — Мамон поднял бровь. — Закрыть счёт в банке его творцов? Гера проигнорировал насмешку. Он повернулся к Фабиусу. — Мне нужно понять: откуда родилось ваше зло. Не Череп, а вы. Ваш Тёмный мир. Что делает вас тёмными? Фабиус молчал. Вельзевул зашевелился. — Мы не рождены злыми. Говоря твоим языком, мы — последствия. Мир отрёкся от части себя, отверг, изгнал — и вот мы. Левиафан кивнул, глядя на Геру: — Мы — не результат ошибки. Мы — цена равновесия. Свет вытесняет Тьму, но она не исчезает. Мы — её законное отражение. — Тогда Череп может быть не просто угрозой, — продолжил Гера. — Он может быть… инструментом баланса. Или искрой нового начала. И если он вас уничтожит — возможно, это будет честный результат. — Ты, человек, играешь с опасными словами, — процедил Мамон. — То, что ты не из нас — ещё не значит, что ты выше. Гера слегка улыбнулся — устало, даже по-человечески: — Я не выше. Я просто был там, где такие как Череп создавались… и умирали. Но один из них всё же выжил. Этот — первый, кто ищет не цель, а смысл. Если он найдёт его в вас — он решит, что делать. Молчание повисло тяжёлым облаком. Ноэ посмотрел на Фабиуса. — Мы не можем позволить ему просто наблюдать. Он изучает не ради интереса. Он ждёт слабости. Князь Владислав, до того не проронивший ни слова, наконец заговорил: — В Валахии мы знаем: нельзя спорить с тем, кто за пределами судьбы. С ним можно только вести игру. И делать первый ход. Фабиус поднялся. Его голос был негромким, но каждый услышал. — Тогда пусть это будет наш первый ход. Мы не позволим Черепу выбрать момент. Мы сами определим, что он увидит. Он перевёл взгляд на Геру: — Помоги мне понять, как убить то, что не рождалось. И сцена погрузилась в полумрак. Решения ещё не были приняты, но первый круг вопросов замкнулся. Все взгляды были прикованы к Гере. Даже Мамон, обычно отвлекающийся на пересчёт цифр и потоков из казны, теперь пристально всматривался в лицо человека. Левиафан медленно скрестил руки на груди, а Вельзевул едва заметно наклонил голову, будто мертвенный череп прислушивался к эхам воспоминаний. — Как? — нарушил тишину генерал Викентий. — Как ты, человек, сдержал то, что могло бы обратить вселенные в пыль? Гера выдохнул. Его глаза, обычно устремлённые в сторону, теперь встретились со взглядом Фабиуса. — Давайте начнём с того, что я сам не человек. Я египетский полубог, благословенный Великой Маат. Моя цель — справедливость и устранение ошибок, коих в Мультивселенной много… Череп был оружием. Созданный на границе вселенных в условиях, где понятия о душе не существует. Он не питался злом. Он был математикой. Его тело — сверхплотная броня, каждая её пластина живая, обучающаяся. Его разум — из симфонии мёртвых языков, сшитых в цифровом аду. Он не понимал страха. Не чувствовал боли. Он замолчал на мгновение. — Я заманили его в мнимую реальность. Искусственно созданный слой, между мыслями и временем. Мир-паутину. Там он не мог использовать силу напрямую. Только анализировать. Череп поверил, что это очередной фронт. Но я сделал этот мир бесконечным отражением себя. И запер его в зеркале. — Ты хочешь сказать… — начал Левиафан. — …что Череп был заточён в иллюзии? — Нет, — поправил Гера. — Он был заточён в правде. В правде, которую не мог понять. Фабиус нахмурился: — И сколько это продлилось? — Семь тысяч оборотов. Затем система начала рушиться. Череп научился… сомневаться. Это разрушило отражение. И он вырвался. Вельзевул заговорил, его голос будто раскаты грома из груди: — Ты принёс с собой остатки той