Твоё имя

Четверг клонился к вечеру, и в опустевшей школе воцарялась тишина. Кабинет физики был погружен в спокойное послеурочное оцепенение. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльные стекла, медленно двигался по комнате, освещая кружащие в воздухе частички мела и пыли. Для Арсения Сергеевича эта школа была миром, совершенно параллельным его основной жизни. Его привычная среда — это строгие аудитории Омского университета и его собственный безупречный офис. Здесь же всё было иным: потертая мебель, исписанные разными поколениями школьников парты и стулья, обшарпанные стены. Всё это учебное заведение казалось ему дешёвым и старым. Но, к его удивлению, он не чувствовал здесь тоски по прошлым, более роскошным кабинетам. Те были безжизненными пространствами, пустыми, лишенными тепла и наполненными лишь работой и расчётами. Что измученные учёбой и ответственностью студенты, что сотрудники в его кампании не излучали того света, что дети в этой школе. Здесь же, в этих старых стенах, пульсировала какая-то настоящая, не приукрашенная жизнь. Школьники делились с мужчиной своей энергией, даже не подозревая этого. Здесь всё казалось более красочным, более живым. Арсений стоял у доски, механически слушая, как Никита Дёмин, бледный и взъерошенный, пытается вывести формулу. Мальчик запинался, путался в словах и терминах, его речь была совершенно неуверенной, что резало слух. Но физик, на удивление, не чувствовал никакого растущего раздражения внутри или злости. Его мысли, однако, были далеко от законов термодинамики, которая была пагубной темой для одиннадцатиклассника. Всё его внимание было приковано к девушке на первой парте второго ряда. Он видел её краем глаза, но воспринимал с обострённой интенсивностью. Каждый её вздох, шелест страницы, малейшее движение — всё это отзывалось в нём мгновенным эхом. Она сидела, сгорбившись над распечатанными заданиями пробника, делая вид, что решает задачи. Но её рука с ручкой замерла, а взгляд был устремлен в одну точку, пустой и отрешённый. И вот здесь, наблюдая за ней, Арсений погружался в свой внутренний конфликт, который разрывал его на части. С одной стороны, в нём говорил голос трезвого, взрослого человека. Этот голос был жёстким и безжалостным. «Она твоя ученица, — твердил он. — Ей семнадцать. Ты перешёл грань, позволив себе хотя бы посмотреть на неё как на женщину. Ты — учитель. Твоя обязанность — учить, а не разглядывать её ресницы, замечая, как свет ложится на её щеку. Ты разрушаешь все профессиональные и человеческие рамки. Это абсурд. Прекрати это немедленно». Мужчина пытался ухватиться за эту логику, как за спасательный круг. Он анализировал ситуацию, как сложную задачу: переменные «учитель» и «ученица», константа «моральный кодекс», решение — «дистанцироваться». Но все его умозаключения рассыпались в прах, стоило ей поднять на него взгляд. Потому что параллельно в нём звучал другой голос — тихий, но настойчивый. Это был голос не учителя, а просто мужчины, который вдруг ощутил, что годами шел сквозь серую, бесчувственную пустыню. И Элина стала в этой пустыне единственным источником живой воды. Он чувствовал себя сумасшедшим из-за этой девочки. Она сводила его с ума. Его, Арсения, который последний раз чувствовал такие эмоции, когда в первый раз влюбился в девятом классе. Элина была для него проводником в прошлое, туда, где он ещё не потерял способность чувствовать, жить полной жизнью и наслаждаться ею. Физик ловил себя на мыслях, которые пугали его своей простотой и силой. Его занимало не то, как она решает задачи по квантовой механике, а то, как она морщит лоб, когда сосредоточена. Как грызет кончик ручки, когда читает условия задачи. Не её успехи в физике, а смущенная улыбка, которую она пытается скрыть. Но и, конечно, его огорчали её прогулы, особенно зная, что это из-за него. Он думал о том, каким острым и болезненным счастьем было бы просто коснуться её руки. Не как учитель, объясняющий материал, а как мужчина. Он, Арсений Сергеевич, человек, привыкший управлять многомиллионными проектами и видеть насквозь корпоративные интриги, сейчас стоял, словно мальчишка, пойманный на неловком взгляде. Она была его слабым местом. Не ученицей, не просто девочкой. А тем самым лучом света, что пробивался в его идеально выстроенную, но до тошноты предсказуемую