Kitty Go!

Гон не думал, что Хисока так скоро решится оставить их с Киллуа без присмотра, и это немного застает его врасплох. — Мне нужно уехать, — говорит Хисока, как только выходит из ванной, чтобы захватить сменную одежду. — Постараюсь вернуться как можно скорее, а пока вам придётся следовать правилам, хорошо? Наверное, Гону стоило напрячься, встревожиться, но всё, о чем он мог думать, пока выслушивал наставления — это возможность побыть с Киллуа наедине. Гон провожает Хисоку с легким волнением на грани предвкушения и обещает отписываться по таймеру. Конечно, ему не раз напоминают, что делать в случае нападения, почему им не стоит шуметь и выходить наружу, но это даже на секунду не пугает, как могло напугать раньше. В этот раз о незваных гостях-злодеях он думает в последнюю очередь, в голове лишь радостно крутится одна мысль. Сегодня он сможет провести время с Киллуа. Когда Гон только привёл его в дом, угрозы со стороны Иллуми были такими реалистичными и устрашающими, что ему даже на секунду не удавалось представить ситуацию, в которой всё разрешится мирно. Но теперь всё иначе, сейчас Киллуа ведет менее напряжённо, особенно когда они с Гоном остаются вдвоем. Ему не обязательно безвылазно сидеть в кладовой, он может спокойно передвигаться по их небольшому номеру. Кажется, после ежедневных предложений поесть за общим столом он понемногу привыкает к тому, что здесь для него всегда найдётся место. Пусть он и проглатывает всю еду в спешке и старается забиться подальше, видно, что ему становится легче находиться рядом с Гоном и его человеком. Киллуа наконец начинает идти на контакт. — Хочешь поиграть? — спрашивает Гон сразу после того, как Хисока закрывает дверь на ключ. — Наверное, позже, — сдержанно отвечает Киллуа, переводя взгляд с щели в жалюзи на его лицо. Он сидит у изголовья кровати, поджав под себя ноги и немного сутулясь, будто хочет занимать как можно меньше пространства. Гон тихо вздыхает. Это не прямой отказ, и, возможно, Киллуа и правда согласится позже. Но между рёбрами мимолетно что-то сжимается. Он напоминает себе о словах Хисоки: Киллуа пришлось несладко, не стоит слишком часто ему навязываться или же трогать его без спроса. Надо дать ему время и не обижаться, если он ведёт себя холодно. — Я могу что-то рассказать, — Гон возвращается на их с Хисокой кровать и перебирает варианты, чем можно увлечь Киллуа. — Мы можем посмотреть телевизор, или почитать, или… — Если честно, мне очень хочется поспать, — у Киллуа дёргается уголок рта, будто он не решается полноценно улыбнуться. — О… — выдает Гон и, стараясь скрыть легкое разочарование, улыбается так широко, словно делает это за них двоих. — Хорошо! Я буду тише. Он решает не уточнять, почему Киллуа так устал, хотя на часах ещё даже нет двенадцати. За последние дни Гон несколько раз вставал в ванную ночью, и каждый раз дыхание Киллуа было поверхностным. Может быть, ему сложно засыпать в новых местах или же причина в чем-то другом. Но в этот раз он отворачивается к стене, перекинув хвост через талию, и почти сразу его тело расслабляется, а дыхание выравнивается. Это не то, чего Гон ожидал от этого дня, но спустя пару минут он тянется за своим рюкзаком. Ему есть чем заняться в одиночку, даже если на улицу выходить нельзя. Хисока позаботился о том, чтобы он не скучал в такие моменты, и ещё давно научил его, как можно развлечь себя. Среди его личных вещей лежат несколько тонких книжек, папка бумаги для оригами, карандаши, а также яркие игральные карты, из которых можно построить башню или просто потренировать пальцы, тасуя их в руках разными способами. К моменту, когда Киллуа просыпается, Гон успевает переделать кучу вещей. Сложить немного кривую, но смешную лисицу из бумаги, нарисовать чайку, разогреть в микроволновке готовый обед (из которого Хисока заранее достал куски картошки), ответить на звонок в ванной, а ещё прочитать