Влюбись в меня

      Коконой Хаджиме никогда меня не любил. И никогда не полюбит.       Я, в который раз за день, смотрю на свое уставшее лицо, осунувшееся из-за стресса и недосыпа. Но я натягиваю приветственную улыбку каждый раз, когда открывается дверь. Быть секретарем тяжело. Быть секретарем Коконоя — невыносимо тяжело.       Но я отбрасываю мысли о сне, еде или банальном отдыхе, смотря на кипу бумаг, отчетов от Хайтани, заявлений с разрисованными полями от Санзу и на порванные бумажки от кого-то еще.       Я делаю свою работу и даже больше. Я прекрасно знаю, как я выгляжу и на кого похожа. Эту тайну я, к сожалению, узнала, за что была наказана путем молчанки — так делала моя мама, когда ей что-то не нравилось во мне или моих поступках. Я была пустым местом и до того, как узнала кто такая Аканэ, но после — стала невидимой. Неожиданный визит Сейшу и его удивленный взгляд порядком напряг меня.       Это было полгода назад, теперь все разрешилось и Коконой разговаривает со мной, общается на непринужденные темы и смотрит на меня. Я рада и такой подачке.       Я для него секретарь и друг, любовница и советник. Я больше, чем ничего, но меньше, чем все. Меньше, чем Аканэ. Я видела ее фотографии и она прекрасна. Но у нас разные глаза, форма лица и возраст.       — Саори! — доноситься до меня голос Коконоя.       Через десять секунд я уже в его кабинете. Он приглашает меня сесть напротив. Что-то произошло или должно произойти — и это что-то ужасное, раз Коконой выглядит расстроенным. Или я накручиваю себя, как и всегда.       — Саори, завтра вечером будет встреча.       — Да, господин Коконой. В доме главы Ками будет вечер, куда прийдут все организации, — лепечу я, потому что выучила все документы.       — Именно. И ты пойдешь со мной, — мои пальцы на ногах сжимаются, а в груди расцветает радость. Но я держу лицо и опускаю глаза вниз, покорно кивая. — Даже не спросишь в роли кого?       На такие вечера не ходят с секретарями или друзьями — на них ходят с любовницами или женами. И мы уже были на таких и каждый раз я просыпалась в квартире Коконоя. Мое тело возбужденно горело, губы пекли, а на коже красовались отметины от его губ.       — Смею предположить, что в роли спутницы.       — Умница, — он притрагивается к моему подбородку и приподнимает его. Коконой смотрит на мое лицо и, почти, невесомо проводит пальцами по скуле, обводит губы и нажимает на них. — Как всегда — умница, милая.       Я искренне улыбаюсь похвале, подтягивая лицо ближе и ближе, стараясь окунуться в его руки, голос, тело, мысли. Я хочу остаться в таком положении навсегда. Пусть я не буду любима, пусть я буду заменой — меня хватит на двоих. Мне хватит агрессивного секса на рабочем столе, в его машине или в туалете на одном из приемов. Мне хватит мимолетных улыбок или взглядов. Я смогу любить за двоих.       Мечты. Мечты. Мечты.       Я рассказываю все произошедшее своему коту и прыгаю по квартире в ожидании завтра. Я наконец-то улыбаюсь. Я так рада за себя. Кот бегает за мной, разделяя веселье и праздничное настроение.       Я выбрала белое платье в пол с рукавами. Оно легкое и выглядит обворожительно. Мне не нужно выделяться из толпы, как женам или любовницам все мужчин, мне просто нужно быть и мило улыбаться.       Чувство страха селиться во мне, когда я надеваю цепочку. Я доделываю макияж, но предчувствие никуда не уходит. И видимо мой пушистый сосед по квартире чувствует его. Он шипит на меня, когда я пытаюсь выйти из квартиры и я начинаю злиться на кота. Но приходит сообщение от Хаджиме, что он уже приехал и мою злость как рукой сняло. Я быстро треплю кота, целую его в мордочку и выбегаю из квартиры, крикнув, что куплю ему новую игрушку.       — Чудесно выглядишь, — говорит Коконой.       Как жарко в его машине. Мои щеки окрашиваются в красный настолько, что его, скорее всего, видно в темноте. Без разницы, он все равно давно знает про мою влюбленность.       — Спасибо.       Мы доезжаем до клуба, на входе которого стоит Какучо и Риндо. Личности, способные загнать меня в тупик лишь своим присутствием, на что я покорно склоню голову и буду лелеять надежду, что те меня не заметят. Такие, как я, лишь расходный материал и я помню об этом, забываясь в холодных простынях Коконоя.       