и скучную жизнь. Рядом с ней его строгий учительский фасад давал трещины, обнажая живого человека — уставшего, ироничного, жаждущего чего-то настоящего. И это было неправильно. Аморально. Опасно. Но он не мог отрицать магнетизм, который заставлял его искать её взгляд, провоцировать, надеяться на отклик. Она начала избегать его, чтобы избавиться от этих чёртовых чувств, и это правильно. Но почему же тогда Арсения так тяготила эта мысль? Попов видел, как её живой интерес к его предмету сменяется напряженным молчанием. Как некогда яркие, заинтересованные глаза теперь упорно смотрят в одну точку. И это злило его и вызывало чувство вины. Он единственный взрослый из них, кто может здраво оценивать ситуацию. Он должен был контролировать себя и её. Он должен был быть умнее. Он не хотел признаний или сцен. Он отчаянно хотел вернуть всё назад — к тому моменту, когда она была просто талантливой ученицей, а он — её строгим, но справедливым наставником физики. Он хотел, чтобы она снова поднимала руку на уроке, иногда даже осмеливалась спорить с ним, горела физикой. Он хотел вернуть её себе как ученицу. Или, по крайней мере, так он себе внушал. Но когда он смотрел на Петрову, на эту застывшую фигуру, он с ужасом понимал, что это уже невозможно. Поезд тронулся, и остановить его было не в его силах. Арсений мог только стоять и наблюдать, как его разум борется с чувством, а профессиональный долг проигрывает простому человеческому желанию быть рядом. Занятие подошло к концу. Никита и Дарья быстро собрали вещи и, поблагодарив, выскочили из кабинета, словно боялись, что учитель передумает их отпускать. Эля двигалась иначе. Её движения были замедленными, тяжёлыми. Она напоминала рыбу, завороженную приближением хищника, застывшую в парализующем предчувствии, что сейчас произойдет что-то неизбежное. Попов, дав им выйти, подошёл к её парте. Он взял в руки её листок с решением задач из второй части. Цифры и формулы мелькали перед глазами, не оставляя в сознании ни следа. Это был лишь предлог, и они оба это понимали. Он посмотрел на неё — она уже почти была у двери, собравшись с духом, чтобы исчезнуть. — Петрова, — остановил он её, и голос сам собой смягчился, потерял привычные учительские нотки. Он уже знал, что делает, и каждый нерв трепетал от осознания риска. — Задержитесь. Мне нужно обсудить вашу пробную работу. Есть вопросы. Она молча кивнула, не поднимая глаз, и опустилась на стул с такой покорностью, будто ей вынесли приговор. Её пальцы бессильно сжали край столешницы. Он подошёл ближе, нарушив незримый барьер, отделяющий учителя от ученика. Облокотившись бедром о край её парты, он почувствовал исходящее от неё тепло. То самое, которое так притягивало к ней. И запах — лёгкий, свежий, словно после дождя, совсем не школьный, не пахнущий пылью и мелом. — Ты избегаешь меня, — начал он без предисловий, наблюдая, как все её тело вздрагивает от этих слов. Он намеренно использовал «меня», а не «уроки». Ему нужно было дотронуться до сути, до личного, и её реакция — мгновенная, нервная — давала ему понять, что он попал в цель. — И я хочу понять, насколько это осознанная позиция. Ты передумала сдавать физику? Или я, как преподаватель, сделал что-то, что тебя оттолкнуло? Он смотрел на неё сверху вниз, и его захлестнула волна нежности, от которой перехватило дыхание. Вот эти длинные ресницы, отбрасывающие тень на бледные щеки. Вот эти пухлые губы, сейчас плотно сжатые, будто она боится выпустить наружу какое-то слово. В этот момент она казалась ему хрупкой и разбитой, и в нём зашевелилось острое, почти физическое желание — прижать её к себе, ощутить тепло её тела, запустить пальцы в её светлые волосы, которые под закатным солнцем казались совсем золотистыми, и успокоить, и защитить. Зажать в себе этот порыв и никогда не отпускать. Желание было таким ярким и реальным, что ему пришлось с силой опереться на парту, чтобы остаться на месте. Он не мог. Стена из правил, условностей и его же собственного страха была между ними непреодолимой. — Нет, вы… вы всё прекрасно объясняете, — прошептала она, и её голос, тонкий и чистый, прозвучал как эхо из другого, более невинного мира. Арсений устало выдохнул. Она всё ещё не смотрела на него. «Боится, — пронеслось в голове. — Интересно, хватит ли у неё смелости, чтобы поднять на меня глаза? Хватит