и сердце от любви горит

мерное тиканье часов в классе срастается с шарканьем подошв и шкрябаньем по бумаге. солнечные лучи пятнают детские лица и тишина полдня кажется умиротворенно пугающей, совсем не похожей на прекрасный полдень машины времени с полями колосьев, белесыми колонами и кудряшливыми светлыми отроками с такими просветленными физиономиями, что хуже и некуда. слышится только сонное затишье перед началом грохота артиллерии, рикошетом пуль и оглушающим посмертным "ура!". шарк ножкой, шкряб пером, шмыг носом, шелест бумаги и листвы на улице, да случайные обрывки слов под окном — все это такое ненужное создает цельный образ в голове порко и тут же абстрагируется, а потом снова поновой. голова тяжело валится к столу, нет нельзя, а то нагоняй прилетит. взгляд мажет по соседнему ряду, в сторону двери, ловит каштановую макушку, такую же уставшую, но вздернутую к верху. марсель всегда такой. все старается, всегда лучше всех, все решит, такой добрый и вообще почти святой. почти, потому что святые подзатыльников не отвешивают и строгих взглядов через парту, как гранаты не кидают в порко. ну вот опять кинул. снаряд попал прямо в цель и разорвался вместе с жертвой. убитый уткнулся в тетрадь, посмотрел, тетрадь посмотрела в ответ и показала фигу. вот и весь контакт. за окном что-то ухнуло, стукнуло, зашевелилось, затрещало и отряхнулось. голоса под кадетками смолкли. за стеклом показалась черная головка, а ниже тряхнуло нечто красное. на кровь похоже. силуэты старших застыли, учитель вытянулся, вдруг гэкнул и как-то неестественно затрясся. дети смекнув, что произошло что-то интересное повернулись в сторону окон и с любопытством заглядели на улицу. — титанов сюда! силуэты спотыкаясь, побежали в сторону штаба, а красное нечто уставилось на класс. класс уставился на нее. застыв в процессе мысли оно все осознало и дернулось, повернулось к открытой форточке, под охи и оги забралось в кабинет. грозный учитель предпринял попытку вжаться в стену с намерением с ней слиться. порко внимательно посмотрел на то, что предстало на подоконнике. одновременно на него и в тоже время ни на кого бойко глядела девочка лет двенадцати. на ней болталась перевязанная поясом красная рубаха до икр. и правда как кровь. — значит так, людишки! где здесь у вас выход в эдо?! в ответ красноречивая тишина. голубые, воинственные глазки пробежались по детским лицам и остановились на таких же воинственных глазах. — вот ты! — маленький пальчик ткнул куда-то в переносицу Порко. тело от неожиданности тряхнуло и кинуло назад. за ворот рубашки ухватилась маленькая ручка. слишком быстрая, быстрее энни на забеге, а значит самая быстрая в мире. у порко от такого весь запал к драке пропал, ведь если самая быстрая, то и самая сильная получается: а как драться? позади, среди охов и криков белый, словно снег вскинулся марсель. — знаешь, кто я?! — мотание головой — я — дитя войны! гул и крики достигли своего апогея, преподаватель куда-то исчез, маленькие кадеты от неожиданности и сумбурности всего происходящего облепили стены, а порко хотел уже спросить с этой девчонки все на свете и закатить такую драку, какой еще вся марли не видывала. под окном послышались крики взрослых, лязг винтовок и топот сапог. девочка с очень решительным лицом оглянулась в сторону грозных голосов. марсель кинулся к младшему. — ладно! повезло тебе, потом покалякаем! выпрямившись на парте дитя войны широко улыбнулось, а перед порко одно только кровавое пятно рубахи. начался какой-то сюр. в форточку запрыгали военные, дети еще сильнее вжались в стены, в помещении стоял грохот, падали парты, стулья и вообще все почти летало. воинственного нечта уже не было. *** вдалеке или где-то рядом гудело: порко не вслушивался. вокруг сновали медсестры с запыхавшимися лицами, гремели медные тазы, капал кран, кругом стоял непонятный