технологии? — Нет. Всё, что я мог — унес в себе. Череп — не просто угроза. Он символ. Ошибка, допущенная в попытке победить хаос. А значит… Он наш брат. — Ты сравниваешь нас с ним? — прошипел Мамон. — Тварь из железа с теми, кто родился в крови? — Я говорю, что у вас больше общего, чем вы думаете, — холодно ответил Гера. Князь Владислав, до того молчаливый, вкрадчиво произнёс: — И всё же он представляет угрозу. Что ты предлагаешь? Гера посмотрел на Фабиуса. — Мне нужно увидеть Тьму. Я должен узнать, что она представляет из себя прежде, чем сделать вывод и принять решение, которое не потребует жертв. — Или потребует всех нас, — пробормотал Ноэ, впервые заговорив. — Слушай, — подал голос Владислав, небрежно кинув в руки Геры кусочек тьмы. Самая настоящая. Первозданная. Из которой соткан весь Тёмный мир, которая так разнообразна в своём воплощении. Гера потянулся, к ней рукой и тут же убрал. Настолько она была холодна. Её тонкие и вязкие щупальца тянулись к хозяину. Казалось, при желании, она могла растянуться на весь зал. В конце концов тьма впиталась в кожу князя Владислава. Он принял её, как свою, а она растворилась в нём. — Ощутил что-то? — спросил Левиафан. — Да… — Гера откинулся на спинку кресла, размышляя. — Глубина… Чувства? — Не все демоны способны её познать, — ответил Владислав. — Глубина чувства… Каждого из всевозможных. Да что уж каждого? Ты попробуй хоть одно почувствуй Тьма сама выбирает кому поддаться. Даже я не знаю, чем заслужил её милость — она не говорит. — Нет, нет, подожди… Тьма. Нечто знакомое… Её можно встретить в людях? — Не будь в них Тьмы, они бы не были людьми. — Но там Тьма не одна, да? — В их душах равное количество как Тьмы, так и Света. Возможно, поэтому она показалась тебе знакомой. Ты почувствовал в ней человеческое… — Если в Черепе нет ничего человеческого, получается, что он… — Либо создание ангелов, — продолжил Вельзевул. — Либо не спеши с выводами, малец. Гера задумался, наблюдая как Мамон сосредоточенно перебирает свои чётки. — У меня есть мысль, но для начала я хочу узнать, что вы решили делать с этим сами…

***

Восточная галерея дворца. Вечер. Погасший свет дня прятался за стеклянным куполом. Внизу — беспокойные сады столицы, наверху — алые отблески от затянутого купола. Здесь, вдали от зала, Фабиус позволил себе слабость и иногда просто молчать. Левиафан стоял, опершись на каменный балкон, с бокалом красного вина. Его золотой пиджак слегка расстёгнут, волосы, как всегда, в лёгком беспорядке. Когда шаги Фабиуса приблизились, он не обернулся. Леви покинул совет ровно тогда, когда начинали наваливаться страсти. — Мамон кричал? — Громко, — Фабиус остановился рядом, не глядя в лицо. — Долго и с цифрами. — Всегда считал, что в его венах течёт расплавленное золото, а не кровь. — Ты знаешь, что он поставил условия… — Фабиус говорил спокойно, но в голосе тянулась нить усталости. — Дай мне слово, что если всё пойдёт не по плану, ты не позволишь ему закрыть купол. — А ты дай мне слово, что не умрёшь от усталости раньше, чем мы победим, — мягко сказал Левиафан и всё же взглянул на него. Взгляд был острым. — Ты должен быть другим, Фаби. Более упрямым. Более яростным. — Я сын Дьявола, Леви, а не его замена, — Фабиус опёрся на перила. — У меня нет права на ярость. — Он не просил тебя быть им. Он хотел, чтобы ты был лучше. И ты можешь быть. Фабиус впервые усмехнулся. — Ты всегда был его голосом совести. — А ты — его болью, — Левиафан поставил бокал. — Мы оба дети его тени, но только ты теперь стоишь в её центре. Поэтому