ли у неё силы встретиться со мной взглядом?» — Тогда в чём дело? — он наклонился чуть ближе, почти шёпотом, сокращая дистанцию до опасной. Он всматривался в черты её лица, в каждую линию, и желание прикоснуться к нему, провести рукой по щеке, стало почти невыносимым, просто до ужаса. Петрова оказывала на него слишком сильное влияние, и мужчина с растущей паникой ловил себя на мысли, что в какой-то момент его воля может сломаться, и он совершит то непоправимое, что перечеркнёт всё. Он увидел, как по её шее, тонкой и уязвимой, пробежал румянец. И тогда она подняла на него глаза. Они были зелёными, бездонными, и в них стояла такая тоска, такое смятение, что у него на мгновение действительно перехватило дыхание. В них читалась целая история борьбы и отчаяния. Ему показалось, что сейчас по её щекам стекут слезы, и от этой мысли что-то стальное и холодное сжалось у него внутри. В нём просыпались давно забытые чувства — жалость, сострадание, желание оградить её от любой боли, особенно от той, источником которой был он сам. Последнее, что Попову хотелось в этой жизни, — это чтобы она плакала из-за него. Он очень редко проявлял жалость к людям. Всегда относился к людям, которые так и хотят, чтобы их пожалели, с презрением и отвращением. Мужчина считал, что каждый человек должен держать в себе свои переживания и внутреннюю боль, стараться бороться с этим самостоятельно, но смотря на такую разбитую ученицу, Элину, им овладевало желание защитить от этого жесткого мира.  Арсений Сергеевич также очень давно не испытывал такого сильно желания кого-то обнять. Причём это была скорее нужда, что-то необходимое для его существование. Он хотел не просто мимолетно обнять, а придать к груди, гладить её тело под его руками, ощущать это притягивающее тепло и вдыхать её запах всеми лёгкими. Он с ужасом понимал, что нуждался в ней. Хотел, чтобы она была только рядом с ним. — Я… я не могу, — выдохнула она, и в этих словах был слышен надрыв. — Просто не могу сейчас здесь находиться. Рядом с вами. Она сказала это. Почти. Прямо. Ступила за невидимую черту, которую они так долго и молчаливо не переходили. В кабинете повисла тяжелая, звенящая тишина, густая и плотная, как вода. Арсений почувствовал, как что-то живое и тёплое сжимается у него в груди, замирает и застывает. Скорбь? Да, именно скорбь. Потому что он с абсолютной, беспощадной ясностью понимал — дальше им идти некуда. Все пути были закрыты. Ответа не последовало. Арсений молча смотрел на свою ученицу — на эту девочку, которая, вероятно, думала, что он ничего не понимает. Что он просто исполняет роль учителя, пытаясь «вразумить заблудшую душу», как поступил бы с любым другим прогульщиком. Но это была ложь. Горькая и очевидная для него самого. С другим учеником он бы даже не разговаривал. Прогул — личная проблема ученика, и Арсений не из тех, кто бегает за кем-то, пытаясь достучаться до чужого здравого смысла. Его мир был построен на личной ответственности. Но Петрова… Петрова была другим. Она была исключением из всех правил, которые он для себя установил. Мысль о том, что такая яркая, способная девочка может загубить свой талант из-за каких-то непонятных ему причин, была невыносима. Хотя он-то как раз понимал эти причины лучше, чем хотел бы. — Давай договоримся, — тихо сказал он, отодвигаясь и наконец давая ей пространство, в котором она так отчаянно нуждалась. Его голос звучал устало. — Ты продолжаешь готовиться к экзамену. Без всяких прогулов, хорошо? — Он сделал паузу, подбирая слова, которые звучали бы как совет, а не как признание. — Не нужно поддаваться страхам. Или чувствам, которые мешают учиться. Сейчас твой главный приоритет — будущее, понимаешь? Всё остальное… обо всём остальном у тебя ещё будет время подумать. Он произносил это с таким видом, будто и правда не понимал, что происходит у неё в душе. Будто её слова — «я не могу находиться рядом с вами» — были просто капризом или подростковой тревожностью. Он делал вид, что не слышал того почти что признания, что повисло в воздухе между ними. Он был взрослым. Единственным из них двоих, кто пока ещё мог мыслить здраво. И это здравомыслие кричало ему, что любой другой путь, кроме отступления, приведет к обрыву. Он видел, как в её глазах блеснула боль — быстрая, острая, как укол иглой. И в тот же миг возненавидел