В последний снегопад

Темзенда встречают негостеприимно. Его встречают в снегопаде, в холоде и ветре, в темной ночи разрушенного города. Его встречают усталым «Зачем ты приехал, Уилли?», и Уильям действительно не знает ответа на этот вопрос. Пьеру врать бесполезно: они оба это уяснили. Де Сенье обычно стоило улыбнуться, чтобы стало понятно, как искусно было разоблачено вранье.  Пьеру врать бесполезно, и, именно поэтому, Уильям не знает ответа на заданный вопрос. Для Британской Империи его здесь присутствие — не более, чем справление о неугомонной Франции, о ее разгромленном состоянии. А для Уильяма его здесь присутствие вообще не объяснимо. Его здесь присутствие - диссонанс. Темзенд ничего не отвечает, просто разглядывая Париж. — Разведываешь обстановку? Только Англо-французской, — Пьер опускается Уильяму в руки. Темзенд кутает его в собственный сюртук, снимая свой с плеч, — мне сейчас не хватало… Де Сенье зевает, прижимаясь. Шел снег, холодный ветер дул в лицо, а у Уильяма впереди было три дня пребывания во Французской столице. Первое время, Темзенд не мог понять, что его в Пьере смущает. Что-то совершенно подозрительное и странное: а потом понял, что Парижское воплощение просто притих. Слишком сильно притих. Он ходил притихший и страшно, страшно уставший. — Что с тобой? — Уильям спрашивает, в очередной раз чувствуя, как чужая макушка опускается на плечо. — Знаешь, город восстанавливают…— Пьер напоминает кошку: питомцы похожи на своих хозяев, и Сена полностью олицетворяет это выражение. Река и город неразделимы, кажется, — и от этого постоянно так хочется спать… Де Сенье молчит о том, что помимо желания спать его преследует бесконечная боль. Уильям в первую ночь увидел, как Пьер мечется по кровати в лихорадочном сне: и Лондон со вселенским спокойствием опустил ладонь на чужой лоб, а затем и прижал к себе. И Париж только к его груди прижался, позволяя себе только судорожный вздох. — Мне теперь постоянно холодно, — у Пьера есть два состояния: первую половину времени он спит, а вторую старается не скулить от спазмов, ломоты и прочих горестей, — это, может, от зданий разрушенных… И Темзенд уже не отдает шинель, а просто заматывает де Сенье в белое одеяло. Когда Пьера тошнит и живот его крутит безбожно — центр отстраивается, ему даже узнавать об этом не нужно — Уильям оказывается рядом. Он молчит. Он молчит, но молчит рядом. Собирает чужие волосы лентой, и, кажется, де Сенье теряется от этого действия совершенно: право, к его отпущенным космам только Темзенду прикасаться и можно. — И как тебе помочь? — Уильям спрашивает это, сидя в чужих ногах и надевая маленькие туфли-ботинки на Пьера. — Не делать вот так, Уилли. Темзенд поднимает на него глаза вопросительно. — Когда ты так делаешь, Уилл, мне кажется, что ты меня правда любишь. И Уильям совершенно не знает, что ему отвечать уже во второй раз. Ведь, оказывается, он делает то, что делают любящие люди. — А что в этом плохого? И Темзенд завязывает те маленькие ленточки на чужой обуви, оставаясь с бесконечно печальным вздохом, вместо ответа. На их импровизированной прогулке — маленькие обходы по сравнительно живому району Парижа они привыкли называть именно так — Уильям возьмет Пьера под колени, перетаскивая через маленькую лужу: климат, изломанные дороги, и… И так нежно-печально смеющийся Пьер. Его смех напоминает капли дождя: тихие и звонкие одновременно. Вообще, они спорили о какой-то из тысяч своих глупостей: де Сенье, считай, взял его на слабо, пошутив про колонии. И Темзенд удивился, как легко было тело в его руках, как невесом Пьер. Удивился, опуская: его в Пьере, оказывается, смущала не тишина, а разлившаяся в его глазах нежность-покорность, тонущая в океанах синих омутов. Уильяму думается, что во времена инквизиции, сжигали отнюдь не тех, кого нужно: ибо этими глазами, этими голубыми глазами он совершенно околдован. Пьер целует его невесомо, целует слабо: его бледная кожа тает под холодными руками Темзенда. Темзенда встречают негостеприимно, а провожают именно так: махая рукой.