говор, сливавшийся с монотонным стоном. посреди палаты стоял бертольд. бертольд, который должен быть мертвым стоял, мать его, запустив руки в карманы в сраном, въевшимся в память, красном китайском кимоно. голубые глаза флегматично смотрели в окно. — нус, провалилась ваша операция не просто так — на другой кровати дернулся райнер — это мы так-то постарались, но не суть. мы еще не закончили заказ, а оплату взяли. не совсем хорошо. — что значит, не суть? вы позволили брату и энни подохнуть на этом ебучем острове. какое нахер не суть? — порко буквально плевался словами, как ядом и очень надеялся, что отрава подкосит этого гада. — что за плата? если, как ты сказал, заказчиком была энни, то у нее явно не водилось денег — магат смутно начинал понимать всю эту суть и от этого становилось страшно. — человеческая жизнь вполне бесценна, а следовательно в замен на избавление от страдания следует положить на чашу весов кого-то — интонации приобретали ехидный оттенок — и не просто кого-то, а одного из ее боевой группы. взгляд перетекает на порко. сердце ухает. не может быть. — кто имир? — райнер белее простыней и смотрит уж слишком обреченно. — сестра — безапеляционным тоном отвечает бертольд. правда режет без ножа, кидая в месиво из отчаяния и облегчения. то есть он жив? среди белого шума и серых стен госпиталя неловко шаркает тонкая фигурка. боязливо оборачивается туда-сюда, темные глазища что-то ищут. находят и начинают робко пробираться через ворох мокрых полотенец, бегающих сестер, костылей и другой серой массы. солнце мажет по молочной коже, заставляя прищуриться. такая же прическа как у порко, только маленький хвостик на красной ниточке мотается в стороны. и все бы ничего только, одно но. красное нечто ближе и ближе пробираясь сквозь толпу режет белый шум. дитя войны. глаза порко распахиваются в полном ахуе, глядя прямо в копию своего лица. копия смотрит в ответ сыкотно и старается укрыться за хромающими солдатами. бертольд протяжно зевает. — марсель, давай реще! два красных пятна оказываются рядом и заполняют собой пространство. по крайней мере командующий и воины перестают наблюдать все остальное. не слишком широкоплечий молодой человек с именем марсель стоит против ахеревшей публики и готовится лезть на стенку и быть битым. бертольд в широком жесте раскидывает руки вокруг белого как смерть живого, взрослого боже мой, марселя: — вот наша плата. почему-то в жизни порко вся дичь происходит, когда появляются в его поле зрения личности в красном. даже война и смерти были для его бытия дела неизбежные и само собой разумеющиеся. а тут вот оно. приходит внезапно и уматывает тоже неожиданно. так и здесь. стонущий, тонущий в мокрых полотенцах госпиталь остался, а гад-бертольд подхватив за шкирку ничего толком не успевшего сказать марселя и в кратце объяснив ситуешн, куда-то съебался. из услышанного порко понял только, то что его брат должен за желание энни кучу бабла, какого даже верхушкам марли не снилось, и теперь кукует в этом злоебучем агентстве и отрабатывает свою жопу. или как? да вообще похер, какого титана его брат жив, а он, сука, порко галлиард даже ни сном, ни духом. состояние аффекта отступает, уступая желанию кому-то въебать. кому-то конкретному, не будем ж тыкать пальцем. рядом копошится райнер, шнуруя свои ботинки. намылился. у порко собственные пропали. аккуратно встает, проходится по койкам, цепляет носком чьи-то берцы и пройдя еще немного, чепляет на себя. раны почти зажили, остался только разрытый могильник страхов, уже начинавший смердить. прямо оттуда глядит брат в кровавом нечто и с хвостиком на алой нити. проходя коридоры в пору задаться вопросом: почему именно марсель? нет, даже двумя: какого хера? в голове колит: это и есть взрослый марсель? это и правда его брат? он помнил его с доброй улыбкой, самым смелым и решительным, без