Как и подобает секретарю, я опускаю голову, когда мы подходим к Бонтену. Они не обращают на меня внимания, разговаривая между собой. Через несколько минут к нам подходят девушки в откровенных нарядам, которые едва прикрывают середины бедра. Проститутки или личные игрушки Риндо и Какучо — без разницы, главное чтобы они выполнили свою работу.       Мы заходим в темное помещение, освещающееся временами неоновыми огнями. В воздухе летает запах пота, алкоголя, секса и различных вкусов духов. Музыка пробивает барабанные перепонки, заставляя поморщится от громкости. Но на втором этаже — куда мы успешно пробрались сквозь толпу — музыка не так оглушительна.       Мы проходим по ВИП-кабинке и садимся на мягкие синие диванчики. И вот теперь я могу свободно выдохнуть и скрыть красные щеки — все время от входа и этого помещения, Коконой держал свою руку на моей пояснице. Горячо и уютно, словно его рука должна быть там вечно.       — Хочешь чего? — обжигающий шепот Хаджиме вызвал волну мурашек по моей коже. Ухо и щека горят — я горю.       — Воды разве что, — скриплю я голосом.       — Мне льстит, как ты краснеешь и сжимаешься, когда я рядом, — говорит он и идет к стаканам возле нас.       Конечно, он знает. Конечно, он заметил. И мысль о том, что ему это нравится, заставляет меня ерзать по диванчику, неистово ждя чего-то особенного.       Но мои мысли улетучиваются как только в помещение входят Манджиро, глава дома Ками и девушки с ними. Я не замечаю как придвигаюсь ближе к Коконой, ища защиты или спокойствия. Меня нервирует и дико страшит эта комната — ее люди в частности. Глава Бонтена садиться возле Риндо, а глава Ками — напротив меня и Коконоя. Я вижу как бегают глаза Ками по мне, они оценивают и прикидывают за сколько же отдаст меня Хаджиме — ему одной девушки, видимо, мало. И я, наверное, впервые рада, что похожа на Аканэ, потому что кто как ни Коконой может прикасаться к ней — ко мне.       — Хотелось бы закончить переговоры быстро и вечер провести в приятной атмосфере, — хрипло говорит Ками.       — Разумеется, нам бы тоже этого хотелось.       Ближайший час мы проводим в тишине, нарушаемой ударами стаканов об стол и звуками зажигалок. Я поглядываю на договор в руках Хаджиме, делая про себя заметки на моментах, которые кажутся мне подозрительными. И последний час моя нога печет от того, как долго на ней лежит рука Коконоя. Он либо держит ее на колене, либо водит от колена до бедра, посылая мне импульсы удовольствия. И каждый раз, когда моя нога напрягается, Хаджиме усмехается, словно его забавляет моя реакция.       Я предвкушаю наш вечер. После того как подпишут договор мы поедем к нему, выпьем, может накуримся чем-то тяжелым и проведем ночь в огне. Будем касаться друг друга снова и снова, доводить до пика и давать разрядку, будет шептать неразборчивые слова и задыхаться от нехватки воздуха. Мы перепробуем все позы и положения, займемся сексом на всех поверхностях его квартиры, но начнем с машины, где его левая рука будет настраивать меня на марафон в квартире. Я знаю, что мы будет жадно глотать горячий воздух и стонать, и, как всегда, в конце он скажет: «Ты прекрасна, Аканэ». Я сделаю вид, что не услышала, но через две минуты буду вытирать слезы с щек и раскусывать губу до крови, чтобы сдержать громкий, отчаянный плач.       Но главное, что там буду я, а не другая девушка. «Меня хватит на двоих», — повторяю я себе каждый раз.       — У тебя есть какие-то планы на ночь? — шепчет Коконой мне на ухо, параллельно дочитывая договор.       Он ведь знает, что планов нет. Играет и раззадоривает.       — Я свободна на эту ночь.       Он бросает на меня взгляд и хитро улыбается. Но улыбка спадает, когда он перелистывает договор и читает следующий пункт. Я мельком вглядываюсь в текст и понимаю, что это проигрышный договор для Бонтена — они должны, по сути, всем, а им никто ничего. Я оглядываюсь на остальных — они тоже дошли до этого пункта.       — Пункт семь тире два, — бросает на стол бумаги Коконой. — Он нам не подходит. Мы проиграем на этом договоре, Манджиро. «Если Бонтен не продаст весь имеющийся ассортимент — они должны будут сумму в пятнадцать раз кратную по стоимости товара», — цитирует он. — Это бред.       — Это предосторожность, — грубо отвечает Ками.       — В первом договоре такого нет и мы не договаривались на такое, — тихо, но ровно встревает Манджиро.       Пока у Манджиро и Ками происходит перепалка и разногласия, я наклоняюсь к Коконою, чтобы рассказать о своих опасениях на счет других пунктов. Он берет бумаги и снова пролистывает их на те страницы, которые я указала.       — Что ты там шепчешь? Бонтен допускает проституток в дела? — кричит на меня Ками.       На меня кричала мать, учителя, друзья и всегда это заканчивалось тем, что я начинала плакать или тяжело втягивать воздух. Я хватаюсь за мысль о том, что Коконой ни разу не повышал на меня голос, ни разу не кричал. Даже, когда я в начале своей карьеры делала ошибки, Коконой лишь указывал на них тихим, спокойным голосом.       И теперь я сижу, стараясь не расплакаться. Пытаюсь, правда пытаюсь. Но когда по моему лицу скатывается слезинка, рука Хаджиме сжимает мое колено.       — Она не проститутка. И не стоит на нее повышать голос, вроде не глухая дама, — слышу я родной голос. — Аккуратнее, она моя спутница.       — Саори наша секретарша, и мне не очень нравится, когда на эту милую даму повышают голос, — непринужденный тон Риндо бьет меня по ушам.       Я ошарашена и удивлена. Почему? Но тут я вспоминают, что я помогала ему несколько раз зашить рану, а еще делилась печеньем с шоколадом. Помниться, после этого он принес мне кофе и поболтал.       Я покорно опускаю голову, но замечаю с какой неприязнью на меня смотрит Ками. Страшно настолько, что мои руки потеют, а горло саднит. Видимо, Ками женоненавистник, потому что в меня летит мой стакан воды и разбивается об стену, задевая меня парой осколков.       — Простите, я не должна была вступать в разговор, — я резко встаю и делаю поклон, желая, чтобы в меня не прилетело что-нибудь тяжелее.       — То-то же, держи свою сучку на привязи, Коко.       — Мне было хотелось поскорее закончить этот акт унижения одного из моих сотрудников. Саори, сядь, — холодно произносит Манджиро. — Но я не вижу смысла ее наказывать — она заметила брешь, которую не заметили мы. Так что, думаю, нам стоит пересмотреть этот договор и дать ответ в будущем, но думаю, ответ будет неутешительным для тебя.       Слова Манджиро бьют Ками по лицу — метафорично, разумеется — и он подскакивает на ноги, сбрасывая свою спутницу на пол. Я же стараюсь вжаться в диванчик и слиться с ним, создать иллюзию, что меня тут нет и не было. Но Ками прожигает меня взглядом и не тем, которым ласкает мою кожу Хаджиме. Я понимаю, что вжалась в Коконоя от страха, но отодвигаться я не собираюсь.       Меня оглушает грохот и я чувствую боль в районе ключицы. Я поднимаю голову и вижу, что девушки кричат, Коконой что-то быстро мне говорит, но я не слышу его голоса. И мои глаза замечают лежащего на полу Ками и простреленной головой.       Но почему я чувствую яркую боль и слабость? И тут я замечаю, что мое белое платье окрашивается в красный в районе сердца. Так вот почему. Я умираю? Я умру? А как же Коконой? Как же наши ночи и утренние разговоры за чашкой кофе в офисе? Я умру так и не услышав, что он меня любит? Я не хочу его бросать. Пусть он меня не любит, пусть я для него пустое место, но я хочу быть рядом. Я хочу уйти тогда, когда прикажет Хаджиме.       Я многое не успела сделать в этой жизни и эта мысль хватает меня в тиски. Не успела отдохнуть на море, не съездила в лес, не научилась кататься на велосипеде.       Я резко вдыхаю воздух и хватаю Коконоя за рубашку. Он продолжает что-то кричать своим сексуальным голосом, но я не слышу. К сожалению, я не освоила разбора речи по губам.       — У меня кот дома, я не могу дать ему умереть из-за своего длинного языка, — шепчу я в надежде, что он поймет и заберет моего кота. Или покормит. — И если я умру, то знай: хоть я не Аканэ, но я рада, что была все это время с тобой рядом. Люблю. Очень люблю.       И становиться невыносимо держать глаза открытыми. Все расплывается и чернеет.

