Слезы

Федор всегда создает о себе впечатление спокойного, холодного и бесчувственного демона, который едва ли способен испытывать что-либо, кроме пустоты и злобы, однако для Гоголя уже давно не секрет, что все это — лишь маска: защитный механизм ранимого мальчишки, который нарочно отстраняется от мира, чтобы не заплакать и не впасть в панику от любой мелочи. Он убил в себе все чувства, потому что его ранимость и чувствительность помешали бы достижению цели. По крайней мере, пытается убить. Из-за постоянного подавления эмоций, они могут внезапно нахлынуть на него, набрасываясь со всей яростью и поглощая, выливаясь во всеночный плач в подушку, селфхарм, а также, как ни странно, мазохизм. Николай знает о такой особенности своего партнера, хотя тот и пытается изо всех сил скрыть это. Гоголь в принципе знает о Достоевском гораздо больше, чем тот думает или хочет думать. Большая часть невысказанных эмоций выливаются ночью на подушку. Во время таких приступов еще неспящий Николай слышит, как его возлюбленный тихо всхлипывает, очевидно захлебываясь в слезах. Он не подает виду, что не спит. Хотя парню и хочется обнять Федора, утешить, однако тот никогда этого не делает, давая ему побыть наедине с собой и выплакаться, ведь знает, как это для него важно. Достоевский не привык выговариваться и рассказывать о том, что его мучит, не привык плакаться кому-то в плечо; да и вообще, он бы ни за что не согласился показать кому-то свою слабость. Федор догадывается о том, что Гоголь не спит и нарочно не трогает его, за что очень благодарен. Однако, у него также есть и другой, более нестандартный способ выплеснуть подавленные накапившиеся эмоции: безумный секс. Как бы странно это ни звучало, при всей своей гордости Достоевский получает какое-то странное удовольствие, когда во время интима над ним доминируют, унижают его, бьют и так далее. Справедливости ради, стоит оговориться, что удовольствие от подобного он получает только в сексе и только от Гоголя. В остальном же он не потерпит к себе такого отношения. Федор горько плачет, будучи избитым и униженным Николаем во время прелюдии, задыхаясь в слезах. И он не против этого. Пусть может показаться, что он страдает, но Гоголь знает, что на самом деле тот всем доволен, ибо ни стоп-слова, ни какого-либо возмущения Достоевский не высказывал. Даже наоборот, его член каменно стоял и сочился смазкой, когда Николай избивал, всячески издевался над ним, заставляя «страдать», давиться слезами. Брюнету это действительно нравилось, пусть и негласно. Плачь во время секса был отдельным удовлетворением для обоих. Это единственное время, когда Федор не стесняется показывать слабость и эмоции перед кем-то, потому что, как бы странно это ни звучало, доверяет партнеру и знает, что все происходящее — всего лишь игра, способ сбросить с души накопившийся груз. Словно через слезы выходили все те чувства, которые он так усердно подавлял большую часть времени. Он также считает это божьим испытанием и таким образом наказывает себя, ведь страдания плоти — верный способ очищения от грехов. Губы распахнулись в немом крике. Из свежих порезов на руках сочилась кровь, а спина горела от хлестких ударов плетью. Слезы катились градом по красным щекам. Гоголю это слишком нравилось. Он не жалел сил, избивая возлюбленного и обсыпая различными оскорблениями, нанося порезы по всему предплечью. И одно дело, когда Достоевский сам резал себя, но другое, — когда это делал Николай. Это было совсем иное чувство: такое скользкое, колючее, но отчего-то до бабочек в животе приятное, покалывающее где-то в паху. У него перехватывало дыхание, когда блондин наносил ему увечья и слизывал кровь. Это зрелище было усладой для глаз демона, чьи руки вскоре стали напоминать кровавое месиво. Но он не жалел о шрамах, даже наоборот, — на каждый смотрел с восхищением, благодаря Бога за пережитые испытания, которые оставили такой потрясающий след на его теле. Федор сотрясался крупной дрожью, когда в него грубо входил огромный член Гоголя, из-за чего из его анального отверстия шла кровь. И юноша снова плакал. Он становился таким хрупким и беззащитным во время секса, таким сентиментальным, ранимым, что ему хотелось плакать от малейшей боли, которую ему причинял партнер. Однако это было приятное чувство. Николай не жалел его, остервенело вдалбливаясь внутрь, хватаясь за чужую тонкую шею и начиная душить. Он бил брюнета, кусал, снова душил. Казалось, слабое тело скоро не выдержит и Достоевский потеряет сознание. Но последний все еще не произнес стоп-слова, а значит можно продолжить. Федор никогда его не говорил — до самого момента, когда мир вот-вот окутает тьма. Еще немного — и Гоголь кончает под аккомпанемент жалких всхлипов Достоевского, который изливается следом себе на живот. У брюнета почти не осталось сил, поэтому мыть его и обрабатывать последствия их страсти приходится Гоголю. Ему нравится заботиться о партнере после того, как он несколько минут назад едва не убил его. Николаю казалось милым то, как Федор шипел, когда он проходился ватным диском, смоченным в водке, по ранам. Наложив аккуратные повязки, он укладывал парня спать. Гоголь нежно обнимал того со спины, бережно прижимая к себе, и, целуя любимого в щеку, засыпал. Достоевский, сильно устав, вырубался почти сразу же.