испуганного взгляда, марсель был в свои тринадцать не таким худым, ведь надень сейчас порко его красную херовину, то она бы явно была ему на два размера меньше. порко помнит загорелую, золотистую кожу на руках в садах на летних работах. почему сейчас она такая бледная, отливающая парным молоком? единственное, что осталось не изменным в этом образе, так это гордые плечи да каштановые глаза. что-то заскребло в душе, захотелось встряхнуть того марселя в палате и крикнуть прямо в лицо: "да что с тобой не так!". на перефирии сознания мелькнуло красное пятно. машинально повернувшись галлиард уловил на лестнице обрывок красного подола. сверху послышалась незнакомая песенка. ноги рванули по ступенькам на третий. впереди плавно двигалась спина, обтянутая в красное кимоно. тук тук. оклик прозвучал несвоим голосом. легко скачущая фигура остановилась, на голове покачнулась красная нить. темная голова повернулась к кричащему. тук тук. — это ты! миниатюрный пальчик строго указывал порко в переносицу. на него смотрели два совершенно бесстрашных голубых глаза. в памяти что-то засосало. дитя войны. от осознанного ноги сами дернулись назад вместе с корпусов. это она она она онаонаона — ну что, готов драться?! — интонации звучали слишком убедительно, ставили перед фактом: готов и не ебет. однако порко был не готов. он уже не пацан без тормозов (отчасти, конечно) и прекрасно понимает КТО перед ним стоит и знает, что будет, если он ответит утвердительно. пиздец ему с марли будет. — погодь, погодьпогодь! к чему готов, куда готов? я тебя, малая впервые вижу,— тактика игры в дурачка ну натурально нетактична, потому что во-первых, ты все помнишь, во-вторых, тебе обязательно захотят заполнить пробелы в памяти. — ты че! это ведь ты тогда там был, в секте вашей — брови охуевше вздернулись — ну когда я вам ритуал сорвала... ну кароче, морду мне набить хотел и еще говорить где окно отказался. партизан хренов. секты, окна и вся остальная муть никак не хотела складываться в охуевшей голове. — чегоооо-о, нее-е я не из этих — палец смазано показал в предполагаемую сторону "этих" — вы о-бо-зна-лись! — картина логически сложилась, все правильно, никаких сект. — ааа-а, поняя-ятно.. а чего ты меня звал? порко застыл в поясняющем жесте с идиотской улыбкой на лице. а правда, чего? в голове еще раз прокрутился образ девчонки на окне, наложился на стоящее перед ним лицо. не изменилось впрочем ни-че-го. — ты брата моего не видела? — гениально. взгляд потупился в пол. думает. — брата? а кто твой брат? — дед мазай, чтоб его. слушая описание с многочисленными приписками и пояснениями голубые глазища сверкнули и все поняли — аа-а, так это мой брат! аааа-а? — в смысле? — ну мой. — схуяли? — с рояля, на котором тебя... — слова так и остались не высказанными, а позади порко шаркнула чешка. и почему на третьем этаже так пусто? торс рефлекторно поворачивается и горло тут же дергается. — марсель? а ты чего тут? марсель молчит. марсель вообще потерял дар речи и просто ахуел. все должно было быть совершенно не так. он должен был вернуться воином, совершившим подвиг, он вернул координату и стал со своей семьей почетным марлийцем, а потом передаст силу челюсти следующим кандидатам. он должен был вернуться человеком. человеком, а не ято. марселю не было предначертано увидеть эдо и прожить там, среди духов, ёму, мертвецов и всякой другой ереси целых девять лет. но смотря в глаза младшему брату, выглядевшим старше него самого, понимаешь одну простую вещь: судьба, подобно шуткам санджо, очень любит наебывать и этого у нее не отнять. дыхание выравнивается, пульс замедляется и тело принимает первый удар. лицо, живот, ребра — кулаки порко скрупулезно проходятся по каждой косточке. а марсель рад. рад, что его бьет именно порко, рад видеть его перекошенное яростью и отчаянием лицо. марсель просто