Мы не можем быть вместе

Пробуждение оказалось на удивление заурядным — обычным, даже. Небеса не разверзлись, Армагеддона не наступило, а если Лютик будет говорить до конца откровенно, то где-то на подобном уровне отчаяния он себя вчера и ощущал. Часы злорадно горели жестокими восемью утра воскресного дня. Ему никуда не нужно идти (уже), вставать и наспех собираться (опять-таки, уже нужда в этом отпала). Лютик может томиться в безопасности своего не раз видавшего слёзы одеяла и даже может молча показать потолку средний палец — как бы ласково передавая в мир негласный посыл пойти пешем в не очень цензурное место. Лютик лениво скребёт пальцем оставшийся на матрасе след его вчерашней истерики — огромное и уже впитавшееся в голубую ткань пятно от мороженого. Он моргает, зевает и переворачивается на другой бок. Безрезультатно — от смены положения гадкое давление в груди никуда не пропадает. Лютик вообще был человеком искусства, а оттого являлся личностью довольно сентиментальной. Все жизненные события на него оказывали влияние в куда большей степени — по крайней мере, он так считал, — чем на чёрствых, как старый кусок хлеба, людей. Не то, что бы Лютик в принципе знал полностью подходящих под подобное описание эмоциональных камней, однако один такой тут же прилетает на ум. Парень хмыкает, морщится, словно откусив приличную долю кислющего лимона, и возвращается на левый бок: из окна слишком жизнерадостно, не под стать его мрачному настроению, светит солнце. Итак, возвращаясь к, как бы прискорбно ни было это признавать, не наступившему концу света. Лютику, засыпавшему под какой-то автоматически включившийся концерт на ноутбуке, казалось, что утро не наступит. Да, драматично, да, быть может, даже в каком-то смысле жалко, но разбитое сердце починить за один просмотр какого-то глупого шоу на ютубе, как показал опыт, было невозможно. А сердце у него действительно было разбито. Лютик прислушивается к своему спокойному сердцебиению и даже кладёт ладонь на голую грудь. Что он проверял, он понятия не имел, но его поэтичная душа была уверена, что в грудной клетке находится абсолютная пустота. Не с физиологической точки зрения, естественно. Парень протирает глаза и стоическим усилием принимает сидячее положение. Чешет затылок, осматривает кровать и… замирает. Сердце вдруг яро напоминает, что оно в его теле ещё как присутствует да ещё и активно работает. Лютик моргает ещё с пару раз, будто пытаясь согнать у себя галлюцинации, но тем не менее, ноутбук перед его глазами магическим образом не материализовывается. Парень пулей встаёт на четвереньки и с замиранием всего живого внутри выглядывает из-за кровати на пол. Ноутбук. Тот лежит на ковре и очень талантливо олицетворяет то, что происходит у Лютика в душе: экран вывернулся под неправильным углом и был украшен огромной такой трещиной. Как было упомянуто ранее, Лютик — душа сентиментальная и вчера слёзы он не сдержал. Так что сейчас литься из глаз попросту нечему, и парень так молча и плюхается на задницу, пытаясь решить, что ему делать: проклинать свою судьбу или горько себя жалеть. По логике надо бы заплакать: вчера его грубо послал тот, кому он собирался посвятить свою жизнь, а сегодня он разбил половину своей месячной зарплаты. Однако, в груди не ощущалось ничего — одно лишь всепоглощающее равнодушие. Отблёскивающий голубым цветом ноутбук признаков жизни не подавал. Должно быть, Лютик, вырубившись от бессилия, не убрал его с кровати, а во сне случайно и не очень ласково его спихнул. Сучка-судьба решила перед ним отыграться за все те разы, когда он не затыкался, несмотря на то, что окружающие его об этом активно просили, не иначе. В комнате раздаётся горький и протяжный стон. Идти сегодня никуда не хотелось, а ноутбук требовал скорейшей госпитализации и ремонта. Лютик был совсем не в настроении показываться людям на глаза. Он был не в настроении даже с кровати встать, что уж там говорить. Конечно, ему не раз разбивали сердце. Не раз посылали, называв его слишком взбалмошным и громким, не раз отказывали, потому что «не сходимся характерами», но ещё одна положительная черта Лютика — отходчивости ему было не занимать. Он всегда двигался вперёд, да, пострадав перед этим и натренькав парочку грустных песен, но тем не менее, жестокость судьбы переживал без катастрофических последствий. Но сейчас было больно так, что ничего писать не хотелось. Не хотелось больше рассказывать миру о том, насколько глубока рана, оставленная в его груди жестокими фразами. О ней хотелось забыть, как о страшном сне, и вернуть себе то его «я», которое вчера разбилось вдребезги и заснуло крепким сном. В спальне резкой трелью раздаётся громкое звучание старой, как этот бренный мир, песни «One direction». Лютик в приступе паники прикусывает язык, чертыхается, оборачивается и выуживает из-под подушки телефон. По-видимому, даже пострадать в одиночестве ему сегодня не светит. — Пис-цила? — шипелявит Лютик и сам же в приступе боли закатывает глаза. Рот наполняется противным металлическим привкусом, который он спешит, поморщившись, скорее сглонуть. — Эээ, привет? — раздаётся по ту сторону телефона слишком звонкий для восьми утра выходного дня женский голос. — Ты что, язык прикусил? — быстро смекает она. Лютик, несмотря на отсутствие публики, театрально взмахивает руками. — Бинго, — вздыхает он и плюхается назад. К его несчастью, о том факте, что он полминуты назад отбросил подушку для того, чтобы ответить на звонок, парень отчего-то запамятовал. Поэтому на этот раз всё, что слышит Присцилла — это громкий «бух» и сдавленное шипение сквозь зубы. — Ты живой? — нечитаемо и спокойно интересуется она. Лютик готов поклясться, что слышит в её голосе осуждение. — Нет, — отзывается страдалец, бросив телефон на кровать и обхватив свою бедную голову двумя руками. — Мёртв. Во всех смыслах. И морально, и физически. Нет меня. Присцилла на подобное лишь расслабленно хмыкает и вздыхает. — Слава богу, разговаривать не разучился. Я вчера уже было подумала, что в жизни больше не услышу от тебя ничего, кроме «Геральт меня бросил». Лютик выпячивает губы и тут же забывает об ушибленном затылке. Как там говорят, душевная боль гораздо хуже физической? Вот уж точно. — Если Вы позвонили мне, чтобы давить на больное, то благодарю, но ваши услуги не требуются, — бурчит парень и поднимается, перемещая упавшую в небытие пола подушку к себе на колени. — Прости, — усмехается Присцилла. — Нет, правда, Лютик, как ты? Вопрос звучит до того искренне, что Лютику даже стыдно плеваться сарказмом. Чувствует он себя на десять помятых кроссовок из десяти, и об этом он спешит скорее сообщить. — Лютик, — твёрдо говорит девушка, от чего парень даже приосанивается и с каким-то трепетом ожидает следующих слов. — Ты. Я. Наш любимый клуб. Семь вечера. Не обсуждается. Прежде чем Лютик успевает наныть что-нибудь по поводу не позволяющей выйти из дома хандры, Присцилла вешает трубку. Лютик грешным делом сожалеет о том, что решил ответить на звонок. Он вздыхает, тоскливым взглядом сканирует спальню и с кряхтением поднимется с кровати.