целый рассказ из сборника, подчёркивая незнакомые слова карандашом. Он так погружается в чтение, водя пальцем по бумаге, что не сразу замечает чужой пристальный взгляд. Киллуа бесшумно повернулся и теперь внимательно наблюдает за ним. Кажется, он выглядит более расслабленным и отдохнувшим, чем утром. — Он скоро вернётся? — тихо спрашивает Киллуа, когда Гон улыбается ему. — Не знаю. У него дела, — говорит Гон, сползая на край кровати. Неожиданно его осеняет, и рука сама тянется к бумажной поделке. — О! Это тебе! Киллуа с непониманием смотрит на оригами в его руке, но всё же садится и протягивает пушистую ладонь в ответ. — Что это? — спрашивает он, осторожно вертя зверюшку с нарисованной мордочкой. — Лиса. Это ори-га-ми. Игрушка из бумаги, — гордо говорит Гон, и Киллуа наконец слабо улыбается. — Я знаю, что такое оригами, — отвечает он и добавляет со смешком: — Спасибо. Даже от такой маленькой благодарности в груди теплеет, кончики ушей взбудораженно подрагивают. Это звучит искренне. Не как обычно, когда Киллуа с одной и той же интонацией благодарит Хисоку за еду, уткнувшись взглядом в тарелку. — Ты что-то читаешь? — спрашивает Киллуа, кивая в сторону его книжки. Гон с готовностью показывает красочную обложку, и Киллуа удивленно вскидывает брови. — Сказки и мифы разных народов? — Ага! А тебе такое нравится? — Гон придвигается поближе и откладывает сборник в сторону; книжка раскрывается на красочной иллюстрации с волком. — Ну, — Киллуа продолжает осторожно крутить в руке бумажного зверька. — Не в таком упрощённом издании, конечно, но мне попадался интересный фольклор, так что да. Например, легенды и предания Какина или сказания острова Зебил. О, и ещё целое собрание сочинений Дона Фрикса о мифологии тринадцатого века. — Ох, — выдыхает Гон, лихорадочно перебирая в голове созвучные слова, но тщетно. — Я… пока такое не читал, — признается он и сразу же натягивает беспечную улыбку, кивая на оригами в руках Киллуа. — Хочешь покажу, как делать такое? В этот раз Киллуа не отказывается и даже перелезает к нему на кровать после приглашения. Сидя так близко к нему, Гону меньше всего хочется ударить в грязь лицом, и он старается складывать бумажный квадрат как можно более тщательно. — Вот так, вот сюда и… Готово! — он дорисовывает карандашом мордочку второй лисицы, и Киллуа фыркает, в нетерпении сминая покрывало ладонью. Следующую фигурку они делают вместе — Киллуа складывает бумагу, а Гон, сидя с ним почти плечом к плечу, водит подстриженным коготком по линии сгибов. Хотя это первая попытка, фигурка у Киллуа выходит немного ровнее, чем у него, и это удивляет. Не расстраивает, нет — Хисока не раз успокаивал его, что с такими плотными подушечками на пальцах и без опыта в детстве, такие вещи могут даваться ему немного сложнее. Наверное, Киллуа просто чаще работал руками с мелкими вещами! — Здорово, да? — спрашивает Гон, следя за чужой улыбкой, которая на глазах расцветает из робкой в более уверенную, расслабленную. Киллуа и правда ведет себя гораздо спокойнее, пока они наедине. — Здорово, — эхом вторит он и, повернув голову, спрашивает: — А какие-нибудь другие схемы ты знаешь? И Гон показывает ему всё, чему его успел научить Хисока: корабль, бабочек, объёмные маленькие звезды и самолёт, который они со смехом запускают в противоположный конец комнаты. Несколько раз приходится переделать запутанные складки, но наконец самолёт перестаёт падать на полпути к углу с мини-баром. Когда бумага заканчивается, Гон разогревает вторую порцию еды для Киллуа, а после наконец уговаривает его посмотреть что-нибудь по телевизору, и они вместе перемещаются на диван. Это уже ощущается так естественно, словно Киллуа и не шарахался от него ещё пару дней назад, стоило Гону слишком быстро подойти к нему. — Ты что-то специальное ищешь? — спрашивает Киллуа, пока на экране мелькают каналы. — Да, там про животных и людей, — кивает