Hey, Coop

***

— Тише. Он её затыкает ещё даже прежде чем Люси успевает задать свой вопрос. Она приоткрывает губы, выдыхает, но слово так и не покидает её рта. Куп не даёт ей ничего сказать одним взглядом и наклоном головы вперёд — а ведь Люси всего лишь хотела спросить, нравится ли ему танцевать. То, что он хорошо умел это делать, нужды узнавать не было. Куп вёл в этом танце. Медленно. Глядя Люси прямо в глаза. Он затыкал её, чтобы она не разрушила магию момента. Не помешала ему воскресить в памяти воспоминания, а в душе хоть какие-то чувства, которые могли родиться из танца с молодой девушкой в вечерней Пустоши. Люси эта песня не знакома. Но она догадывается, что та происходит из далекого прошлого Купера. Господи, она столько о нем ещё не знает…какой он был, сколько боли он пережил, раз стал таким. Что же с ним точно случилось. У Люси вопросы висят на самом кончике языка, как тяжелая гиря, но она терпит их вес. И не даёт ему сорваться. Она смотрит восхищенными детскими глазами Купу в лицо. В его глаза. Он тяжело медленно понуро выдыхает через то отверстие, где должен был быть нос. Не боится. Девчонка его не страшится и, более того, его стремная рожа ей даже нравится. Это был какой-то парадокс. Как в одной там древней сказке — Красавица и Чудовище. Люси и вправду была красивой. Куп все чаще думал о ней в белом общем убежищном платье в день её свадьбы и вообще все чаще думал о ней. Это был нехороший знак. Но не допускать в свою голову своего попутчика, которого приходилось за собой вести, — по своим собственным соображениям совести, от которой у Купа остался лишь тонкий прожженный пласт, как от его кожи, — было тяжело. У Купа не был ленивый мозг, еле ворочающийся в черепушке. У него был мозг охотника. И он исподволь анализировал любые близ лежащие цели. Люси ведь тоже ею когда-то была, так что думать о ней становится не так уж и зазорно. Куп поднимает её руку вверх и крутит над её головой. Саму Люси просто кружит вокруг её оси. Она со смехом и удивлёнными ахами оказывается вновь лицом к лицу с ним, и Куп снова берётся вести. — Да, я любил танцевать, — отвечает он на её не заданный вопрос. — И да, я хорошо умел и умею. Люси кивает. Куп избавляет её от надобности начинать разговор и засыпать его тонной вопросов. Она едва не лезет к нему в рот, и он легко может её «укусить» за такую детскую любознательность. Но Купу почему-то не хочется. Он вздыхает. Продолжает сам. — Когда мы с Барб ещё жили вместе, мы часто…танцевали по вечерам у нас дома. — Барб, это твоя…жена, да? Люси слишком участливая. Слишком искренняя, и Куп задаётся вопросом, когда Пустошь из неё окончательно это искоренит. Можно было считать дни. А можно недели. Смотря, насколько её хватит, как и её уже запятнанного энтузиазма. Куп ставил на то, что его остатки умрут вместе с её отцом, которого Люси, скорее всего, после всей полученной правды застрелит. Куп не будет избавлять её от собственной арки «преображения», которую прошел в свое время он сам. Они слишком похожи в этой утопической наивности, которая была раньше и в нем самом. И это сходство невольно хотелось искоренить. Потому что это была закономерность — лишаться на поверхности всего лучшего в себе. — Да, верно. — Куп холоден и отстранен в своих излияниях. — Она у меня тоже любила танцевать. И больше он ничего не говорит. Только прижимается щекой к её макушке, прикрывая глаза. Вспоминает Барб. Её запах. Но осознает, что это все было уже далеко. История минувших дней. В его руках была Люси Маклин, убеженка из Убежища 33, которая раньше ни с кем толком не танцевала, кроме своего отца и неудавшегося мужа. Люси дрожит от интимности этого прикосновения. В объятиях Купа иначе и не бывает — может, его жена и испытывала безусловную нежность к нему, но в Люси были разделены трепет со страхом напополам. Она боялась его и хотела его узнать. Она тянулась к нему, понимая, что это неправильно. И, тем не менее, не могла остановиться лететь к пламени. Куп, ощущая её дрожь под пальцами, приоткрывает лениво глаза. И скользит ладонями по её плечам, стараясь то ли успокоить, то ли подбодрить… Люси не знает. Он заглядывает ей молча в глаза, пока его радужка отражает свет единственной работающей на все заброшенное кафе с мороженым лампы. Та мигает, как в страшных фильмах. Как в той больнице, куда она отводила, полагаясь на одну лишь удачу, Максимуса. Но стены здесь, потрескавшиеся, облупившиеся, по-детски цветные. Красно-белая мозаика вызывает желание остаться или прийти ещё хотя бы один раз. Музыкальный аппарат подсвечивается, пока играет, и Люси кажется, встреться они с Купом два века назад здесь же, когда в этом месте не было все мертво, они бы обязательно влюбились друг в друга. За себя Люси могла отвечать наверняка.