***

В «Цинтре» все по-старому. Всё та же лиловая мягкая обивка на стенах, всё те же упругие диваны, огражденные друг от друга тонкими перегородками. Только со стороны сцены доносится мелодичный женский голос, пропитанный необъяснимой скорбью, вещающий о тягостях разбитого сердца. Отвечающая за свободные выступления команда обычно предпочитала, чтобы клуб наполнялся лишь известными каверами на жизнерадостную поп-музыку или на давно потерявшие в популярности, но всё ещё любимые множеством классические рок-исполнения. Именно поэтому, Лютик, очевидно, расценивает данный феномен как знак, и со всхлипом прижимается щекой к стеклянной поверхности стола. На душе и так скребёт целый зоопарк из семейства кошачьих, а тут ещё навевающая тоску песня, как некстати. Когда девушка со сцены полным обиды голосом буквально рычит слова: «Ты мне больше не нужен», парень ещё громче шмыгает носом. — Отставить нюни, — твёрдо объявляет подошедшая Присцилла, поставив прямо перед носом Лютика коктейль ядовито-жёлтого цвета. Страдалец лениво мажет по ней взглядом и обращает внимание на свой новый напиток. Его цвет быстро отзывается очередной вспышкой боли от неприятной ассоциации. Лютик глубоко вздыхает, не давая подошедшим слёзам и шанса пролиться. — Да что ж это такое, — бормочет Присцилла, обращая свой взор к небу, будто прося помощи у всевышних сил. Однако её и небо разделял черный потолок, поэтому молитва её, конечно же, услышана не была. — Хорош хныкать, я тебя отвлечься сюда привела, а ты нас своим водопадом из слёз сейчас утопишь. Мягкая рука ложится на затылок Лютика и треплет его по волосам. — Я не плачу, — гнусаво бормочет Панкрац и переводит блестящие слезами голубые глаза на подругу. Присцила хмыкает и награждает его невпечатлённым взглядом. Лютик особенно громко всхлипывает. — Он тоже так любил делать, — скупая мужская слеза скатывается по гладко выбритой щеке. — Лютик, — Присцила не сдерживает в груди истерический смешок. — Ещё хоть слово о нём скажешь, и я тебя ударю. Или найду Ривию и ударю его, — девушка хмурится, выражение её лица становится задумчивым. — Я скорее всего, руку потеряю, но на твою хандру смотреть и то больнее. Присциле было невыносимо видеть, как её лучший друг, который в самые тяжёлые времена находит в себе силы смеяться, сейчас лежит в небольшой лужице собственных слёз и невидящим взглядом пялится в небытие. Будто Лютика за один вечер переписали, предусмотрительно стерев всё, что хотя бы косвенно имело в виду жизнерадостность и тягу к жизни. Чёртов Геральт и его чёртово скудоумие. — Не надо его бить, — тоскливо молвит Лютик и вытирает нос рукавом. Присцила от такой нежной попытки защитить хмурого мужика, разбившего его сердце, даже смягчается. — Ну что ты, — она вновь проводит ладонью по густым каштановым волосам, прекрасно помня, как Лютик любит такие поглаживания. «У меня язык любви — прикосновения!», или что он там говорил по этому поводу. — Этот мудак заслуживает куда худшей участи, — её слова идут вразрез с ласковым выражением лица. Не то, чтобы Присцила вообще знала, что натворил Ривия: Лютик не вдавался в подробности. Но кодекс лучшей подруги нарушать нельзя, а поэтому она в любом случае примет сторону Панкраца. Лютик глубоко вздыхает, прикрывает глаза, собираясь с силами, и ровно садится на диванчике. Депрессивная песня закончилась, и теперь на сцене стоял какой-то квартет из неизвестных парню певцов, занятых проверкой своих инструментов перед выступлением. — Он со мной порвал, — наконец выдыхает Лютик, но тут же не выдерживает тяжести своих слов и предпринимает очередную попытку слиться в одно целое со столом, прицелившись на любезно ожидавшую его лужицу слёз. — Да я уж как-то поняла, — Присцила с силой надавливает ему на плечи, предотвращая эту пародию на имитацию попытки утопления. — Что случилось? Ты его разозлил? Лютик сглатывает и кивает. — Очень, — шепчет он в ответ. — Как? Лютик молчит. — Что ты сделал? — Принёс ему кокосовый мокачино. Присцила моргает и вздёргивает бровь. Лютик готовится разреветься вновь. — Я ему втащу, — хрупкая девушка закатывает рукава и уже порывается встать с дивана, но рука Панкраца быстро обхватывает её запястье. — И всё, что ли? Ты за ним щенком бегал несколько месяцев, а он тебя из-за этого послал? — недоумевает гневно Присцила. — Ну, там… — Лютик неуверенно жуёт губу. — У него настроение плохое было, а там я ещё влез… — Этому лбу тридцать пять лет! Не пять, Лютик, слышишь? Не пять, чтобы из-за своих обидок на тебе срываться! Парень заметно никнет над столом. Психологи же говорят, что нужно делиться травмирующими событиями, чтобы скорее их перерасти? Не то, чтобы Лютик в своей жизни часто видел психологов, но где-то на подкорке мозга этот факт всё-таки существовал. Он переводит взгляд на готовую к битве с человеком, который раза в три больше неё самой, подругу и храбро решает, что нужно поделиться подробностями.

***

Субботний вечер обещал быть идеальным. Просто потрясающим, незабываемым, захватывающим и просто… — Ткни мне пальцем в сообщение, в котором я просил тебя со мной увязываться, — рокочет Геральт, даже не смотря в сторону своего новоприобретенного попутчика. Его не по-человечески жёлтые глаза устремлены в непроглядную для Лютика темноту. Парень тоже прищуривается и усердно пытается рассмотреть хоть что-то, но, забывшись, лишь случайно наступает в лужу. С тихим недовольным ворчанием он отступает от мощной спины мужчины на пару шагов. — Я прочитал между строк, — гордо поднимает голову Панкрац. Желание подсветить улицу телефоном он, в страхе за свою жизнь, усилием воли подавляет. Геральт и так его общество на своих заданиях терпеть не может (или делает вид, как думает Лютик), но злить его сильнее ему все равно не хочется. — Ты мне написал точный адрес и время, как я мог упустить такую великолепную возможность лицезреть воочию твои потрясающие… — Лютик, — полушёпотом прерывает его Ривия, оборачиваясь на невинно выглядящего парня через плечо. — Ты час выпытывал у меня подробности. А когда я вытолкал тебя из своей квартиры, ты стал спамить мне в фэйсбуке. Лютик выдавливает из себя лучезарную, но неловкую улыбку. В общем плане, Панкрац не особо-то и понимал, кем работает Геральт. Вернее, тот просто не посвящал его во все нюансы своей профессии. Однако, главную суть Лютик, естественно, он же не настолько глупый, понял: тот является ведьмаком, выполняющим заказы на монстров. Откуда взялись эти самые монстры или кто вообще эти самые заказы ему выдаёт, Лютик понятия не имет. Но пройти стадии принятия он уже давно успел. Подумаешь, монстры из ужастиков на самом деле реальны. Подумаешь, Лютик встречается с одним таким охотником на этих монстров. Подумаешь. Панкрац так же знает, что тот связан с печально известным «Каэр Морхеном» — организацией, которую не пытался уличить в чём-то незаконном только ленивый. — Что за опасность нас ждёт сегодня? — Лютик с важным видом присаживается рядом с Геральтом, уверенно вглядываясь в какие-то пятна на земле, тщетно пытаясь найти в них следы тех самых чудовищ. — Утопец? О-о-о, нет! Ночь, отсутствие дневного света, какая-то глушь с наркопритоном на другой улице. Вампир! Геральт тяжело вздыхает и сдавливает переносицу большим и указательным пальцами. — Напомни мне, почему я не должен позволить оборотню тебя сожрать? — устало выдавливает он из себя. — Ты меня любишь, — легко отвечает Лютик, ни капельки не обижаясь. — Значит, оборотень. Он обращается в полнолуние? — парень поднимает взгляд на безоблачное ночное небо и натыкается на полумесяц. — Хм, не похоже. Геральт что-то рычит сквозь плотно сжатые губы и молча продвигается вперёд. Лютик хвостиком поспешно увязывается за ним. — Как мне писать песни, если ты мне ничего не рассказываешь, а с тобой идти запрещаешь? — шёпотом возмущается Лютик, опасливо оборачиваясь назад. Рядом с Геральтом он, конечно, мало что боится, но тревожный холодок по коже у него всё-таки проходит. Возможно, в этом виновна минусовая температура ночного сентября, но Панкрацу это даже на руку: чем больше эмоций, тем ярче они отразятся в его текстах. — Не пиши их, — тихо советует Геральт, на что Лютик награждает его спину возмущенным взглядом. — Заткнись. — Я ещё ничего не сказал! — Всё равно, замолкни. Панкрац хмурится и останавливается точно в тот момент, что и Геральт, чудом лишь не впечатавшись лбом в железный