Гон, сосредоточенно перелистывая новостные сводки и странные передачи. — А вот там, кажется, было что-то интересное, — хвост Киллуа дёргается, шурша на синтетической обивке дивана. Гон поворачивается к нему, сжимая пульт покрепче. — Другие не стоит смотреть. Хисока просил не делать так больше, — неловко замечает он и видит, как глаза Киллуа мрачнеют на долю секунды. Но в тот же момент нужный канал наконец выходит на экран, и их внимание переключается на яркие краски и непривычные звуки. Это передача об иностранном фестивале, традиционной музыке, броских нарядах и обычаях, о которых Гон ещё никогда не слышал. Пусть это всего лишь запись на маленьком дешевом экране, сейчас, пока им нельзя выходить наружу, это настоящее окошко в большой мир. Боковым зрением Гон следит за реакцией Киллуа. Пусть тот и смотрит не с таким детским восторгом, с каким смотрел Гон, когда Хисока только познакомил его с этими передачами, он явно заворожен. Его зрачки расширяются, когда на экране показывают пёстрый город с высоты полёта, и Гон разворачивается к нему. — Ты бы хотел туда поехать? — спрашивает он, подаваясь вперёд, и Киллуа почти не отшатывается в этот раз. — Или куда-то ещё? — Сомневаюсь, что это вообще возможно, — отвечает Киллуа с небольшой задержкой и кривит губы. — Можно! — спорит Гон. — Гон, это не для нас, мы же с тобой… — начинает Киллуа с напряжённым лицом, но Гон перебивает его. — Хисока показал мне много новых мест. А теперь ты с нами! И ты тоже сможешь всё посмотреть… сам. Нет, мы вместе посмотрим, обещаю! — с энтузиазмом заверяет он, тщательно подбирая слова, чтобы его точно поняли и поверили. И, кажется, это работает. Пусть Киллуа и продолжает смотреть на него с неверящим выражением лица, в глазах у него загораются искорки. Гону хочется сделать всё, что в его силах, чтобы показать своему новому другу как можно больше. Как когда-то сделал для него Хисока.

***

Хисока возвращается в номер уже заполночь на удивление довольным, хотя и очевидно вымотанным. Лишь на долю секунды он меняется в лице — почти скалится — перед тем как поднять спящего Гона на руки. От взгляда по спине бегут мурашки. Словно Киллуа нельзя было сидеть так близко к Гону. Если верить словам Иллуми, Хисока жуткий собственник и готов загрызть человека за посягательство на свои вещи. И в такие моменты кажется, что абсолютно все претензии Иллуми к странному поведению подчиненного были обоснованными. Хисока почти не говорит с ним, лишь уточняет, успел ли он поесть и почистить зубы. В этом есть что-то сюрреалистичное — контроль под видом заботы от нового человека. Каждый день он умудряется делать что-то, что вгоняет Киллуа в ступор. Даже на следующее утро происходит нечто странное прежде, чем он успевает встать с постели. Из-за горизонта только начинают пробиваться первые рассветные лучи, но в их крошечном номере по-прежнему темно. Киллуа в целом непривычны маленькие помещения, даже дом Хисоки по размерам едва ли был больше вместе взятых кабинета и комнаты Иллуми, и это если не вспоминать о большом зале и длинных коридорах с уймой дверей. Но то пространство было таким давящим, казалось, что это лабиринт без выхода, в который его поместили против собственной воли. Сколько бы ты не бежал, ничего нового уже не увидеть. Здесь совсем по-другому. Их номер настолько миниатюрный, что с его кровати у окна легко можно осмотреть всё, что находится в этой комнате. Так Киллуа поворачивает голову в сторону соседней постели, на которой Хисока уснул вместе с Гоном. Только сейчас он, очевидно, не спит. Видно, как Хисока полусидит на кровати, заслоняя широкой спиной своего гибрида. Он говорит ему что-то мягким и вкрадчивым шёпотом, но у Киллуа не получается разобрать слов. Слышно, как Гон шмыгает носом в перерывах между словами Хисоки, скрипят старые доски, большая фигура склоняется ниже и раздаётся странный звук… Что-то близкое к чавканью