себя за эту наигранную слепоту. Но ещё сильнее он ненавидел себя за другое. За то, что уже совершил ту самую ошибку, которую теперь так отчаянно пытался исправить словами. Он позволил себе смотреть на неё не как учитель. Позволил себе в тот вечер на берегу озера говорить с ней о чем-то личном, выходящем за рамки учебной программы. Позволил довезти её до дома, выдав обычную заботу за нечто большее. А тот чёртов медленный танец на репетиции… Он до сих пор чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань одежды, помнил, как едва слышно билось её сердце. Он позволил себе всё это, и теперь она смотрела на него глазами, полными надежды и смятения. В том, что ей сейчас больно, был виноват только он. Он уже сделал непоправимое — позволил ей почувствовать, что между ними возможно нечто большее. А теперь отказывался от этой возможности ради её же блага, притворяясь, что ничего и не было. Она молча кивнула, больше не в силах ничего сказать. Рывком схватила сумку и почти выбежала из кабинета, не оглядываясь. Дверь захлопнулась, и тишина снова сомкнулась над Арсением, но теперь она была иной — тяжелой, гулкой и невыносимо одинокой. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Он добился своего. Вернул всё в безопасные, правильные рамки. И теперь ему было физически отвратительно от собственной победы. Раньше его согревала тайная уверенность, что Петрова чувствует его особенное отношение. Что она знала — она не одна в этом запретном чувстве. Эта мысль, хоть он и отгонял её от себя, грела что-то глубоко внутри, придавая обычным дням особый, трепетный смысл. Теперь же он собственными руками пошатнул эту уверенность. Он заставил её усомниться в том, что казалось таким очевидным. И это должно было бы радовать. Это было правильно. Но внутри не было ничего, кроме тяжёлого, холодного кома из всех несказанных слов и несовершенных поступков. Он оттолкнул её, чтобы спасти, и теперь его пустота кричала о том, что вместе с ней он, кажется, потерял последнюю искру, которая делала его жизнь по-настоящему живой. Он однозначно решил для себя, что на этом нужно ставить точку. Больше он не позволит себе ничего личного по отношению к Петровой. Арсений будет относиться к ней как ко всем остальным ученикам, никакого беспокойства, никакого лишнего, слишком многозначного взгляда в её сторону. Если она ещё раз прогуляет (в чём он очень сильно сомневался), то он не будет её жалеть, а просто пожалуется классному руководителю, чтобы этот вопрос решали через родителей.  Да, так было правильней. Правильней для неё в первую очередь. Нужно было давно прекращать эту запретную игру, которая вела в никуда. У их истории не может быть ни продолжения, ни конца. Такова была, казалось бы, жестокая реальность. Чтобы отвлечься, он потянулся к телефону. На экране горело уведомление о новом сообщении. От Павла Алексеевича. — Арс, здорово! Вечером в клуб? Выбьемся из колеи, поговорим за жизнь. Одному уже тошно. Холодная злость, острая и знакомая, мгновенно вытеснила все остальные чувства. «Поговорим за жизнь». Да, они обязательно поговорят.

***

Клуб встретил его оглушительным ударом по барабанным перепонкам. Из колонок лился русский реп — пошлый и агрессивный, от которого у Арсения сразу сжались виски. Ему тут же захотелось развернуться и уйти, забыв об этом месте как о кошмаре. Воздух был густым и липким, пропахшим дешевым парфюмом, перегаром и чем-то еще неуловимо кислым. В полумраке, пробиваемом лишь алыми неоновыми полосами, проступала удручающая картина: облезлые кожаные диваны с тёмными пятнами от пролитых напитков, столы, заваленные пустыми бутылками, на которых болтались последние капли сомнительного алкоголя. Попов медленно провёл взглядом по залу, и его охватило чувство, близкое к физической тошноте. Повсюду ковыляли и оседали на мебель люди, настолько пьяные, что едва держались на ногах. Женщины в вызывающе коротких платьях и блестящих тканях становились мишенями для пьяных взглядов и цепких рук. На одном из диванов, прямо на облупившуюся кожу, кто-то оставил блестящую лужу рвоты. Арсений брезгливо сморщился, чувствуя, как по спине бегут мурашки. И вот, в самом углу, он наконец заметил того, кто его сюда позвал. Павел сидел за столиком, и его лицо под тусклым светом выглядело серым и изможденным, будто он не спал несколько