мусорный ящик. Ведьмак решает его общество игнорировать, а затем глубоко вдыхает через нос. Лютик предполагает, что пахнет здесь отнюдь не благовониями, поэтому на такой подвиг он идти отказывается: уж отвратительное благоухание мусорки он как-нибудь в песню сложит и без этого. Вместо этого парень изучает напряжённую фигуру Геральта и заостряет внимание на его сосредоточенном лице. В свете едва ли живого фонаря оно кажется более бледным, чем обычно, а его янтарные глаза горят и привлекают к себе. Лютик невольно ощущает себя мотыльком, порхающим навстречу лампочке. Сколько бы ночей Панкрац ни проводил с ведьмаком, сколько бы раз ни видел его, а сердце все равно заходится в предательски быстром темпе. Что более странно для чистоплотного Лютика, сердце его себе не изменяет даже тогда, когда Геральт оказывается с ног до головы залит внутренностями какой-то твари. Лютику очень хочется разгладить пальцем нахмуренные брови мужчины. Но он по опыту знает, что тот, как бы забавно это ни звучало, кусается (правда, чаще всего лишь в постели), а терять руку музыканту хочется меньше всего на свете. — Сиди здесь, — бурчит Геральт и, не оглядываясь, на корточках перебегает куда-то вперёд, словно поймавшая след ищейка. Лютик, насупившись, занимает его место и выглядывает из-за ящика: как и ожидалось, ничего разглядеть не получается, и кожаная куртка Ривии быстро скрывается во тьме. Парень старается подключить в дело остальные чувства, прислушивается , но Геральт редко когда издаёт звуки, за исключением вездесущего хмыка, поэтому Лютик вскоре разочарованно вздыхает и прислоняется в стене. Ладно, пока Геральт занят, можно ведь позволить себе начеркать несколько уже вертящихся на языке строк? Тем более, что обстановка, как никогда, вдохновляющая. Холод, темнота, бродящий где-то поблизости кровожадный монстр и вонь от мусорки. Лучше и не придумаешь. Панкрац достаёт телефон и жмурится от ярко ударившего в глаза света. Однако мечтам суждено оставаться мечтами, потому что на шее вдруг ощущается чьё-то жаркое дыхание, а Лютик хоть и подобное в постели (!) любит, тут же роняет телефон и отталкивается от стены. — Геральт! — первым инстинктом самосохранения Лютика является, естественно, выкрик имени единственного человека, способного ему в подобной неприятной ситуации помочь. В ответ сзади до него доносится громкое и совсем не человеческое рычание. Лютик бы предпочёл, чтобы на него просто наткнулся бродячий пёс, но он и сам уже понимал, насколько минимальны эти шансы. Панкрац быстро оборачивается, сглатывает и застывает в страхе, увидев опасливо возвышающуюся над собой двухметровую фигуру. Тело существа покрыто густой бурой шерстью, на кончиках длинных и острых, словно ножей, когтей виднеются капельки крови, изо рта прямо на асфальт падает слюна. Глаза горят голодом, и Лютика вдруг чётко озаряет осознанием, что в качестве ужина монстр рассматривает исключительно его кандидатуру. Лишь чудом Панкрац успевает неловко увернуться и дёрнуться назад, когда оборотень замахивается на него своей когтистой лапой. Та лишь проезжается по скрытой за тканью жёлтой куртки талии. Лютик все равно громко кричит от боли, заваливаясь назад. Однако адреналин штука полезная, и поэтому парень быстро приходит в себя и скорее пытается откатиться как можно дальше от гипнотизирующего его взглядом охотника оборотня. — Нет-нет-нет, — бессмысленно лепечет Лютик. — Я не умру в подворотне. Грозный рык заставляет всё тело задрожать в страхе, дыхание сбиться с уже невероятно быстрого темпа. Лютик, прижимая одну ладонь к глубоким, по ощущениям, царапинам, отползает дальше. До паникующего сознания вдруг доходит, что оборотень немигаемо пялится на его живот. Панкрац лишь моментно прослеживает его взгляд и понимает, что его пальцы испачканы в крови, и в какой-то из этих секундных моментов парень приходит к невесёлому выводу: всё-таки, он умрет в подворотне. Голодный рык вновь заставляет Лютика рвано вздохнуть. Оборотень со скоростью света срывается с места, и тут Панкрац решает: к чёрту пафосные фразы, он не будет смотреть в глаза собственной смерти. Однако… Боли не наступает. Вместо этого, Лютик слышит какой-то по-собачьи жалкий скулёж, а затем чувствует неожиданное прикосновение к своей скрывающей рану руке. Панкрац в страхе дёргается, всё так же отказываясь открывать глаза и уже набирает в грудь побольше воздуха для крика. — Успокойся, — слышится грубый, чёрствый, но, о боги, какой потрясающий хриплый голос. Лютик тут же распахивает глаза и впечатывает взгляд в своего спасителя. — Геральт! — слишком громко для пустой ночной улицы выкрикивает он, ощущая, как напряжение покидает каждую клеточку его тела. Он не умер, Геральт его спас. О, Господи. — Я… Он… Я не двигался, как ты и приказал, а этот… — Панкрац переводит взгляд за Ривию, уделяя лишь мгновение своего внимания на неподвижное тело оборотня, из груди которого торчит длинный серебряный клинок. — Появился из ниоткуда! — Лютик, заткнись, — рычит Геральт, в агрессии ни чуть не уступая уже мёртвому чудищу. Ривия выглядит… напряжённо, если говорить мягко. Злобно и ненавистно — если говорить по факту. Лютик не может понять, чем вызывал такую реакцию, поэтому лишь глупо моргает. — Из тебя не выпали кишки только лишь потому, что ты неуклюжий идиот, — Панкрац позволяет чужой руке грубо оттолкнуть свою ладонь от раны. Геральт так же небрежно расстёгивает его куртку, задирает рубашку, игнорируя шипение неожиданно замёрзшего Лютика, и впивается взглядом в три длинных, но не смертельно глубоких царапины. Больше кажется, что Панкрац заимел несчастье поиграть с котом-переростком, а не чудом избежал смерти от лап оборотня. Лютик вжимает голову в плечи и сглатывает. Отчего-то кажется, что сейчас ему лучше помолчать. Геральт же, наоборот, неожиданно для всех решает, что лучшего момента, чтобы начать говорить больше пары слов в предложении, найти невозможно. — Я же, мать твою, сказал тебе, оставаться дома, — продолжает отчитывать парня ведьмак. Лютик хмурится и виновато пялится на асфальт. — Ты сказал мне не двигаться… — Уже после того, как ты решил за мной увязаться! — повышает голос Геральт, на что Лютик, вдруг неожиданно ставший ценить свою жизнь пуще прежнего, не отвечает. Ривия достаёт откуда-то платок, смачивает его каким-то раствором, флакон которого он выудил из бесконечно огромных, словно по законам Нарнии, внутренних карманов куртки, и так же быстро принимается вытирать раны. Лютик шипит сквозь зубы, но стойко не дёргается, не столько из-за необходимости доказать свою мужественность, сколько из-за примитивного желания не давать Геральту дополнительных причин для гневной тирады. — Зато ты его убил, — спустя пару минут Панкрац предпринимает жалкую попытку разрядить обстановку. Выдерживать тишину, разрушаемую лишь агрессивными сопениями Ривии, было выше его сил. Рука Геральта больно вжимается в его живот, а его взгляд — злой, напряжённый и холодный, — впервые заостряется на глазах Лютика. — Заткнись. Просто заткнись. Лютик, прикусив нижнюю губу, здраво решает к нему прислушаться. Как бы вся нерациональная часть его нутра не кричала ему попытаться защитить собственную честь, Панкрац понимает, что трепать нервы Геральту — путёвка в один конец. Он едва её уже не получил пару минут назад, так что перспектива разбрасываться своей судьбой так неблагоразумно ему не прельщала. Парню было бы обидно, если бы не было так радостно за то, что Геральт, несмотря на ворчания, с ним возится. Теперь Лютик ещё и знает, каково это истекать кровью. Пусть не смертельно, пусть и не так уж, после спасительного раствора Геральта, и больно, но Панкрац живо запомнил каждую деталь этого ощущения, и на строчках это выплеснуть не составит особого труда. Через мгновение, с присущей ему молчаливостью, Ривия поднимется с колен, схватит Лютика за локоть и поставит на ноги. Жестом укажет идти за собой. Панкрац живо посеменит за ним, лишь раз пожаловавшись на тянущую боль в боку. Через десять минут Лютик нарушит молчание, отлучится от раздражённо раздувающего ноздри Геральта, закажет первый попавшийся напиток в ближайшем ларьке, в надежде исправить испорченное настроение своего спутника. Через одиннадцать минут Ривия, напоследок бросив разбившую нежное сердце Лютика фразу, быстрым шагом удалится и оставит его в одиночестве, в компании одного лишь нетронутого кокосового мокачино.