желейным десертом, который Гон однажды ел при нём. А затем Хисока поднимается с кровати и идёт на кухню. Киллуа кажется, что ему не стоило видеть эту сцену. Гон продолжает спокойно дремать до тех пор, пока окончательно не восходит солнце, и Киллуа не покидает постели до этого времени. Он просто не представляет, что делать в его отсутствие, как себя поведёт Хисока с ним, если где-то поблизости не окажется Гона. С момента, как они уехали из дома и стали кочевать по мотелям, Киллуа каждый день приглашают вместе разделить еду. Так происходит и в этот раз. Ему пододвигают личную порцию омлета, и Киллуа исподлобья наблюдает за другим гибридом и его хозяином, пока осторожно пробует еду. За столом не происходит ничего необычного, Хисока последние дни действительно гораздо более доброжелателен, часто шутит, улыбается и почти не хмурит брови. Но даже такое видимое спокойствие не даёт Киллуа расслабиться окончательно. Хисока даже в помещении продолжает носить цветастые вещи, буквально вся его одежда кричит Киллуа об угрозе, словно взывает к какому-то древнему инстинкту, который вопит где-то в душе: “Такая яркая расцветка — яд, опасность”. От подобного стоит держаться подальше. Но как это сделать, если им постоянно приходится делить одно пространство?.. Хуже вырвиглазно ярких вещей только открытая одежда, которая показывает больше, чем Киллуа хотелось бы видеть. По утрам и перед сном Хисока часто носит майки на лямках, из-за которых полностью видно руки — мощные мышцы, которые перекатываются под кожей при движении. Он сильный, в отличной физической форме и наверняка может причинить огромную боль одним лишь ударом. В тусклом освещении лампочек и в утренних лучах солнца на его коже выделяется едва заметный узор из шрамов, который переходит с плеч ниже на спину. Ему пришлось несладко, все эти следы явно появились не за один раз и весьма болезненно заживали, и, наверное, Киллуа мог бы даже ему посочувствовать. Вот только он прекрасно знает, откуда взялась часть этих шрамов. Сложно сосчитать, сколько раз при нём Иллуми делал выговор по телефону, отчитывая Хисоку за безрассудство. Он занимался грязной работой и словно нарочно лез под пули и клинки, не заботясь о возможных ранах. У него определённо есть какие-то проблемы, если он добровольно подвергал себя опасности и лишней боли, которой можно было избежать. Это делает его ещё более опасным. Непредсказуемым. Нужно быть по меньшей мере ясновидящим, чтобы понять, что творится у него в голове и каким может быть его следующий шаг.

***

Спустя несколько дней и ещё два переезда из мотеля в мотель они неожиданно оказываются в квартире. — Да, всё ещё не лучший вариант, — вздыхает Хисока, пока Гон радостно несётся исследовать все комнаты. — Но уже гораздо приятнее, правда? Киллуа не сразу понимает, что обращаются к нему, но после кивает, чтобы не портить чужое настроение. Пусть поездки на машине и захватывают дух, смена локаций напоминает ему о том, от чего они скрываются, и само нутро готовит его к тому, чтобы бежать сломя ноги дальше. Как можно дальше. — Там большая кровать! И во второй тоже, — довольно заявляет Гон, высовываясь из двери, как чертик из коробки. — И парк в окне. Хисока улыбается ему одной из тех беззлобных улыбок, от которых его глаза превращаются в золотые щелочки. — Вот и здорово. Киллуа, можешь занять комнату поменьше, — Хисока вновь обращается к нему. — Будет в твоем полном распоряжении. Впервые с момента побега у него оказывается собственное пространство, которое не ощущается как тесная клетка. Пусть Гон и напрашивается к нему поиграть, Хисока всегда проходит мимо и почти не тревожит его. Он наконец может выспаться, не вслушиваясь в тандем чужого дыхания и скрипы дешевой кровати. Это маленькая, временная отсрочка от пугающей неизвестности. Но этого достаточно, чтобы получить передышку и подумать о том, к чему ему стоит готовиться.