суток. Мелькнула мысль: в иной жизни они, наверное, могли бы стать приятелями. Но сейчас Арсений смотрел на него с таким холодным презрением, что пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Ему хотелось врезать ему прямо сейчас, чтобы стереть с его лица эту лживую маску. Но нет, он придумал для Павла кое-что похуже. — Ну как, герой труда? — хрипло улыбнулся Павел, отхлёбывая из стакана тёмно-жёлтую жидкость. — Детей к великой науке приобщаешь? — Стараюсь, — сухо откликнулся Арсений, опускаясь на противоположный диван. Он машинально взял в руки бутылку виски, стоявшую между ними, и поднес её к носу. Резкий, химический запах ударил в обоняние, вызвав мгновенный рвотный рефлекс. Он тут же поставил бутылку на место. Ему стало жаль обычных учителей — этих вечно уставших людей, запертых в четырёх стенах с чужими детьми, вечно считающих копейки и глушащих свою усталость вот таким пойлом. — Хотя не все горят желанием. Вот, одна моя лучшая ученица на грани того, чтобы всё бросить. Девушка с блестящими задатками, — почему-то поделился он, хотя прекрасно понимал, что его собеседник уже изрядно пьян. Возможно, Арсению просто нужно было  поделиться с кем-то своими мыслями. Понятно, что он мог просто так взять и рассказать кому-то о том, что он чувствует к ещё совсем юной девушке, его ученице. В голове тут же всплыл образ Элины Петровой. Он видел, как её глаза загорались, когда она наконец-то понимала сложную тему, как её тонкие пальцы выводили в тетради идеально точные формулы и решения. А что теперь? Её разум, такой ясный и острый, затуманили глупые, неуместные, опасные чувства. Она перестала видеть границы, перестала понимать, что есть хорошо, а что — гибельно. Весь её мир сузился до одного человека — до него, Арсения Сергеевича Попова, учителя физики. И он отчаянно хотел уберечь её. Уберечь от самой себя, от этой юношеской бури, и — главное — от его собственных чувств, которые лишь подливали масла в огонь. — Эх, знаю я этих лучших учениц, — мрачно усмехнулся Павел. Его взгляд стал мутным и остекленевшим, уставленным куда-то в прошлое. — То ли дело раньше… Катя Добрачёва, помнишь? Талантище был. А куда делась? В петлю полезла. Сердце Арсения провалилось куда-то в бездну, замерло и застыло. Кровь отхлынула от лица. Он сделал вид, что поправляет прядь волос, просто чтобы дать себе секунду прийти в себя, скрыть шок. — Да, жуткая история, — выдавил он, и его собственный голос прозвучал чужим. — Такая живая девочка была. — Живая? — Павел фыркнул, и в его голосе прозвучала неподдельная, едкая горечь. — Да уж, слишком живая. Слишком много себе позволяла. Флиртовала, строила глазки, доводила мужиков до белого каления… а потом, когда понимала, что заигралась, — в слёзы. Истеричка. В этих словах было столько цинизма и перекладывания вины, что Арсения на секунду ослепила белая ярость. Он увидел не пьяного мужчину в грязном клубе, а хрупкую девочку, которую загнали в угол. И понял, что имеет дело не просто с подлецом, а с чудовищем, не способным ни на каплю раскаяния. Арсений медленно, почти ритуально поставил бокал на липкую поверхность стола. Каждый нерв в его теле был натянут до предела. Он старался ловить каждое слово, каждый вздох собеседника. Он чувствовал, как азарт холодной волной поднимается внутри. Этот пьяный бред превращался в чистую информацию, ту самую, которую он так долго искал. Рука его лежала в кармане пиджака, где был включен диктофон на телефоне. Щелчок «запись» перед встречей был самым разумным его действием за последние недели. — Ты, я смотрю, много о ней знаешь, — произнёс Арсений, тщательно подбирая интонацию — не давящую, а скорее участливую. — Близко общались? Павел встрепенулся, словно его хлестнули по щеке. Он вдруг осознал, что проговорился, и это осознание протрезвило его на секунду. Он нервно, почти жадно отхлебнул из стакана, пытаясь смыть с губ вкус собственной оплошности. — Да что там… — забормотал он, избегая взгляда. — Просто преподавал у неё информатику. Умной была, да. Жалко. Глупо всё вышло. — Ты говорил, она «доводила», — не отпускал Арсений, чувствуя, как крючок зацепился за что-то живое. Он мягко вёл его, используя единственных двух союзников в этой ситуации: алкогольное опьянение Павла и его наивное, глупое доверие к Попову. — Кого именно? — Да всех подряд! — Павел резко