слушай: я не дам Мамону закрыть купол. Но ты должен понять, что он не враг. Он просто боится пустоты. — Я тоже. Но пустота, Лев, уже здесь. В виде Тьмы, в виде Черепа, в виде Бездны. Левиафан опустил глаза и молча кивнул. — Тогда мы начнём с Мраконевья. У них ещё есть запасы душ за счёт России. А ты… — он посмотрел прямо — …отдохни хотя бы пару часов. Мы не можем позволить тебе сгореть раньше времени. Фабиус слабо кивнул. — Только если ты пообещаешь, что будешь рядом. Мне всегда казалось, что с тобой даже Небытие кажется местом обитаемым. Тишина между ними повисла плотная, как камень. Но потом Фабиус выдохнул. — Ты помнишь, как он учил нас резать яблоки? Левиафан усмехнулся, но без радости. — Ты имеешь в виду, когда ты кинул в него нож, а он только сказал: «Не целься в сердце, оно тебе ещё пригодится»? Фабиус хмыкнул. — Он тогда сказал: «Ты должен знать, как разрезать что-то живое — аккуратно. Слишком глубоко — умрёт. Слишком мелко — не откроется». А потом дал мне сердцевину яблока. Символически, конечно… — А мне — символическую дисциплину, — Левиафан опёрся на перила. — Помнишь, как я прятал тебя в подвалах? После того, как ты сбежал с уроков тактики? — Помню. Левиафан кивнул. Его голос был тише: — Я боялся, что он выжжет из тебя всё живое. — Он бы и он выжжег. Но ты оставил огарок… — Фабиус посмотрел в небо, в котором отражались капли чёрного дождя. — Я думаю, ты был мне братом раньше, чем он стал мне отцом. — Ты был мне братом всегда. С нашей первой встречи. Молчание. Только ритм города и едва слышные шорохи крыльев над куполом. — Леви… — Фабиус говорил осторожно, будто ломая кость. — Ты не хочешь занять его место? Левиафан посмотрел на него долгим взглядом. — Нет. Но я не дам тебе умереть на этом месте в одиночестве. — Тогда оставайся рядом, — тихо сказал Фабиус. — Мне нужен ты. Не Аббадон, не Вельзевул. Ты. Левиафан склонил голову, а затем выпрямился, уже как стратег, не брат. — Что ты думаешь делать? — Аббадон просил распределить население Столицы по княжествам. Я согласен. Здесь слишком плотно. Бездна будет расти слишком быстро и мы уже не сможем её остновить. Мы больше не отрезаны от внешнего мира. Пандемониум — приоритет. Оно ближе всех к расколу. Надо укрепить его первым. Левиафан провёл рукой по подбородку, задумавшись. — Перебросим туда часть гвардии. Но воины боятся ехать в край, где ночи пахнут ржавчиной и кровью. Нужен приказ, и нужен кто-то из нас. — Я поеду, — Фабиус смотрел прямо. — На моей спине имя отца. Я должен там быть. Левиафан чуть скривился. — Это опасно. Езжай сразу в Мраконевье, будешь жив. — Я буду не один. Возьму Викентия. Левиафан кивнул. — Хорошо. Я займусь перемещением беженцев. Открою резиденции князей. Подгоню караваны, приготовлю инвентарь. Мы переведём жителей партиями — начиная с тех, чья аура трескается. Фабиус тяжело выдохнул: — Мамон не даст золото. Нам нужно будет действовать быстро. Через частные хранилища, подконтрольные Ордену. Придётся договориться с Илатэями. — Я поговорю с ними, — Левиафан смотрел теперь сурово. — Они не могут не согласиться. Фабиус кивнул, чуть приподняв уголки губ, но радость не пришла. — Если всё рухнет — мы не построим заново. Если удержим — выживем. Значит, удержим. — Как учил он, — Левиафан тихо усмехнулся. — «Если твой мир рушится — держи хотя бы дверь, чтобы из него все вышли». Они помолчали, и Фабиус коротко бросил: — Иду к Викентию. Пусть готовит охрану. Мы выезжаем на рассвете. — А я займусь Мраконевьем. — Леви… — Да? — Спасибо за уроки. Тогда… И сейчас.