***

Киллуа решительно не понимает, как Гон каждый раз угадывает, когда Хисока возвращается домой. Неужели он слышит его ещё задолго до того, как тот подходит к двери?.. Он думает над этим в очередной раз, когда Гон срывается с места и бежит встречать своего хозяина. — Хисока! — неожиданно доносится из коридора. — Хисока, твои волосы!.. В голосе Гона — удивление и полная растерянность. Сложно сказать, что могло его так шокировать, неужели Хисока вернулся в чужой крови или побрился налысо? Любопытство пересиливает, Киллуа встает и подходит ближе, осторожно выглядывая из-за угла. Первые секунды он в ступоре рассматривает человека, на котором практически повис Гон, но затем убеждается, что это и правда Хисока. Когда он впервые увидел его, ещё много лет назад, у него были волосы жуткого бирюзового оттенка. А ещё этим утром на его голове красовалась укладка алого цвета, похожая на языки пламени. Сейчас же он покрасился в светло-золотистый, янтарный оттенок и, кажется, подстригся — прическа осталась почти та же, но теперь его волосы едва доходят до середины шеи без приподнимающей укладки. Это непривычно. Для Гона, очевидно, это выглядит ещё более странно, чем для Киллуа. — Почему? — допытывается он, зарываясь рукой в золотистые пряди; Хисока наклоняется к нему, позволяя перебирать короткие волосы. — Ты даже не сказал… — Маленький сюрприз, — Хисока приторно улыбается, подставляясь под ладонь Гона, словно домашний питомец под поглаживания. — Решил немного сменить имидж. Тебе не нравится? — Это странно, — признается Гон. — Мне нравился красный. Было похоже на огонь, а теперь на листья осенью. Но… это тоже красиво? На тебе всё красиво, — открыто льстит он, и улыбка Хисоки становится ещё шире. — Если хочешь, в следующий раз сможешь сам выбрать для меня цвет, — предлагает он, и Киллуа слышит, как Гон гулко урчит в ответ. — Правда? О, тогда я покажу тебе один цвет из книжки! — Конечно, — Хисока мягко перехватывает его руку, сжимает её в своей, а затем неожиданно смотрит прямо на Киллуа. Наверняка он заметил его ещё давно, но делал вид, что не обращает внимания. — У меня кое-что есть для тебя. Тоже сюрприз в своем роде. От нехорошего предчувствия конечности холодеют, сердце пропускает удар. Неизвестность пугает больше всего, и когда Хисока говорит Гону подождать в комнате и не подглядывать, Киллуа убеждается, что ничем хорошим это не закончится. Хисока просит его пройти с ним в ванную, прикрывает за ними дверь и достает две коробки из пакета, который он принес с собой. Киллуа напряженно разглядывает рисунок с головой длинноволосой девушки на картонной упаковке, затем замечает надпись. — Это краска для волос? — неуверенно спрашивает он, совершенно сбитый с толку. — Угадал, — говорит Хисока со спокойной улыбкой, пусть и не такой широкой, как для Гона. — У тебя уникальная шёрстка, я почти ни у кого подобной не видел, за очень редким исключением. Но с ней слишком много проблем, я даже не могу выводить тебя наружу в светлое время суток. Это неудобно, согласись. Он говорит без нажима и агрессии, таким тоном, будто рассуждает с Гоном, что купить к ужину. Но они всё ещё закрыты вдвоем в маленькой комнате, и Киллуа инстинктивно делает шаг назад, упираясь в край ванны. — Ты хочешь покрасить меня? — Да, всё верно. И волосы, и хвост, и все остальные места, — прямо отвечает Хисока, окидывая его изучающим взглядом сверху вниз. — У меня нет других идей, как иначе это замаскировать. Но, думаю, тебе должно пойти. Будешь немного светлее Гона. Как и всегда, ему просто не дают выбора, собираются менять в нем что-то по собственному желанию. Он чувствует укол обиды, но одновременно с этим и нечто странное, похожее на любопытство. Хисока едва ли откажется от своей идеи, но пока он даже не приказывает, будто ему важно именно убедить Киллуа, а не сделать поскорее задуманное. — Я уже не буду похож на себя. — Не вопрос, просто констатация факта. — В этом и суть, — кивает Хисока. — Ты не будешь похож