Сын дракона

      Иногда Но́ру казалось, что с того дня прошла целая жизнь. Ненастный вечер, когда само Провидение вытолкнуло его во двор, под тугие дождевые струи, казался ему теперь бесконечно далёким и был подёрнут дымкой забвения. В памяти осталась лишь череда судорожных и панических, бессмысленных действий, какие-то отдельные яркие моменты.       Нору помнил, каким холодным и непослушным было её тело, какими спутанными и грязными были волосы, липшие к мокрым щекам. Он помнил фиолетовые пятна на тонкой шее и кровь на разорванном подоле белого платья. Неровные прорехи были похожи на следы когтей дикого животного.       — Не трусь, Руру, я вернусь до вечера! Ты же мой большой мальчик, ну чего ты? — она трепала его по макушке, словно щенка, и целовала в лоб, стоя на пороге родительского дома. Белая юбка слабо трепетала на предгрозовом ветру.       Нору никак не мог перестать видеть её кровь на этих ступенях. Его дорогая сестрица…       С тех пор, как отец оставил их, уйдя за матерью вечными тропами в её посмертие, старшая сестра стала для Нору ориентиром и святыней. В конце концов, она всегда была сильнее его.       И в тот день, держа в объятьях сломанную основу своего мира, он понятия не имел, что делать. Сестра лежала на скамье, бледная и неподвижная, дышала так тихо и поверхностно, что он каждую секунду с ужасом ожидал, что она умрёт. Беспомощность и горе набухали колючим комом в горле и вызывали тошноту.       Сестра не очнулась ночью.       Не открыла глаза утром следующего дня.       Днём её тело было всё также неподвижно.       Она проснулась только под вечер. Нору едва дождался этого, изнывая от постоянного страха и жажды сделать хоть что-нибудь, что угодно. Он обработал глубокие борозды царапин на бедрах и сменил ей верхнее платье, но боялся лезть глубже, касаться её растерзанного лона.       Он бы сходил — и ливень бы не помешал — за сельским целителем, если бы им не была его сестра. Он отправился бы в город, но не мог оставить её одну в таком состоянии: трое суток в одну сторону — слишком долго. Ни на что не надеясь, он всё же отправил голубя. Дождь, пусть и ослабевавший со временем, пока ещё продолжал идти, а магическая защита писем от влаги была далеко не идеальна, но Нору было достаточно небольшого шанса, что письмо доберётся до адресата целым.       Однако ни через пять дней, ни через неделю, ни даже через две городской целитель так и не прибыл.       Это, на самом деле, вовсе не было удивительно. После такой грозы в округе наверняка было много пострадавших и парочка пробудивших магию — ценных, но трудных пациентов. Разве было у господина целителя время на девушку, подранную животным? Разве было у Нору право рассказать, что случилось на самом деле?       Могло ли это что-то изменить?       — Э, нет, уважаемый, у нас тут голубиная почта, а не ям. Мы не держим свободных лошадей. Не хочу ничего слышать, всем вам надо. Я сказал: не держим!       — Прости, парень, но наша кобыла скоро жеребёнка даст, боюсь, ей не до скачек по дождю.       — Ты спроси кузнеца, если торопишься, его тёща намедни бабам растрещала, что на ярмарку едет, старые запасы продать. Авось поможет.       — Ох, милый, какая ярмарка? Ты погляди, как льёт! Кто по такой погоде добро своё повезёт? А ежели перевернёмся где или по дороге застрянем? Ты расскажи, зачем тебе в город, милый, может, помогу чем?       — Прости, Нору, не могу сейчас поехать. Но ты не переживай, твоя сестрица меня после волка залатала и на ноги поставила. Разве ж она не сладит со своей-то раной?       — Нет, ничем не могу помочь.       — Пошёл прочь, попрошайка! Проваливай!       — Совсем нет времени, прости, парень…       Он помнил каждого, кто отказался помочь его сестре, и надеялся, что Провидение накажет их по заслугам.       Несколькими месяцами позже, вертя в пальцах уголёк, он подумает, что стоило выжечь письмо на табличке или придумать что-нибудь ещё. Может, то письмо просто не дошло? Может, если бы Нору был умнее, им бы помогли?       Впрочем, тогда они справились и сами. Сначала, сразу же, как с шеи исчезли уродливые сиренево-жёлтые пятна, сестра перестала носить платок. Потом сошли синяки на запястьях и щиколотках, и из сундуков были вытащены платья с более короткими рукавами и юбками. Сестра, переживая, что кто-то догадается о её бесчестии, не желала добавлять поводов для пересудов: слишком уж закрытой и неподходящей для летней жары была одежда, — и, хотя очевидно мёрзла, упрямо надевала лёгкие сарафаны.       Дольше и тяжелее всего было лечить раны от когтей. Кто бы ни оставил их, он явно не слишком заботился о собственной гигиене — через две недели сестра слегла с лихорадкой. Следы чужой животной страсти едва не стоили ей жизни.       Нору помнил те ужасные бессонные ночи, когда с темнотой в их доме не могли справиться даже самые дорогие свечи. Горячее тело сестры дрожало, а дыхание было таким тяжёлым, словно ей было больно держаться за жизнь.       — Мамочка, дорогая мамочка, мне так жарко, пожалуйста, дай мне воды, — хриплый прерывистый голос почти заглушался стрёкотом кузнечиков. — Мамочка, почему ты плачешь?       Нору не мог понять, как она слышит отчаянный крик, с которым сгорало его сердце в огне её лихорадки, как она видит его слёзы, когда затуманенный взгляд не способен отличить лицо брата от лица матери.       — Всё хорошо, — шептал он, давя рыдание в груди, и протягивал ей воду. — Всё будет хорошо, я обещаю.       Нору не бросал слов на ветер. Он ни за что не стал бы по своей воле вспоминать, как городской целитель вынудил его везти больную сестру в свой приёмный покой, отказавшись приезжать лично, как в дороге сломалась телега, как дрожали его руки, когда закончились деньги на лекарства и зелья, как разрывалось что-то внутри, когда сестра плакала от кошмаров. Нору похоронил эти воспоминания где-то там, где был спрятан запах могилы отца и окоченевшие руки матери.       Он никогда больше не хотел переживать что-то подобное.

***

      Сестра поправилась только через месяц, а через два сняла повязки с бёдер. Целых три месяца на лечение, всего лишь три месяца. Он не верил в эту цифру и не понимал, ожидал ли он большей или меньшей. В заботах о сестре он не заметил, как обнажились ветви деревьев, и, сидя на пороге городской больницы перед отъездом домой, с растерянным удивлением крошил в пальцах бордовый кленовый лист.       Однако, сколько бы дней, недель и месяцев не растаяло в прошлом, казалось, что всего времени мира будет мало для того, чтобы вылечить душу сестры. С того далёкого, ненастного дня, целую жизнь назад, его дорогая Нима перестала улыбаться.       Нору, сын потомственного целителя, был щуплым и низким, совсем не похожим на деревенских парней. А тонкая и прыткая Нима, не менее отличающаяся от плотных и рослых сельских девок, была даже мельче его, но за счёт своей безудержной энергии заполняла всё пространство, становилась выше и значительней. Она заставляла чувствовать себя защищённым и опекаемым. Она была той, кто обнимет, поцелует в макушку, мягко утешит и покровительственно пожурит. Теперь же, укутанная в огромную зимнюю шаль, молчаливая и задумчивая, она казалась бабочкой, застывшей в янтаре. Она похудела и словно бы уменьшилась, казалось, ещё немного — и станет просвечивать как привидение.       — Нима, — Нору замер на полу, положив голову ей на ноги. Острые колени, чётко очерченные тонкой тканью платья, болезненно упирались в плечо, но шевелиться не хотелось.       Они сидели так уже довольно долго. Было тихо и темно — Нору не мог заставить себя подняться и зажечь свечи — и, растворяясь в этом молчаливом сумраке, брат мог лишь привычно ловить дыхание сестры. Блаженная пустота, наполненная горечью. Он не знал, что ещё сказать, как убедить, и лишь с тоской глядел в окно.       На дворе стояла ночь.       — Я не хочу есть, Руру. Лучше ложись спать, уже поздно...       — Нима! Хватит! Ты с утра совсем ничего не ешь!       — Я... не хочу... — она произнесла это так тихо, что, не прислушивайся он, ни за что не уловил бы слабый судорожный вздох, лёгкую запинку. Сердце Нору сжалось.       Была ещё одна вещь, с которой он не знал как бороться. Нима плакала. Она всячески скрывала свою слабость, но брат замечал, и эти маленькие капли, блестящие в уголках глаз, задушенные всхлипы мучали его сильнее, чем самые страшные воспоминания.       Она никогда не плакала так. После смерти матери Нима рыдала на кладбище, отказываясь уходить, и кричала на всякого, кто пытался её накормить, после смерти отца она долго ходила с сухими красными глазами и ругалась с его портретом, остро скучая и злясь на него за то, что бросил одних. Но как бы сильно ни болело её сердце прежде, она всегда оставалась живой. Именно Нима всегда вставала, чтобы сделать новый шаг, и поднимала других.       Однако, глядя на её бледное заплаканное лицо, Нору понимал, что его несгибаемая сестра сломалась. Он чувствовал, что потерял что-то безумно важное, но не знал, что нужно сделать, чтобы это вернуть.       — Прости, — он схватил её за руки, заглянул в мокрые глаза.       — Всё в порядке, — тихо и хрипло солгала она, отнимая руку, чтобы привычно потрепать брата по макушке, ломко улыбнулась.       Это была её первая улыбка за последние несколько месяцев.       — Всё хорошо, Руру. Оставь мне поесть и ложись. Я тоже скоро лягу. Сегодня очень красивые звёзды, и я хочу...       — Тебе опять снились кошмары?       — Что?.. Нет! То есть... Постой, ты знаешь? — уголки её губ нервно дёрнулись и против воли опустились.       — Ты кричишь по ночам, Нима... — Нору с усилием сглотнул, чтобы избавиться от кома в горле, — и разговариваешь.       Она сжалась в кресле, точно желая убежать от брата. Закрыла глаза, зажала рот ладонью, глуша тихий скулёж. Из-под опущенных ресниц вырвались слёзы, скользнули к острому подбородку.       — Я не хочу говорить об этом, — оглушительно громко прошептала, отнимая руку от лица и сжимая ладонь Нору. — Я не буду говорить. Просто... Пообещай, что... Пообещай, что не бросишь меня! Я грязная, я знаю! Но я не могу!.. Я не хочу идти в церковь, я не хочу замуж! Я не хочу больше!..       — Обещаю, Ним, я клянусь тебе! — Нору подхватился и с силой прижал сестру к груди, ощущая, как горячо и яростно бьётся сердце, сдавил в объятьях, желая спрятать у себя за рёбрами, охранить от жестокого мира. — Клянусь, слышишь!? Неважно когда, даже когда у меня будет жена и дети, и внуки, когда я буду старый и глухой, когда я сделаюсь никчёмным и ворчливым дедом, я ни за что не брошу тебя!       Она зарыдала и до боли обняла его в ответ, закричала, выплёскивая весь ужас и всю ненависть, так не свойственную её светлой и доброй натуре. Позволила себе быть слабой, переложить ответственность за семью на узкие плечи младшего брата, укрыться у него за пазухой.       Она пообещала себе, что завтра она откроет глаза и поест. Завтра она снова начнёт жить. Завтра.