***

— Эй! — возмущается Лютик, когда чужие руки резво принимаются поднимать края его рубашки. — То есть тот факт, что ты перед этим ещё умудрился едва не помереть, ты решил опустить?! — голос Присцилы почти заглушает музыку. Она хмурится и смотрит на Лютика так, словно это он её бросил, оставив посреди улицы с одним лишь пластиковым стаканчиком. — Лютик, ты сумасшедший! — Мне часто это говорят, — ворчит Панкрац и прижимается щекой к кулаку, пальцами второй руки вырисовывая какие-то замысловатые узоры на прозрачной поверхности стола. — Да и не так серьёзно там все было. Просто не повезло. — А я говорила тебе, что эти твои преследования Ривии до добра не доведут, — по-матерински отчитывает его блондинка. — И этот тоже гений, назвал точное время и место! Вы… Да вы друг друга стоите! Лютик искренне не понимает, чем он уже второй день подряд умудряется гневать самых близких ему людей. Воспоминания нахлынули молниеносно, от невесёлых мыслей хотелось выть волком. Крики Присцилы отнюдь настроение не поднимают. — Ладно… — девушка делает несколько глубоких вдохов и выдохов, так, как её учили подруги. Она смотрит в блестящие голубые глаза напротив и решает сменить гнев на милость. — И что он тебе сказал? — Сказал… — Лютик гулко сглатывает, постукивая ногтём по столу. — Сказал, что мы не можем быть вместе, — слова наждачкой режут по самому сердцу, однако произносить их вслух оказалось на порядок легче, чем он предполагал. Возможно, дело в том, что он в эмоциональном плане уже выжат, как лимон, и испытывать какие-либо сильные эмоции сейчас отчего-то не получается. Присцила выдыхает многословное «Н-да-а» и откидывается на спинку дивана. Она, конечно, знала, что Лютик не подарок и терпеть его — это способность, которая вырабатывается лишь с годами, но Геральт всё равно поступил, как свинья. Как последний мудак бросил пережившего травматичное событие Лютика посреди улицы, так ещё и послал его напоследок. Панкрац нежный и сентиментальный, всегда старающийся скрыть корень своих переживаний где-то глубоко внутри, не считая себя достаточно важным для того, чтобы выплёскивать свою боль наружу. Панкрацу нужен кто-то, кто бы мог это ценить, и, желательно, лишить его этой дурацкой привычки всё умалчивать. — Он тебя не достоин, — подытоживает Присцила и игриво ударяет его в плечо. — Что ни делается — то к лучшему, Лютик. Таких, как он знаешь, сколько? — она разводит обе руки широко в стороны. — Вот столько. А лучших и того больше! Лютик, по-прежнему бездумно пялясь в стол, всё-таки слабо усмехается. — Ну вот, видишь, и кто перед такой улыбкой устоит? — продолжает жизнерадостно Присцила, положив руку ему на плечо. — Давай, выпьем за то, что козлы нас недостойны, — она подвигает один из коктейлей Лютику и осушает свой наполовину за один глоток. Панкрац решает, что Присцила права и алкоголь — это то, что ему сейчас нужно. Возможно, прийти сюда действительно было не такой уж и плохой затеей. В конце концов Лютик теряет счёт времени. Стол постепенно заполняется все новыми стаканами, и Панкрац более, чем уверен, что если бы они не осушали коктейли в один присест, то из них определённо собралась бы целая радуга. Что-то такое разноцветное Лютик вскоре начинает видеть и перед глазами. Сцена, уже опустевшая, не выглядит такой чёткой, а переживания о… — о ком? Лютик уже и вспомнить не может, по какому поводу они с Присциллой тут собрались, — Ком бы там ни было уже не травят душу. Жизнь уже не кажется такой пустой и беспросветной. Хочется петь и танцевать. Хочется забраться на сцену и поразить остальных присутствующих своими талантами. Присцилла так же пьяно хихикает, выхватывает у него телефон и умелым, но неуверенно пьяным движением открывает Инстаграм и постит какую-то историю. Лютик даже не считает важным проверить, слепо и далеко не с первого раза протискивая мобильник в карман джинсов. Сейчас всё кажется таким неважным. Неважным и весёлым. Лютик икает и утыкается подбородком в сложенные на столе руки. — Эээй, а ну пшёл вон! — вдруг слышится уже не такой весёлый, но такой же пьяный голос Присциллы. В следующее мгновение Лютик чувствует прикосновение к плечам, а затем его сильно дёргают и он заваливается спиной на диван с громким воплем непонимания. — Ты нам не нужен! — гаденько добавляет девушка. Лютик, полулёжа на диванчике, моргает и щурится, пытаясь рассмотреть что-то… кого-то, кто посмел заслонить ему вид на пустую сцену. Последние пятнадцать минут Панкрац находился за невообразимо увлекающим занятием представления на ней себя, поэтому такая наглость поражает его до глубины души. — Уйди, — Лютик вяло машет на незваного гостя рукой. Незваный гость остаётся неподвижным. — Лютик, тебе уже достаточно. Пойдём, — в какой бы степени опьянения Панкрац ни находился, а вот мужской голос от женского он отличить всегда способен. Вернее, бывали в его жизни и подобные преценденты, но об этом никому знать не стоит. Однако сейчас случай исключительный, а потому запутать себя Лютик не даёт. — Ему и здесь хорошо! — произносит Присцила с вредной интонацией. Незваный гость же на это лишь хмыкает. У Лютика же на хмыки слух отменный, а потому он тут же распознаёт, кому он принадлежит. Было бы даже грустно, если бы не было так смешно: по двум предложениям он Геральта не узнал, а вот по одному единственному хмыку — пожалуйста, получите, распишитесь. — Геральт, — бубнит Панкрац, пьяно мигая и падая вперёд. Он утыкается лбом в чёрную футболку и не обращает внимания на то, как Ривия слегка вздрагивает. Лютик вдыхает опьяняющий (но уже в другом смысле) терпкий аромат и прикрывает глаза. Думать о том, что Геральт здесь забыл в принципе, затуманенный алкоголем разум даже не пытается. Панкрац же лишь сонно мычит, когда на его затылок опускается ладонь, и обхватывает торс Ривии двумя руками. Геральт холодный, от него веет свежестью сентябрьского вечера. Это лишь заставляет Лютика вздрогнуть, но неприятных ощущений он не испытывает — после бог знает скольки часов проведённых в закрытом баре прохлада как никогда кстати. Присцила что-то возмущённо лепечет за спиной, но сознание Лютика отказывается фокусироваться хоть на чём-то, что не включает в себя такого славного на ощупь Геральта. — Пойдём, — коротко бросает Ривия, и Панкрац чувствует, как его практически силком поднимают на ноги. К подобному подвигу его разнеженное алкоголем тело явно готово не было, а потому колени тут же подгибаются и он молча летит в неизведанную ещё местность пола, но и тут сильные руки не бросают его в беде. Геральт почти что раздражённо что-то ворчит и обхватывает его спину, чем Лютик тут же пользуется, утыкаясь горячей щекой в прохладную шею. — Геральт, — хныкает Панкрац, буквально повисая на напряжённом теле, и даже не предпринимает попыток встать ровно — в этом всё равно нет никакой необходимости, когда его так крепко держат. Рука Геральта в ответ невесомо касается его затылка и приглаживает выбившиеся пряди, а Лютик от этого ощущения млеет. Он говорил, что раньше чувствовал себя счастливым? Забудьте, он нашёл свой рай. — Убери от него свои жестокие руки! — Присцила, с доблестью лучшей подруги, хватает Ривию за локоть. Тот остаётся неподвижным, а сам Геральт лишь непонятливо хмурится, смотря то на одну пьяную тушу, то на вторую. — Тебя подвезти? — вежливо, по меркам Геральта, естественно, интересуется мужчина. Кажется, он не испытывает ни капли негодования, несмотря на то, что девушка повисла на его локте и что-то воинственно мямлила, а Лютик так и продолжал неудачные попытки слиться воедино с его шеей. — О! — вскидывает голову Присцила и прищуриватся: Геральт перед её глазами то и дело пытается куда-то уплыть. — То есть, нет! — тут же исправляется она. — Не нужны нам твои подачки! Лютик же в ту же секунду