на того, кого Иллуми прекрасно знает. С лицом, правда, мы мало что можем сделать, разве что прикрыть медицинской маской и подкрасить тебе глаза. А ещё надеть цветные линзы, я как раз купил тебе для примерки. — Краска останется надолго? — спрашивает Киллуа, продолжая колебаться. Хисока отвечает ему спокойным голосом, улыбается, не подходит ближе и не зажимает его дальше в угол. — Наверняка. С таких светлых волос она едва ли полностью отмоется. Разве что когда шёрстка обновится или волосы сильно отрастут, — Хисока не скрывает этого от него, и его честность немного подкупает. Значит, это и правда почти необратимо. Киллуа опускает глаза и в последний раз смотрит на белоснежную шерсть на своих ладонях. Иллуми очень гордился тем, что он был не похож на других животных, его окрас называли благородным, под стать питомцу семьи Золдиков. Этот цвет словно показатель статуса, красивый аксессуар, принадлежащий кому-то другому. Идея Хисоки резко перестаёт казаться обидной и несуразной. — Иллуми был бы в ярости, — тихо произносит он. — Конечно, ему бы это крайне не понравилось, — легко соглашается Хисока, и Киллуа ёжится. — Но если мы это сделаем, у него будет гораздо меньше шансов узнать, что это произошло. Верно? — Верно, — эхом повторяет Киллуа и неожиданно для себя ухмыляется. Он всё ещё смотрит на свои руки и пушистые стопы — в квартире было достаточно чисто, чтобы ходить без носков. — Если тебе нужно время, мы можем покрасить тебя позже, например, вечером или завтра утром, — предлагает Хисока. Киллуа неверяще поднимает на него взгляд. Ему дают отсрочку, возможность подумать и свыкнуться с переменами?.. — Нет, — выпаливает он, внезапно даже для себя, резко и решительно. — Сделай это сейчас, не надо откладывать. Что для этого нужно? Хисока удивленно вскидывает брови, затем хитро прищуривает глаза. В них мелькают озорные искорки, ни намека на угрозу, только нечто очень ехидное. — Тебе нужно будет раздеться или накрыться чем-то, чтобы не запачкать всё краской. А я пока всё подготовлю, — тянет он, вертя в руке яркую упаковку. Спустя пару секунд промедления Киллуа стягивает объёмную футболку через голову и уже кладет руки на пояс штанов, но Хисока почему-то останавливает его. — Их можешь просто закатать повыше, хорошо? — на его лице мелькает тень, но Киллуа не успевает напрячься. — Я поищу запасные, если понадобится. Присаживайся на край ванной, потом залезешь внутрь. Хисока разводит в пластиковой миске вонючую смесь, от которой так и хочется сморщить нос. Затем он достает широкие плоские кисти из пакета, надевает прозрачные перчатки и подходит к Киллуа вплотную. Сейчас, пока Хисока нависает над ним, как никогда хочется надеяться, что он не причинит ему вреда, тем более будучи в таком приподнятом настроении. За всё это время Хисока ни разу не сделал ему больно. Киллуа старается держать голову ровно, даже не дёргается, когда Хисока прикасается к нему ладонью в шуршащей перчатке и жёсткой кисточкой. Он действует аккуратно, отточенными движениями распределяет краску от кончиков корней и выше, по всей длине волос. От едкого запаха немного щиплет глаза, но это терпимо, Киллуа не собирается жаловаться. — Не хочешь мне помочь? — сверху доносится беззлобный смешок. — Как? — Можешь начать красить руки, пока я занимаюсь волосами. Киллуа соглашается мгновенно, удивляясь собственной наглости. Теперь ему не надо жмуриться или отводить взгляд от живота Хисока в обтягивающей футболке напротив — ему выдают вторую кисть, и он делает первый самостоятельный штрих в своём новом портрете. Он испытывает нечто похоже на азарт, волнение, только без страха и мучительного ожидания. Наверное, для Хисоки это мелочь, что-то не особо существенное. Но для Киллуа это ощущается как нечто серьёзное. Пусть это и была чужая идея, но он принимает личное участие, а не безвольно наблюдает за происходящим. Где-то в процессе он испытывает ещё одно странное ощущение, которое совсем забылось с возрастом и из-за притупленной