***

      — Ты проснулась, — выдыхает Коконой, чуть крича.       Я смутно понимаю где я и что со мной. Я в больнице. В меня стреляли. Я жива.       Голова болит из-за яркости света и препаратов. Коконой приглушает свет в палате и сразу же подходит к койке, смотря на меня нежным взглядом.       — Жива.       Я улыбаюсь пересохшими губами. К нам входит медсестра и Коконой оставляет поцелуй на моем лбу, отходя чуть дальше, чтобы не мешать ей. Она проводит обследование, я отвечаю на ее вопросы и так несколько минут.       — Это чудо, что вы выжили, госпожа Саори.       — Меня кот дома ждет, — хриплю я.       Посмеявшись, медсестра покидает нас. Я сажусь, преодолев боль в плече, голове, да и по всему телу. Коконой подвигает свой стул ко мне и берет меня за руку.       — Ты спала два дня. Считай это отпуском.       Он что-то говорит и говорит, но я не слышу слов. Но как и в клубе, я стараюсь понять губам, но из этого ничего не выходит. Картина меняется — я больше не в больнице. Теперь я на пляже, но этому я не предаю значение, списывая происходящее на таблетки и забывчивость.       Я в белом пышном платье. И оно свадебное. Напротив меня Коконой и на нем костюм, в кармашке фиолетовый цветок, а на нее галстук. Я лишь улыбаюсь ему. Картина меняется, когда губы Хаджиме прикасаются ко мне. Перед глазами проносятся обрывки чего-то, каких-то событий, где есть я. Они пролетают перед глазами, меняясь каждую секунду. Я не могу схватиться ни за одну из них.       Они пролетают с неземной скоростью, дразня меня своими сюжетами. И они взрываются, все до единой. Оставляя меня в темноте. Я не помню момент, когда легла на пол, сжимая плечи, окунаясь в печаль, которая пришла откуда-то.       И я засыпаю под писк.

***

      Писк кричит на всю палату. По помещению бегаю медсестры, врачи, стараясь сделать хоть что-то. Они оббегают Коконоя, привалившегося к стене. Он не своих глаз с девушки на койке.       Молодая медсестра выводит его из палаты, давая воду и усаживая на ближайшее кресло. Проходят минуты, писк все еще доноситься до его ушей. Но резко прекращается и Коко вскидывает голову в сторону двери в палату.       — Мне жаль, — говорит врач и сжимает его плечо. — Она боролась до последнего. Саори сильная девушка.       Коко не слушает дальнейшие слова врача. Он опускается в кресло, его глаза прожигают дыру в окровавленных руках. Кровь Саори. Кровь мертвой Саори.       Он не любил ее, так почему ему так больно?       Он называл ее именем другой, когда она испускала довольные вздохи на его кровати, так почему теперь жалеет?       Коко любил лишь раз — и это была не Саори. Но сжимающего грудную клетку чувство сожаления, давит и давит, грозясь сломать его на этом кресле. Он думает, что это потому что излюбленная игрушка умерла и искать замену будет очень тяжело. Он пытается убедить себя в этом. Пытается.       — У тебя ведь кот есть. Его нужно кормить, — шепчет Коко, идя вон из больницы.       В квартире Саори его встречает два зеленых глаза и жалобное мяуканье. Уютно, думает он о квартире и осматривается. В гостиной его внимание привлекает фоторамка. Судорожно вдохнув он ставит ее обратно, сдерживая предательские слезы. Фотография со второй годовщины Бонтена, где, в стельку пьяный, Коко обнимает за плечи Саори, а она смотрит на него с любящей улыбкой. Но фоторамка падает фотографией вниз.

                              Вторая годовщина Бонтена.                         

      Безразмерно люблю тебя, Коко.                   

      Твоя Саори.                                                 

      Написано аккуратным почерком Саори. И Коко взрывается криком, наполенным печалью и болью, отчаянием и сожалением.       Он не любил ее, но плачет над их фотографией.       Он не любил ее, но забирает себе кота и ухаживает за ним.       Он не любил ее, но забирает себе ее вещи и расставляет их в своей квартире.       Он не любил ее, но он больше не думает про Аканэ.