отвечает почти что робким для пьяного человека голосом: — Пожалуйста… Геральт гортанно рычит и проклинает свою жизнь. Он закатывает глаза и целеустремлённо, и что самое главное — без напряжения, топает к выходу. Присцила почти что катится за ним, подошвы её кед едва ли касаются пола, когда она время от времени вспоминает о такой чудесной функции своего тела — умении ходить. Лютик в этом плане более разумный, оно и понятно — тащить на своей шее здорового парня куда сложнее. Поэтому он использует свои ноги почаще юной девушки. Посетители «Цинтры», коих в вечерний день воскресенья было приличное количество, провожают их заинтересованными взглядами, но влезать в эту атмосферу даже особенно пьяные индивиды отчего-то желания не изъявляют. Лютика сшибает с ног неожиданно холодный осенний ветер. Он жмётся ближе к Геральту и шмыгает носом. Голова от резкой смены температуры начинает болеть ещё сильнее. Геральт же не останавливается ни на секунду, отчего пьяный Панкрац вдруг думает, что если перед ними каким-то неведомым образом появится стена, то Ривия просто пройдёт сквозь неё, не моргнув и глазом. Картина столь отчётливо представляется в воображении, что Лютик не сдерживает в груди смешок. — Ждите, — вдруг подаёт голос Геральт и ловко, лишь одной свободной рукой, открывает заднюю дверь своей машины. Лютик и Присцила с громкими воплями в нее приземляются, одним только чудом упав на мягкие сидения, а не на чистый, но, тем не менее, жёсткий пол. Они пьяно моргают, смотря друг на друга, и вдруг начинают заливисто смеяться. — А чего он тут забыл? — неожиданно интересуется девушка, не прекращая фыркать. Она обводит взглядом солидный салон автомобиля и хмыкает. — Понятия не имею, — в тон ей отвечает Лютик и скатывается ниже на сидении. Он скрещивает руки на груди и вдыхает давно ставший родным запах салона, прикрыв глаза. Как же мало ему нужно для счастья. Передняя дверь вдруг открывается, заставляя хихикающих друзей вздрогнуть от прохладного воздуха, и Геральт резким движением садится за руль. Не гляда назад, он небрежно бросает коричневую куртку, которая приземляется ровно на голову Лютика. — Он заботливый, — шепчет Панкрац, наклонившись к подруге и сжимая в руке мягкий материал. Вдруг становится понятно, почему Лютик едва не умер от холода за жалкую минуту пребывания на улице. Он совсем позабыл о том, что находится лишь в одной голубой рубашке. Присцила с видом знатока мычит сквозь плотно сжатые губы, словно мысленно приписывая Геральту балл в строчке джентельменства. Геральт устало вздыхает и заводит машину. Лютик влюбленным взглядом пялится на него через зеркало заднего вида. Атмосфера до того умиротворяющая, что Панкрац даже начинает клевать носом, обнимая свою куртку, словно она сейчас самая дорогая вещь, что у него есть. — А он тебя разве не бросил? — не особо вежливо и особо громко вдруг спрашивает Присцила спустя пару минут поездки. Интересуется девушка с искренним любопытством, и, стоит отдать ей должное, она действительно сказала это шёпотом, просто слишком громким для того, чтобы все в присутствующие его услышали. Лютик резко подрывается, едва не вписываясь носом в переднее сиденье, и набирает воздух в грудь. Надо же, этот факт как-то успел вылететь из его головы. Жизнь вдруг перестаёт казаться такой беззаботной. — Бросил, — тихо соглашается Лютик, сжимая подрагивающими пальцами куртку. Непонятливый взгляд Геральта на них оба друга пропускают мимо себя. Панкрац драматично обхватывает голову ладонями. Присцила перекидывает через него руку и прижимается щекой к его затылку. Геральт постепенно сходит с ума. — Давай его тоже пошлём? — так же громко предлагает Присцила, кидая на Ривию гневный взгляд. Геральт продолжает умело пародировать шофёра, не имеющего к происходящему никакого отношения, лишь краем глаза косясь на свихнувшуюся парочку за спиной. — Я так не могу, — хнычет Лютик, прикрывая глаза. — Я же его люблю… — шепчет парень. — А он тебя нет, — вздохнув, с сочувствуем подмечает девушка, со всей искренностью сопереживая участи своего друга. Панкрац особо горько стонет. До пьяного мозга вдруг резко доходит, что он в этой машине больше никогда не окажется. Не увидит больше Геральта, не пропустит пальцы сквозь его белые пряди, не прижмётся к теплой и крепкой груди. — Лютик, какого хрена? — хмурится Геральт, смотря на него через зеркало. Не будь он свидетелем ситуации, он бы правда подумал, что у этих двоих что-то стряслось — до того поникшими оба выглядели. Он припарковывает машину и резко из неё выходит, не дожидаясь ответа, которого, судя по всему, и не последует. — Это конец, — едва ли не плачет Лютик. Он не ожидал подобной жестокости от своего вновь уже бывшего. Он считал Геральта грубым, но добрым, и уж точно не мог предположить, что тот оставит его ночевать в своей машине, в качестве наказания за все его проступки. Ещё и Присцила вынуждена страдать из-за него… Вдруг, дверь со стороны подруги резко распахивается. — На выход, — Геральт смотрит на девушку и дёргает головой. Присцила, в глазах которой уже тоже стоят слёзы, кивает Лютику на прощание и двигается к двери, с видом готовой к казни ни в чём не повинной жертвы обстоятельств. На долгие-долгие мгновения Панкрац остаётся в одиночестве. Он смотрит на свою куртку, раскладывает её у себя на коленях, словно пытаясь оградиться от тяжести бытия, и громко вздыхает. Должно быть, Геральт тоже уже забыл, что он его бросил, а Присцила так не к месту это припомнила. И Лютик снова стал ему отвратителен. Такая вот трагичная история. Объяснения лучше пьяный мозг парня придумать не мог, и Панкрац уверовал в свою правоту всем своим существом. Разгадка казалась до того логичной, что и мотивация Геральта вдруг оказалась до смешного понятной. Лютик же вот забыл, что Ривия с ним порвал и именно по этой причине он напился, значит и Геральт тоже мог. Самобичевание парня прерывает вновь открывшаяся передняя дверь. Место водителя вновь оказывается занято Ривией. Однако, вопреки ожиданиям Лютика, искавшего методы слиться с сидением воедино, мотор не заводится. — Лютик, что происходит? — Геральт оборачивается и изучает его внимательным взглядом. Голос мужчины наполнен искренним негодованием и непониманием, что Панкрац, занятый отсчётом последних мгновений своей жизни, естественно, не распознаёт. Панкрац шмыгает носом, поднимает на мгновение взгляд, прежде чем отвернуться и сжать в пальцах куртку. Должно быть, стоит как-то ответить на вопрос. Жалко только, что Лютик и не знает, что сказать. Он всегда был красноречивым и разговорчивым, в карман за словом не лез, однако сейчас сформулировать что-то было сложновато, не скрашивало ситуацию и давящее ощущение на голову. — А что происходит? — шмыгнув носом, столь же искренне интересуется парень. Геральт, в своей излюбленной манере, награждает его невпечатлённым взглядом. — Ко мне или к тебе? — с тяжёлым вздохом, он решает сменить тему. Ривия и трезвого Лютика не всегда понимал, что уж говорить о вдрызг напившимся Лютике. Панкрац моргает и краем глаза видит какое-то движение справа от себя. Он выглядывает в окно и видит стоящую на порожке своего дома Присцилу. Она смотрит куда-то в сторону машины и с видом участия и поддержки держит перед собой два больших пальца, то и дело взмахивая руками и что-то прикрикивая с рвением, которому бы позавидовала любая черлидерша. Она не двигается с места и, очевидно, не собирается заходить в дом. Девушка лишь изредка пошатывается и щурится, словно стараясь пробудить в себе магические способности видеть сквозь тонированные стёкла. Лютик наблюдает за ней и с трудом сдерживает слёзы от такого уровня предоставленной ему поддержки. — Ко мне, — кивает себе Геральт и заводит машину. Лютик постепенно теряет связь с происходящим.