чувствительности. Щекотка — он невольно подёргивает ушами, когда Хисока добирается до них, а после Киллуа не может прекратить елозить хвостом. Он даже фыркает, пока по основанию тщательно проводят кисточкой. Довольно скоро Хисока разводит вторую упаковку краски в миске и помогает ему закрасить светлые проплешины на руках. А после подкладывает пакет в ванну — чтобы ничего не окрасилось, — и Киллуа залезает внутрь, усаживаясь на дно. Последний штрих — пушистые стопы и брови, с которых Хисока стирает краску почти сразу. — Го-тово, — нараспев произносит он и присаживается на край ванны. — Постарайся ничего не трогать, а где-то через пятнадцать минут можно начинать смывать. Пока без шампуня, главное чтобы вода перестала окрашиваться. — Хорошо, — Киллуа понимающе кивает. Он отрывает взгляд от мокрой темной шерсти на ладони и поднимает глаза на Хисоку. Тот смотрит на него всё с тем же легким озорством, будто совершил маленькую пакость и ждет чужую реакцию. — Рад, что мы немного насолили Иллуми? — спрашивает он, постукивая короткими рыжими ногтями по бортику ванны. Киллуа неловко улыбается и даже издает тихий короткий смешок. — Очень, — соглашается он. Впервые рядом с Хисокой не хочется зажаться, спрятаться, чтобы не попадаться ему на глаза. То что они сделали сейчас вместе — это что-то безумное, наверное, даже веселое. Впервые прикосновения Хисоки не вызвали неприязни. После всего этого следующий вопрос застаёт его врасплох. — Ты уже не так меня боишься? — негромко спрашивает Хисока, его лицо принимает более серьёзное выражение, и он склоняет голову набок. — Я и не боялся, — после недолгой паузы отвечает Киллуа, и внутренности неприятно покалывает. Ему так не хочется портить этот момент. — Я ведь прекрасно всё вижу, — Хисока качает головой, — не надо. Для тебя всё это может быть непривычно и подозрительно, я понимаю. Но и мне тоже неприятно возвращаться домой, где кто-то места себе не находит из-за страха передо мной. Киллуа крепко сжимает кулаки, по привычке прикусывает щеку изнутри. Он был уверен, что Хисоке, как и Иллуми, наоборот нравится его реакция, удобная покорность. Если же он не врет, может быть, Киллуа и правда знает его не так хорошо, как думал. — Я просто не понимаю, насколько отличаются твои правила, — признается он, не отводя взгляда от лица Хисоки. Тот вскидывает брови. — Правила? — Да, за что я понесу наказание, — Киллуа сложно сказать, о чем думает Хисока, но вид у него становится всё более серьёзным. — С тобой всё немного по-другому. — Киллуа, я не собираюсь тебя наказывать. И тем более не собираюсь причинять тебе боль, — говорит он ровным и более тихим голосом, словно не хочет, чтобы их кто-то подслушал. — Разве я сделал тебе хоть что-то плохое? Киллуа качает головой прежде, чем успевает вспомнить все случаи, когда Хисока его напугал; все звонки от Иллуми ему с жестокими приказами или жалобами. Хисока не становится менее опасным от того, что помогает ему или нянчится с Гоном, но, если так подумать, он и правда ни разу не поднял на него руку и до сих пор не избавился от него. Хотя поводов у него было достаточно. — Наверное, Гон был прав на твой счет, — произносит он больше для себя, чем для чужих ушей, и пожимает плечами. Уголки губ Хисоки немного приподнимаются, взгляд смягчается. А следом он резко оборачивается на стук. — Вы долго! — доносится голос Гона из коридора. Сложно сказать, взволнован ли он или просто устал ждать ещё одного “сюрприза”. — Можно зайти? Я хочу посмотреть! — Пока не надо, — отвечает Хисока и плавным движением поднимается с края ванной. — Сейчас выйду к тебе, не волнуйся, — он поворачивает голову к Киллуа и напоминает: — Не забудь тщательно всё смыть, я постучу, когда можно будет включать душ. Хисока оставляет его одного, из-за двери слышны обрывки его разговора с Гоном. Кажется, тот обижается, что от него все всё сегодня скрывают. Когда они отходят от ванной, Киллуа вновь опускает взгляд на покрашенные ладони. Ему всё