счастлив быть покалеченным и нет, это не мазохизм, ни в коем случае. это любовь, то ради чего он снова и снова отдаст жизнь. финальный пинок по подбородку не прилетает — испуганная ято оттаскивает за шиворот, буквально швыряя орущее тело. а жаль. — марсель, ты умер? — о да, марсель умер. в голове только больничный потолок и лучи солнца по стенам, а чернявая тревожная макушка сюда не очень вписывается. оставь меня и прыгай дальше к бертольду. смех делается хриплым, свистящим, сознание уходит в ноль. как же хорошо быть дома... — посмотри, что ты с ним сделал! бедняга, совсем ебнулся! у порко ошалелый вид и в целом он похож на африканского попугая. шатаясь, еще до конца не осознавая, что он сделал, подходит к лежащему трупу и склоняется над пушистыми ресницами. — подохнешь, сука, я тебя сожру. — в ответ лишь смех. *** — нет, ну тут к гадалке не ходи, и так ясно, что вы оба тупицы — бертольд обреченно прикрыл рукой страдальческую мину — вместо того, чтобы там обнять, не знаю, друг друга, зарыдать от счастья надо одному отпиздить второго так, что у кого-то чуть от такой радости член не встал. ну взрослые люди, — уверенность в своих же речах пропадала — взро-слы-е! че там с этим дебичем? на импровизированной койке лежало мясо, именуемое марселем. мясо дымилось и могло даже разговаривать. — температура,.. хм! где-то тридцать девять градусов, наверное... — тридцать девять... а еще немного и я — водка! — екарный бабай, так тебя ж старик и кира полностью тогда высосут! в проходе заржала имир. с идиотизма происходящего или от собственного воображения — было не слишком понятно. в эту же минуту комнатка опустела и дитя войны, окликнувшись на "юкине-чан" вылетела в коридор, словно граната. остались порко да швабры. и марсель. все тело лежало расслабленно, во сне регенерация протекает быстрее.пальцы осторожно трогают скулы. гладкие и твердые, но не слишком. запекшаяся кровь слетает с кожи, не оставляя после себя ран. два омута смотрят прямо в душу порко. страшно и близко, настолько, что ощущаешь дыхание, наблюдаешь как поднимается и опускается грудь. ему тоже страшно. касания робкие, на пробу, медленно очертить рельеф рук, забраться под свободный рукав, до предплечья и обратно. носом мазнуть по щеке, ощутить зеркальное касание на лбу и все это прямо здесь, в реальности. чужие руки тянут на постель и тела невольно-намеренно сплетаются меж собой. они одно целое и когда их успели разъединить. — так ты теперь у нас козел отпущения? — нет, бертольд все наврал. — а как тогда было? — шепот на уровне своего сознания, практически говоря в рот и ближе, ближе. как же давно они не виделись. как же многое поменялось. а марсель чуть нависает над братом и выкладывает все как на духу. и почему райнер "лучше" его, и почему в хидзуро появилось так много беженцев элдийцев, за что он по-настоящему отрабатывает долг. у порко снова закипает, но тут же сходит на нет от гладящих его запястья рук, от прядей волос спадающих на лицо, приятной тяжести и тепла чужого тела и ровного шепота, родных интонаций в голосе — господи, перед ним живой марсель, какие к черту райнер и элдийцы? — ... зачем ты взял силу челюсти? — затем, что хотел увидеть хоть что-нибудь из твоих воспоминаний, желал оставить от тебя хоть что-то, тебятебятебятебяте-бя средь молчания скрипит дверь. в проеме стоит райнер и думает, что ему, возможно, следует провалиться под землю прямо сейчас. два совершенно одинаковые лица смотрят в душу, а от этого не слишком и приятно. бледный лик марселя заставляет в районе груди заскрести чем-то забытым. сердце вроде. порко тяжело вздыхает. — ты либо заходи, либо уебывай нахуй. происходящее за последние сутки напоминает психоневрологический цирк, но сознание и так слишком больное, чтобы задумываться о таких мелочах. дверь закрывается с умирающим скрежетом петель за широкой спиной.