***

Геральт клянется, что он прибьёт Лютика собственными голыми руками. Сначала швырнёт его под ледяной душ, даст парочку таблеток от похмелья, а уже потом прибьёт. Если Панкрац не найдёт оправдания своей неожиданно возникшей тяге к алкоголизму, то он прибьёт его дважды. Конечно, Ривия не единожды видел его пьяным, просто «пьяный Лютик» — это Лютик гиперактивный, ещё более взбалмошный, яркий и тактильный. Насчёт последнего споров нет, он и сегодня повис у Геральта на шее, однако предыдущие пункты сейчас не имеют никакого подтверждения. Он с трудом вытащил Панкраца из автомобиля, усиленно игнорировал его громкие всхлипы и такое оглушающее и неожиданно раздражающее молчание. С каких пор Лютик молчит в принципе? И почему замолчал именно тогда, когда Ривии жизненно необходимо услышать от него ответы? Обо всём этом Геральт мысленно рассуждает, рассматривая пьяную тушку на своём диване. Панкрац всё так и не расстаётся со своей курткой, прижимая её к груди, словно боясь, что её в то же мгновение отнимут, и пялится на свои кеды. — Геральт, — вдруг жалобно зовёт его парень, медленно поднимая голову и впиваясь в него расфокусированным взглядом. — М? — удосуживается ответить Ривия, вскинув одну бровь. Какого чёрта могло произойти в жизни Лютика всего за один день, что тот сейчас так на него смотрит? Не уж то, те события вчерашнего вечера… оставили его в таком состоянии? Тот ведь сам за ним увязался, должен быть отдавать отчёт происходящему, должен был понимать, что они отнюдь не вышли на прогулку по ночному пляжу. Так почему Панкрац смотрит на него так обвиняюще? Лютик по-глупому часто моргает и обводит взглядом комнату. Геральт чертыхается сквозь зубы, прикрывает на мгновение глаза в жалкой попытке восстановить истраченные за эти два дня нервы, и подходит к нему. Панкрац, вопреки ожиданиям Ривии, хватает его за локоть и не дёргается от него, как от огня, когда Геральт обхватывает свободной рукой его талию и поднимает с дивана. Вместе они топают по направлению к ванной, чудом не сталкиваясь с тумбочкой и книжным шкафом. Заученным движением мужчина включает свет и протискивается со своей ношей в дверной проём, а затем истинно джентельменским жестом сваливает Лютика недалеко от унитаза. Организм Панкраца, словно до этого момента ожидавший зелёного света на светофоре, тут же предоставленной роскошью пользуется. — Лучше? — безучастно интересуется Геральт, придерживая его за плечи. Если Лютик и чувствует, как тот поглаживает его одним пальцем по ткани рубашки, он это никак не комментирует. — Мгм, — согласно кивает парень и поднимается на подрагивающих ногах с поддержкой Геральта. Тот что-то хмыкает и без труда поворачивает его лицом к раковине. Так же молча Лютик включает кран, подставляя руки под так необходимую ледяную воду, и умывается. Краем глаза он замечает стоящую в стаканчике свою зубную щётку и с болью в груди и тихим печальным слетевшим с губ вздохом хватает ее так быстро, словно от этого зависит его возможность проснуться завтрашним утром. Геральт замечает неожиданную находку Лютика только в тот момент, когда они оба вываливаются из ванной. Вернее, вываливается только лишь Лютик — Ривия вышагивает прямо за ним и без усилия предотвращает встречу его тела с полом. Он награждает Панкраца удивлённым взглядом, но тот его не замечает, сосредоточенный на крепких объятиях со своей щёткой и на медленном шарканье ног по полу. Ривия закатывает глаза на такой очевидно пьяный жест и тянет ладонь к ней, намереваясь вернуть её туда, где ей самое место. — Она моя! — неожиданно вопит Лютик, глядя на Ривию как на врага народа. — Она будет твоей и в ванной, — едва сохраняя спокойствие, отвечает Геральт, вновь предпринимая вопиющую, по мнению Панкраца, попытку кражи чужого имущества. — Не будет! — столь же громко возмущается парень и хмурится, смотря на щётку с нежностью и сочувствием. Он всхлипывает и отталкивается от чужого тела, вдруг настолько преисполняясь в себе, что в нём просыпается желание защитить собственную честь. Да как тот смеет бросать его, а потом ещё и так нагло отбирать его вещи?! Лютик был о нём лучшего мнения! — Ты с ней в обнимку спать будешь? — на удивление спокойно и терпеливо спрашивает Ривия, вздёрнув бровь. По-видимому, он выбрал план игнорирования лютиковых закидонов и решил плыть по течению. — Я с… — Лютик запинается и моргает, вертя щётку между пальцами. — Я с ней домой уйду! — уверенный тон, однако, уверенным шагом по направлению к двери не сопровождается. Геральт, скрестив руки на груди, с ноткой жалости в глазах наблюдает, как тот крутится на пятках и едва не прикладывается лбом к стене. — Ты… Ты! — продолжает, тем временем, набравшийся храбрости Лютик, тыкая указательным пальцем куда-то в ту сторону, где по его мнению должен был находиться Геральт. — Ты мне уже не указ! И вообще… Не нужен ты мне! — выпаливает он и сам же от своих слов шарахается, впиваясь в Ривию взглядом неожиданно встретившегося с машиной оленя. Вид запутавшегося в своих ногах парня Геральта немного успокаивает. Совсем немного, но успокаивает. Он даже совершает над собой усилие и не позволяет смешку вырваться наружу. — А щётка нужна? — вскидывает бровь Ривия. — Нужна, — всхлипывает Лютик. Геральт вздыхает. Считает до трёх и на мгновение поднимает взгляд к потолку. В обществе Панкраца молиться всевышним становится привычкой. — Лютик, иди спать, — столь же ровно произносит Ривия и вновь предпринимает попытку сократить между ними расстояние. Уж лучше он лично удостоверится, что Лютик дойдёт до кровати, чем возьмёт ответственность за его труп на своём порожке. — Не трогай меня! — так же громко вопит Панкрац, пятясь назад. В кульминации своего акта неповиновения он случайно присаживается задом на тумбу. Он моргает и смотрит вниз, изучая ее внимательным взглядом. Прикусывает губу и со слабой злобой стукает по ни в чём не повинной деревяшке кулаком. Как бы Геральта ни забавила картина воюющего с окружением Лютика, но что-то подсказывало ему, что его опасения на самом деле не беспочвенны. Тот действительно ведёт себя странно. Даже по меркам пьяного человека, и тем более по меркам пьяного Лютика. И хотя в их тандеме поэтом являлся не Ривия, это не мешало ему отчётливо рассмотреть непонятную тоску в чужих глазах. Геральт замирает в паре шагов от Лютика, хмурится и молча его изучает, словно силясь разузнать причину столь странного поведения. Тот факт, что Панкрац то и дело от него отшатывался, чего не делал никогда, от чего-то болью отзывается в грудной клетке. — Ты… Монстр, — прикусив губу, слабо шепчет Панкрац, всё так же цепляясь за щётку, как за спасительную соломинку. Геральт напрягается. — Я же предупреждал тебя вчера, — Лютик, несмотря на крайнюю степень опьянения, буквально каждой клеточкой своего тела чувствует обиду в чужом голосе. На душе становится ещё более паршиво. Что