ещё не верится, что он так легко согласился на такие перемены. И, кажется, в этот раз они даже не слишком унизительные. У него не было особого выбора, но Хисока позволил ему почувствовать, словно его слова и действия имеют какой-то вес, влияют хоть на что-то. Конечно, он всё ещё остаётся питомцем, они с Хисокой далеко не на равных, и его держат взаперти. Он не готов отказываться от своего плана, но пока… наверное, он согласен сыграть эту роль. По сравнению с поместьем это почти можно назвать жизнью. Когда Хисока возвращается и предупреждает его через дверь, он сразу включает воду. Начинает с ног, смывает остатки въевшейся краски со стоп, как можно аккуратнее стягивает штаны, но оставляет на них пару пятен ладонями. Вода окрашивается грязным каштановым цветом, и он бесконечно долго подставляется под струи, морщась от запаха краски. Лишь когда вода под его ногами становится почти прозрачной, он останавливается. Он быстро вытирается — позже замечает небольшие разводы на полотенце, — сушит голову, хвост и конечности, одевается и никак не может поверить, что, наверное, уже никогда в жизни не увидит собственный белоснежный цвет. Краска беспощадно перекрыла всю белизну, сделала его лишь на пару оттенков светлее Гона. Это непривычно, почти шокирует. Словно и руки, и ноги, и хвост принадлежат кому-то другому, не ему. Зеркало запотело, и прежде чем он успевает оттереть осевший пар, Хисока вновь стучится, спрашивая, можно ли ему зайти. В его руках маленький пластиковый контейнер. Следуя понятным инструкциям, Киллуа задирает голову и замирает. — Только не дергайся, хорошо? Я сделаю это быстро, больно не будет, — обещает Хисока, пока подносит к его глазам маленькую полупрозрачную линзу на указательном пальце. У него сейчас короткие ногти, и это должно быть гораздо безопаснее, чем с когтями гибрида, но Киллуа тревожно задерживает дыхание. Когда и первая, и вторая линза встают на место — и это оказывается действительно не больно, — Хисока просит его развернуться к зеркалу и вытирает ладонью чистый круг. Из него на Киллуа смотрит кто-то новый. Темно-каштановые волосы и загривок, серые глаза, из-за которых у него как будто меняются черты лица, становятся более острыми, выраженными. Хисока со смешком кладёт руку ему на плечо, но Киллуа почти не чувствует этого — он впивается взглядом в новую версию себя, жадно изучая её. Эта версия него уже никому не принадлежит, это его тело, его собственность. Гон реагирует на него ещё более шокировано, чем на перемены в Хисоке. Он широко распахивает и без того большие глаза, охает, бессмысленно повторяет несколько раз: — Киллуа! Киллуа! — и крутится вокруг него, словно юла. — Я даже не!.. Гон хватает его за руки, а вдохновленный своим новым видом Киллуа даже не вырывается в этот раз. Только неосознанно вздрагивает, пока Гон вертит его ладони в своих. — Мы теперь похожи! — восклицает Гон. — И у тебя шерсть… более жесткая стала. И вы с Хисокой ничего не сказали! Почему? И почему ты вообще… другого цвета теперь? Даже глаза! Я и не знал, что так можно. — Это линзы, когда я их сниму, то прежний цвет вернется, — объясняет Киллуа, медленно убирая руки; Гон неохотно его отпускает. — А насчёт остального — так легче скрываться. — Скрываться? — Прятаться, — Киллуа подбирает слово попроще, и Гон понимающе кивает. — А белый цвет не вернётся, да? — с нескрываемым огорчением спрашивает он. — Уже нет, разве что через большой промежуток времени, — Киллуа добавляет гораздо тише: — Если Хисока сказал правду. Но всё равно мне, наверное, придётся потом снова покраситься. — Значит, сегодня я в последний раз видел… — Гон всё ещё звучит расстроенным, изумленным, но когда он вновь оглядывает Киллуа с ног до головы, то неожиданно улыбается и добавляет: — Но так тоже очень красиво! Ты очень красивый, Киллуа! Почему-то щёки от таких простых слов вспыхивают, Киллуа неловко тупит взгляд и старается поскорее сменить тему. Честность Гона в очередной раз загоняет его в ступор.