махнул рукой, и его лицо, секунду назад растерянное, исказилось внезапной, уродливой злобой. Маска сползла, обнажив истинную сущность. — И учителей тоже. Могла намекнуть, могла наклеветать сочинить, если что не так. Опасная девочка. Я сам однажды… — Он резко запнулся, и в его глазах, налитых кровью, мелькнул настоящий, животный страх. — Я её просто пытался вразумить, понимаешь? Поговорить по-серьёзному, по-мужски. Успокойся, твердил, не позорься, а то ведь хуже будет. А она… — он сглотнул, — она пригрозила всё рассказать. Словно я что-то сделал. С ума сойти. Он умолк, тяжело и шумно дыша, как выброшенная на берег рыба. Арсений сидел не двигаясь, но внутри у него всё кричало. Воспоминание, которое он носил в себе все эти месяцы — та сцена в школьном коридоре, где Павел, с силой заталкивал Катю в пустой кабинет, — теперь обретало новый, чудовищный смысл. Это не была простая ссора или воспитательная беседа. Это была сцена ревности, отчаяния и… угрозы. Становилось ясно, что их связывали далеко не только учебные отношения. «Вот к чему приводят отношения между учителем и ученицей — к угрозам и кучи проблем», — пронеслось в голове у Арсения, и он с горькой иронией почувствовал, как его губы сами собой складываются в безрадостную улыбку. Какая насмешка судьбы. — Что именно рассказать? — тихо, но с металлической чёткостью, от которой замирает кровь, спросил Арсений. Павел уставился на него. В его мутном взгляде плавало паническое, запоздалое осознание собственной непоправимой ошибки. Он провалился. — Ничего, — рявкнул он, отпивая виски до дна так, будто это было лекарство. — Чушь всякую. Девичьи фантазии, бред. — Он тяжело поднялся, пошатываясь. — Мне пора. Жена ждёт. Схватив со стола недопитую бутылку, он, не оглядываясь, засеменил к выходу, его покачивало от выпитого и от страха. Арсений не стал его останавливать. Он сидел ещё несколько минут, вглядываясь в тёмную глубину своего нетронутого бокала, словно в нём можно было разглядеть ответы на все вопросы. «Значит, жена…» — подумал он, и это осознание стало последней каплей. Холодная, методичная злость и жажда мести, которые он так долго сдерживал, наконец вырвались на свободу, затопив всё внутри. Ему хотелось не просто посадить этого ублюдка. Ему хотелось дойти до самого конца, лично присутствовать при его падении и, может быть, даже в последний момент, перед тем как двери тюремной камеры захлопнутся, врезать ему по его лживой, трусливой морде. Прямых доказательств у него не было. Не было свидетелей, не было фотографий. Но теперь у него была история. Мотив. И самое главное — записанное признание в «вразумлении» и в том, что Катя ему «угрожала». Этого было мало для суда, но более чем достаточно, чтобы пойти в полицию и заставить их взглянуть на дело Добрачёвой под новым, убийственным углом. Его тихая, терпеливая охота подошла к концу. Он достал телефон. Палец привычным движением выключил диктофон, а затем нашел контакт следователя Игоря Васильевича. Они познакомились в самом начале этого дела, и мужчина показался ему умным и неравнодушным профессионалом. Попов открыл их чат и начал набирать сообщение, тщательно подбирая слова: — Добрый вечер, Игорь Васильевич. Это Арсений Попов, учитель физики Кати Добрачёвой. У меня есть информация по этому делу. Можем встретиться завтра? Она касается учителя информатики Павла Алексеевича Воли. Думаю, вам будет интересно. Отправив сообщение, он откинулся на спинку дивана. Чувство выполненного долга — острое и горькое — смешивалось с тяжёлой усталостью и странным привкусом предательства. Он посмотрел в запыленное окно на огни ночного города. И тут же, как навязчивая мелодия, в голове возник образ Элины. Сейчас она, наверное, дома, в своей тёплой постели, и думает. И в самой глубине души, как бы он ни стыдился этого признания, ему хотелось, чтобы она думала о нём. С разбитым сердцем и несказанными словами она засыпает, и, возможно, уже начинает его ненавидеть. А он был бы этому рад. Нет. Это была ложь, которую он пытался внушить себе. Он только что, возможно, сломал жизнь другому человеку. Всё ради правды и справедливости, которая уже ничего не изменит для той, чья жизнь оборвалась так рано. Телефон коротко вибрировал в ладони, заставляя его вздрогнуть. Ответ от следователя был краток: — Завтра в 17:00 в кафе «***». Буду ждать.