значит, предупреждал? То есть, все эти месяцы, что Лютик посвятил Геральту для последнего были лишь страданием? Он его просто терпел и вчерашнее просто стало последней каплей? Он лишь пытался отмахнуться от него, как от назойливой мухи, а Панкрац не понимал явных намёков от него отвязаться? И теперь он ещё и виноват в том, что он сам приложил усилия для того, чтобы стать частью жизни Ривии? Лютик правда был о нём лучшего мнения. — Я уйду, — чувствуя, как в глазах начинает щипать от слёз, разбитым голосом шепчет Лютик. — Уйду и… И не вернусь. И щётку заберу. И мешать не буду. Значит, вот так всё-таки всё и закончится. Сердце Лютика так запросто оказалось разбитым дважды. И оба случая — за какие-то жалкие двадцать четыре часа. Рекорд. За стоящей перед глазами пеленой слёз Панкрац не замечает, как Ривия медленно к нему подходит и, тяжело вздыхая, почти что нежно выпутывает щётку из напряжённых пальцев, кладя её на деревянную поверхность. Лютик, всхлипывая, прослеживает её недолгий путь взглядом до тех пор, пока два пальца Геральта не поднимают его лицо за подбородок. Взгляд горящих золотом глаз пытливый и внимательный. Нахмуренные брови отнюдь не выражают злобу — одно лишь непонимание. Напряжённые мышцы не говорят о раздражении, лишь о страхе совершить лишнее движение и спугнуть. — О чём ты? — медленно, почти что осторожно спрашивает Ривия. — Лютик, о чём ты говоришь? Панкрац громко сглатывает, превозмогая порыв вытереть глаза. Он моргает и слёзы не удерживаются на подрагивающих ресницах, скатываясь к покрасневшим щекам. — Я ухожу от тебя, — шепчет он, ожидая увидеть в чужом взгляде облегчение. Но Геральт не двигается, даже не моргает. Он только сильнее напрягается, а лицо тут же принимает почти что шокированное выражение. Ну, Лютик думает, что оно шокированное. Он, конечно, не был частым свидетелем выражения каких-либо других эмоций помимо уверенности и собранности в поведении Ривии, но шок он уж отличить от привычного пассивного раздражения способен. — Почему? — сглотнув, сипит Ривия. Он убирает руку от чужого подбородка. Лицо Лютика неожиданно тоже приобретает выражение крайней степени недоумения. Ладно, он уже не настолько пьян, — хвала ледяной воде, — чтобы думать, что Геральт смел забыть, что он с ним порвал. Да и по его мнению слова Ривии как раз-таки и подтверждали, что Лютик для него не более, чем порой развлекающее его недоразумение? — Что «почему»? — столь же глупо отвечает вопросом Панкрац. Он совсем потерял нить повествования. И сейчас дело отнюдь не в бог знает скольки осушенных стопках разной степени крепости коктейлей. — Ты бросаешь меня, — недовольным, низко-гортанным голосом отвечает Геральт, отведя взгляд в стену. Лютик моргает раз. Второй. Понимает, что начинает раздражаться вновь. — Это я тебя бросаю?! — Панкрац по-настоящему задет до глубины души. Он хмурится и резким движением левой руки вытирает успевшие засохнуть дорожки слёз. Драма окончена. Теперь Лютик зол. — Это ты меня бросил! Геральт перестаёт быть заинтересованным в попытках разглядеть узор в белоснежных стенах. Теперь он хмурится, отмечая степень недовольства Лютика и по-собачьи наклоняет голову, силясь вспомнить момент, о котором ему с таким возмущением напоминает парень. — С чего… — он качает головой. — Почему ты так решил? — голос Геральта наполнен какой-то несвойственной ему осторожностью. Точно так же люди общаются с дикими напуганными животными, изо всех сил стараясь их успокоить. — Поизмываться решил?! — плюётся ядом Лютик, упирая ладони в широкую грудь. Оттолкнуть, конечно, не получается, чёрт бы побрал эту неуместную сейчас мощь Геральта. — Вот, какой ты на самом деле человек! Бросаешь того, кому, как тебе прекрасно известно, ты нравишься! Того, кто тебя любит! — прощай гордость, зато Лютик уйдёт красиво. И песню всё-таки напишет такую, что даже Ривию сожрёт чувство вины. — А потом издеваешься над ним и не… Челюсть вдруг обхватывает чужая ладонь, и Лютик замирает, хлопая ресницами, как пойманная на крючок рыба. Панкрац выдавливает из себя приглушённое и недовольное «Эй!», прежде чем Геральт ясно и отчётливо чеканит: — Лютик, ответь на мой вопрос. Панкрац хмурится, глупо вытянув губы в форме «у», а затем отмахивается от жёсткой ладони. Занятый приступом своего отчаянного гнева он совсем позабыл, отчего Геральт выглядит таким… внимательным и сконцентрированным. Словно пёс, поймавший след, но не имеющий возможности по нему пойти. Лютик сглатывает и переводит взгляд на напряжённые плечи мужчины. — Мы не можем быть вместе, — с особой драмой в голосе произносит Панкрац, театрально разведя руки в стороны. Если это последняя попытка Ривии над ним поиздеваться, то Лютик клянётся своими пальцами, — что многого стоит, он всё-таки музыкант! — он Геральта придушит. Ривия же, кажется, даже не дышит. Однако на лице его медленно проявляется странная смесь крайней степени удивления и понимания. Панкрац буквально может видеть, как над белокурой головой вспыхивает лампочка. — Сейчас, — невпопад рычит Геральт, прикрыв лицо ладонью. Лютик усаживается на тумбочку поудобнее, утыкаясь в пол лишь носками своих кед, и хмурится. Ему кажется, что они с Геральтом разговаривают на разных языках. — Мы не можем быть вместе… сейчас, — продолжает раздражённо рычать Геральт, всё так же не открывая глаза. Его губы изгибаются, словно Ривия сдерживает порыв оскалиться. Лютик уже не злится. Лютик крайне обескуражен и потерян. — Я, если честно, Геральт, потерял нить нашего диалога, — настаёт его очередь говорить с опаской и осторожностью. — Я сказал тебе. Вчера. Мы не можем быть вместе сейчас, — мужчина отчётливо выделяет последнее слово, не говоря его, а буквально вырыкивая. Лютик подтверждает свою врождённую красноречивость: протягивает долгое и наполненное абсолютно точным пониманием происходящего «А-а-ам?». Ему нужна секунда, чтобы осмыслить услышанное. Впрочем, нет, о какой секунде идёт речь? Целой вечности Лютику не хватит, чтобы понять, что до него пытается донести Геральт обрывками предложений. — То есть… — Панкрац глупым взглядом прослеживает, как обессильно Геральт склоняет голову вниз. — Ты хочешь мне сказать, что… Что? — Что я тебя не бросал. Лютик всеми фибрами души ощущает, что Геральт начинает раздражаться. Тот всегда начинает вскипать, если в его ценное личное пространство просачивается кто-нибудь тупой. Сейчас этим тупым себя чувствует Лютик. — А… — выдаёт многозначительно Панкрац. — Вот значит, как. Повисает неловкая и очень… Очень долгая тишина, которая давит на парня. В таких ситуациях он обычно берёт на себя ответственность ее чем-нибудь заполнить. Но сейчас слова не идут, а вот шестерёнки в мозгу двигаются со скоростью, которой бы позавидовали самые известные гениальные умы человечества. — Ты напился, потому что подумал, что я с тобой порвал, — Геральт не обращается к нему, скорее ведёт беседу