Consolation

      Многие сны начинались одинаково. Торфинн уже знал некоторые из них наизусть. Обычно менялась только концовка, но кое-что было константой: никогда прежде его сны не заканчивались хорошо.       До этого момента.

***

      Золотые бескрайние поля тянулись далеко за горизонт. Торфинн никогда не переставал поражаться красоте этого места. Казалось, будто это и есть рай на земле — тот, о котором говорят христиане. Колосья блестели под полуденным ярким солнцем, и над землёй словно простиралось златое свечение, заставляя с удовольствием жмуриться. Торфинн, задрав голову, смотрел в голубое небо без единого облачка; оно как бы отворило бренной земле свои необъятные просторы, искренне улыбаясь.       С тех пор, как Торфинн стал рабом, он редко чувствовал тепло. По-настоящему согреться в холодные времена года удавалось далеко не всегда. И грели его, наверное, в особенно холодные ночи именно такие сны.       Жаль, что идиллия никогда не дилась долго.       Совсем рядом раздался низкий, строгий голос отца, который Торфинн слышал каждый раз, когда совершал какую-нибудь шалость.       — Я чувствую кровь на твоих руках, Торфинн.       Тот обернулся; Торс возвышался над ним, совсем как в детстве. Торфинн внезапно почувствовал себя крошечным и ничтожным.       — Кого ты убил?       Вопрос раздался как гром среди ясного неба. Так оно и произошло: внезапно небо закрыли чёрные тучи, и поля перестали сверкать, будто потухнув. Торфинн инстинктивно попятился, но вдруг наступил на что-то — раздался мерзкий чавкающий звук. Опустив взгляд вниз, он с ужасом затаил дыхание. Чьи-то внутренности, перемешанные с кровью, застилали всю землю. Тошнота подступила к горлу.       — Кого ты убил, Торфинн? Отвечай. — грозно повторил отец. Тот уже хотел было открыть рот, но вдруг с содроганием понял, что не знал ответа на этот вопрос. Много кого — это Торфинн знал наверняка, но кто именно погиб от его руки и сколько их было, он никогда не задумывался.       Очередное промедление разозлило Торса пуще прежнего.       — Ты убийца, Торфинн. Я не этому учил тебя. Ты не достоин называться моим сыном.       Ком застрял в горле. Торфинн хотел крикнуть, возразить, умолять отца простить его — но не мог. Костлявые руки мёртвых тащили его прочь. Горькие слёзы хлынули из глаз, когда Торфинн отчаянно тянул руки к удаляющейся фигуре отца. «Ты не мой сын» — без конца стучало у него в голове.       И всё должно было закончиться здесь. Его бы разбудил Эйнар, тормоша за плечи, и день бы начался, как обычно.       Но внезапно Торфинн почувствовал тепло. Чьи-то руки обнимали его, крепко прижимая к груди. Он на секунду испугался, что это руки тех, кого он убил, что они собирались сдавить ему ко всем чертям рёбра — на самом деле, это было тем, что он заслужил. В итоге Торфинн оказался неправ, но, в то же время, ладони Торса точно были другими. Прежде, чем Торфинн начал перебирать возможные варианты, человек заговорил.       И этот голос он узнал бы из тысяч, нет — миллионов других, ведь всегда слышал его в подсознании в самых критических ситуациях. Глубокий, хрипловатый — он всегда заставлял Торфинна испытывать целую бурю эмоций. Ничто больше не могло оказать на него такой ошеломляющий эффект.       — Я здесь, малыш. — тихо произнёс Аскеладд.       Произнёс, чёрт возьми, Аскеладд! Торфинн тут же вскинул голову, в удивлении воззрившись на мужчину. На губах того играла лёгкая улыбка, незнакомая Торфинну. Аскеладд никогда не улыбался искренне.       — Плешивый? — изумлённо выпалил парень. Мужчина в ответ расхохотался.       — По-прежнему язык без костей, а, Торфинн?       Тот нахмурился и отчего-то смутился. Аскеладд всё ещё обнимал его, что делало положение несколько неловким.       Торфинн и знать забыл про призраков мёртвых, которые только что драли на нём одежду и царапали тело длинными обломанными ногтями. Аскеладд заставил их всех испариться в мгновение ока. Только в тот момент Торфинн не придал этому значения.       Как же давно он не видел Аскеладда. Можно было подумать, что тот не изменился, но голубые глаза больше не смотрели так ярко и пронзительно — признак усталости.       Да, наверное, Торфинн тоже устал.       — Что ты делаешь? — наконец возмутился он, пытаясь выпутаться из непрошенных объятий.       Однако Аскеладд не пустил, а у Торфинна не было и шанса — он всё равно слабее него. Вот чёрт.       — Полагаю, мне нет нужды отвечать на этот вопрос. — знакомая до зубовного скрежета ухмылка расцвела на тонких губах. — Сделай мне одолжение, прекрати вырываться. — добавил Аскеладд уже серьёзно.       Всё внутри Торфинна вскипело. Застарелые, засохшие чувства забурлили с прежней силой. Поток эмоций хлынул, сшибая разом все мысли; Торфинн спустя долгое время вновь ощутил себя по-настоящему живым. В прошлом ненависть к Аскеладду заставляла его раз за разом подниматься с колен и помогала забираться даже в самую пучину ада. Движимый слепой яростью, Торфинн делался абсолютно безразличным к окружающим, что позволяло не перекладывать на себя ответственность за многочисленные убийства.       Однако в голове мелькнуло быстрое осознание: сейчас Торфинн был как никогда далёк от ненависти к Аскеладду. И если то, что всколыхнулось в нём, не было жаждой мести, то чем же тогда?       Но защитная реакция Торфинна — гнев. И некоторые привычки не умирают со временем.       — Сделай мне одолжение, старик, исчезни! — вскричал он, пнув Аскеладда в грудь. Тот даже не шелохнулся, и Торфинн с обидой зарычал, отвернувшись.       Ненадолго между ними повисло молчание.       — Торфинн. — Аскеладд заговорил первым.       — Ну что? — вскинулся он.       — Иди сюда. — отозвался Аскеладд и притянул его к себе вновь, укладывая светловолосую голову куда-то между собственными шеей и плечом.       Торфинн не хотел признавать, но это оказалось не так уж и плохо. Он больше не пытался вырваться и просто закрыл глаза, вслушиваясь в чужое дыхание.       Было спокойно. Возможно, впервые за столько лет — по-настоящему.

***

      Торфинн проснулся, жмурясь от ярких лучей солнца, пробивающихся сквозь дыры в крыше сарая. Устало потирая глаза, он оглянулся. Эйнара нигде не было.       Торфинн подскочил. Вскинул голову и понял — сейчас, должно быть, уже позднее утро.       Эйнар не разбудил его; он впервые проснулся сам. А ещё он не плакал во сне, не подскакивал среди ночи и никого не разбудил своими криками.       И Торфинн знал, почему.       Во сне его впервые утешили, и это был не кто иной, как Аскеладд.