***

Каменные коридоры дворца пустели к ночи. Витражи тускнели, зажигались фонари на улицах, а под сводами раздавался только отдалённый плеск фонтанов в центральном саду. Фабиус шагал неспешно — сдержанный, уставший. Черные волосы растрепались, слиплись от влажного воздуха и пепла, поднимающегося с западного плаца. Плащ висел тяжело, напитанный запахами улиц: гарью, ладаном, страхом. Он сбросил его прямо на кресло у входа. Сапоги глухо стукнули о мрамор, когда он скинул их ногой. В зеркале напротив промелькнул чужой — глаза отца, губы матери, тень Дьявола в щеке. Он не задержался, прошёл вглубь своих покоев, зашёл в умывальню. Там был полумрак, вода капала в каменную чашу, наполняя пространство прохладой. Фабиус наклонился, плеснул себе в лицо, потом ещё раз. Он снял рубашку, оголив тело нетронутое ни одним оружием, без единого шрама, даже без родинок — совершенное. Он не мог позволить себе усталость, но позволил паузу. Потом — снова шаг. Он накинул тонкий, почти прозрачный халат, обвязал талию и вышел в коридор. Шёл уже босиком — не хотел слышать собственные шаги. Ночь в Столице была не черной, а багровой, и каждый факел будто следил за ним. Дверь, путь к которой выучен наизусть, почти не скрипнула, когда он вошёл. Воздух там был другим — тёплым, тихим, с лёгким запахом ладана и розового масла. Светильник бросал тени на простыни и плечо мужчины, лежавшего на боку, лицом к стене. Фабиус подошёл молча, сел рядом, смотрел. — Вернулся? — спросил тот, не поворачиваясь. — Как видишь, — отозвался Фабиус, и его голос был мягче, чем за весь день. — Ты весь в прахе. — Он повсюду. Фабиус лёг рядом, не касаясь — сначала. А потом всё-таки дотронулся — до руки, до бедра. Осторожно, будто спрашивал разрешения остаться. — Нам нужно будет уехать, — прошептал он в ночь. — Возможно, надолго. — Я знаю. Всё же ждал тебя. Я обещал. И в этой тишине, без трона, без серафимов, без куполов и войны, Фабиус позволил себе забыться. Хоть на мгновение. Пока не рассветёт. Гера лежал рядом — нежный, молчаливый, с растрёпанными волосами, запахом дивных трав и цветов на коже. Его спина — точно так же безупречна, но сколько шрамов впитала в себя эта кожа… Он был холоден, как бывает холодна сталь, выточенная из боли. Фабиус смотрел на него, медленно провёл пальцами вдоль лопатки, до изгиба талии. Сердце билось быстро — всё, чего он не мог позволить себе при других, выплёскивалось здесь, в этой комнате, в этом теле. — Скажи, — шепнул он. — Когда я прикасаюсь к тебе, ты хоть на мгновение думаешь обо мне? Полубог не ответил сразу. Он перевёл взгляд на потолок, потом — на Фабиуса. Его глаза были серы, как пепел, витающий над Бездной. — Я думаю, — сказал он. — Что это помогает мне забыть о своих обязанностях… Фабиус сжал челюсть. Боль резанула, но он склонился ближе, прижался губами к его шее, вдохнул запах. Живой. Приятный. Не его. — Этого мало, — выдохнул он. — Мне нужно, чтобы ты чувствовал. — А мне нужно, чтобы ты целовал, — коротко бросил тот, поднимая руку и проводя по волосам Фабиуса. — Ты приходишь сюда не за любовью. За покоем. За притворством, которое тебя не рвёт на части. Фабиус поднялся, сел, всматриваясь в него. В полумраке комнаты тень от его крыльев расползалась по стенам, как чума. — Нет, — прошептал он. — Я прихожу сюда, потому что не могу не приходить. Он склонился над ним, губы требовательно нашли губы, жест жестокий, голодный. Тот ответил — почти равнодушно, но не сдержанно. Он действительно видел в нём развлечение. Тем не менее, этого было достаточно, чтобы внутри Фабиуса что-то взорвалось — жар, костры, забытое дыхание. Пальцы сжали запястья, кожа обжигала, дыхание сбилось. Он хотел раствориться в этом, даже если один. Даже если снова уйдёт, как всегда, один. Позже, когда тот отвернулся к стене и уже почти спал, Фабиус смотрел в потолок. Ночь мерцала за окном, алые отблески бегали по потолку, как клятвы, которых он не сможет сдержать. — Ты всё равно останешься, — прошептал он в полутьме. — Даже если не хочешь. Он не знал, кому это говорил — ему или себе. Но сжал руку парня и не отпускал до утра.