с самым умным человеком в этой комнате — собой, естественно. — Лютик, блять, — сипит он и вскидывает голову к потолку. Панкрац даже не может описать, какого рода эмоции плещутся в золотистых глазах напротив. Ему вдруг становится до невозможного неловко. Он так себя не чувствовал даже в тот раз, когда он решил выпендриться впечатлить Геральта и выйти на сцену пропитанного запахом алкоголизма бара. Его тогда нагло выгнали, набросали пару приятных словечек ему вслед и закончили сие издевательство вишенкой на торте — не особо нежно поделились с ним рыбными косточками и чёрствым хлебом. — Получается, ты… — Лютик моргает и переводит взгляд на лицезреющую эту сцену уничтожения его самооценки зубную щётку. Лютику кажется, что её изгиб ярко выражает, что та над ним очевидно глумится. — Имел в виду «сейчас». Я… — Геральту, кажется, физически больно говорить о своих чувствах. Его золотые глаза на мгновение дёргаются к двери: то ли тот рассуждает, не выкинуть ли Лютика и не мучиться выдавливанием из себя объяснений своих эмоций, то ли героически решает сделать над собой усилие из-за страха, что Панкрац этой самой дверью хлопнет и больше не вернётся. — Я был зол. Из-за того, что ты пошёл за мной и тебя ранили, — рычит он, переведя взгляд на медленно моргающего парня. — Поэтому я захотел остаться один. Лютику кажется, что вся его жизнь заключена в одном лишь этом моменте. Поверить в то, что он прострадал два дня исключительно по причине того, что не так воспринял слова Геральта, Панкрац категорически отказывается. — Нет, ты меня бросил, — убеждает мужчину Лютик. — Ты не взял мой кокосовый мокачино! — с какой-то особой обидой продолжает он. — Я его не люблю, — просто пожимает плечами Ривия. Однако весь его вид, напряжённые мышцы и хмурое выражение лица буквально кричали о том, что Лютику пора остановиться и бросить эту гиблую затею доказать Геральту свою правоту. — И я тебя не бросал, — вырыкивает он. Однако Лютик никогда слов на ветер не бросал и от своего мнения никогда не отказывался. Разумная часть мозга парня под воздействием алкоголя уже давно уснула крепким сном. Однако прежде, чем Лютик решается продолжить копать себе могилу, его рот накрывает чужая рука, обладатель которой поникает головой и тяжело вздыхает. — Я был неправ, — уголок губ мужчины опасно дёргается, а голос до того ровный и удивительно тихий, что Панкрац думает, что Геральт поведал ему какой-то секрет. — Мне не стоило вчера от тебя уходить. Лютик решает сменить гнев на милость. Может, Ривия и впрям просто как всегда не смог воспользоваться потрясающей технологией «словами через рот», и всё в вылилось в подобное… недопонимание. Он щурит глаза, стараясь разглядеть неискренность в чужом поведении. Геральт больше походит на побитого щеночка (главное — не озвучивать эту мысль вслух, иначе тот и правда решит его бросить), чем на лжеца. — Ладно, — с подозрением тянет Лютик. — В таком случае, мистер Я-был-очень-зол, — обида так и сияет в его голосе. Нельзя вот так с разбегу прыгать Ривии на шею, чтобы не тешить его и так огромное эго. Нужно и себе цену знать, — тебе бы научиться лучше подбирать слова. И говорить мне их в лицо, а не надеяться, что я по рельефу твоей спины пойму, что ты там имеешь в виду! Геральт моргает и, кажется, проваливается в какую-то прострацию. Он всё ещё нахмуренно смотрит на Лютика, пропуская, кажется, мимо ушей его недовольную тираду, и о чём-то активно раздумывает. Панкрац очень надеется, что предметом размышлений Ривии является его вчерашнее поведение. — Подумать только, я второй день убиваюсь, и ради чего? — продолжает драматизировать Лютик, привстав с тумбочки. Геральт отходит на шаг и предоставляет ему место для манёвра. — Даже Присцилу во всё это втянул. Нам теперь с ней придётся встретить священные радости ожидаемого похмелья, надеюсь, ты счастлив, — Лютик фыркает и тыкает пальцем ему в грудь. Геральт хмыкает и перехватывает его руку. — Решение споить свою подругу было твоим собственным, — Ривия закатывает глаза и сжимает его запястье. — Вообще-то! — Лютик вспоминает, что Бог наделил его двумя руками, а потому принимается тыкать в него указательныем пальцем свободной ладони. — Это она меня пригласила. Настоящие друзья не бросают в беде и доблестно пытаются помочь товарищам пережить тягости разбитого сердца! Геральт издаёт мученический длинный вздох, перехватывая и вторую руку. Лютик же, который уже не может отвлечь себя от желания броситься на Ривию пустыми разговорами, вынужден стоять посреди коридора в захвате крепких рук. Каждую клеточку его тела буквально покалывает от несдерживаемого порыва прижаться к телу своего, на минуточку, всё ещё партнёра. Подумать только, он настолько был убеждён в том, что с ним порвали, что происходящее сейчас кажется каким-то сюрреалистичным сном. Геральт, кажется, замечает еле сдерживаемые подрагивания его тела и цокает языком, расправляя руки в стороны. Он никогда не был поклонником телячьих нежностей, а потому Лютик со скоростью света таким подарком пользуется и прижимается к нему так близко, как только может, спрятав лицо у того на стыке плеча и шеи. Капли тревоги и обиды, державшиеся за его сознание с усилием пиявки, тут же отступают на второй план, стоит только Панкрацу глубоко вздохнуть. Ривия не говорит ничего, лишь кладёт обе ладони ему на плечи и ни коим образом не показывает, что сила, с которой в него влетел Лютик, легко могла бы сбить любого человека с ног. Панкрац счастливо выдыхает и улыбается, прикрыв глаза. — Мы же всё ещё вместе, да? — тараторит Лютик. — Не расстались? То есть, ты меня… — Зараза, — тяжело вздыхает Геральт. Степень своего раздражения он выражает в усилившейся хватке на чужих плечах. — Да, Лютик, да. Панкрац хмыкает и улыбается, потираясь щекой о тёплую шею. Идиллию прерывает вдруг раздавшаяся трель телефона. Геральт хмурится, напрягается и, не разрывая объятий, тянется к карману своих джинсов и выуживает оттуда мобильник. Складка меж его бровей становится ещё более глубокой, когда он переводит взгляд с предмета в своей руке на Лютика. — Слушаю? — успевает только произнести Геральт, прежде чем по ту сторону кто-то очень высоким голосом начинает Ривию проклинать таким лексиконом, которого Лютик за всю свою насыщенную событиями жизнь ни разу не слышал. Присцила в этой тираде узнаётся сразу же. Ривия дёргает носом и отводит мобильник от уха. Лютик неловко улыбается и решает оставить Геральта одного разбираться с этой проблемой. Заслужил. — Привет, Присцила, — весело бросает Лютик достаточно громко для того, чтобы девушка его услышала. Та лишь на мгновение затихает, произносит столь же счастливое: «Привет, Лютик!» и возвращается к своей цели. Сейчас она, например, в не очень вежливой фоме желает белым патлам Геральта скорейшей смерти. Геральт устало рычит. Лютик хихикает и решает, что с подругой ему и правда повезло.