О пирсинге, теории параллельных Вселенных и грушах

Юнги взъерошил волнистые волосы, огляделся по сторонам и, зажав сигарету в зубах, кивнул какой-то девушке в глубине клуба. Она неловко зажалась, устремив приятное симметричное лицо к двум, сидящим подле неё подругам, и робкой улыбкой, совершенно нехарактерной для подобного рода мест, выразила надежду на новые контакты. Не будет, чётко решил Мин, подымаясь с вертящегося стула. Никаких таких контактов у него больше не будет. Не то чтобы связи с девушками или с людьми в целом наступали тяжёлым лакированным башмаком прямо на горло; ему скорее просто начинали досаждать их вещи, разбросанные по периметру квартиры, неопрятный вид вспотевших лбов и пустые, ничего не стоящие и не затрагивающие слова. Как вообще можно было говорить о предстоящих планах на завтрашний день и любимой еде, когда временной промежуток в несколько секунд определял, превратишься ты в кучку праха или нет? Как можно было интересоваться глупыми передачами, ежедневно крутящимися по зомбоящику, и создавать себе кумиров, способных претворить все спрятанные поглубже фантазии в жизнь? Хоть жизнь и мимолётна, но никто не утверждал, что она должна состоять из одних только развлечений, несчастных перепихонов на одну ночь и попоек до потери пульса. Такого мнения он придерживался уже долго, но, как ни странно, человека, похожим образом мыслящего, надеялся отыскать в непопулярном ночном клубе, в котором число опущенных моральных уродов заметно превалировало над числом людей трезвых и здравомыслящих. Он выцепил взглядом из огромной толпы сначала одного кандидата, после — другого, но решив, что оба они всё-таки не годятся на роль занятных собеседников, развернулся в противоположную сторону, махнув рукой. В противоположной стороне интересного оказалось куда больше — карточный шулер с выбритыми зелёными висками пытался на спор опустошить бокал с серой мешаниной, а парень, то ли полуживой, то ли элементарно приунывший, пристроивший голову в изголовье металлического стула, только тем и занимался, что одаривал впечатлительных растяп инфарктами. Юнги предпочёл стать тем первым и единственным, осмелившимся удостовериться в том, что этот шутник ещё не откинулся. — Что делаешь? — промямлил он, подходя со спины. — Пью, — раздалось еле различимое бурчание. — Не видишь? Собеседник с удивительно привлекательной формой черепа даже не удосужился приподнять лицо и хоть раз взглянуть Мину в глаза. Юнги выцепил ещё один стул из-за соседнего стола и фыркнул так, будто бы это не нанесло сокрушительного удара по его самооценке. — Много? — Что? — Уже выпил. — Порядочно, — парень наконец зашевелился, тряхнув мягкими волосами. — А ты чего слоняешься без дела? Тут все чем-то заняты. — Даже ты? — лёгкая усмешка сорвалась с губ сама собой. — Конечно! Я наблюдаю за вон той компанией, видишь? Ищу среди них ушастых. Он без капли стеснения вытянул палец в сторону небольшого круга людей, бурлящего потоком разговоров, и сам внимательно принялся их изучать. Видимо, повторно. — Ушастых? И зачем они тебе? — Без понятия. Как только напиваюсь, начинаю искать ушастых. Без устали ищу, усердно, внимательно. И всегда с досадой в душе ухожу, если ни одного найти так и не получилось… Вообще они встречаются не так часто. Поначалу я даже удивлялся: подумаешь, найти человека с оттопыренными ушами! А задача эта оказалась намного сложнее, чем могла бы показаться. Ну так что, поможешь? — Значит, кроме ушастых тебя никто не интересует? — Юнги, прислушивающийся к каждому нелепому слову несуразного юноши, находил этот разговор всë более и более стоящим. В своей жизни ему, стоит признать, ещё ни разу не доводилось слышать о таком побочном эффекте пьянства как ни с того ни с сего возникающий интерес к ушастым. — Кстати, а у тебя как с ушами дела обстоят? — брюнет без угрызений совести проигнорировал адресованный ему вопрос, однако вместо этого в первый раз за всё время развернулся так, что теперь Мин мог видеть его лицо. Он прищурился, беспардонно вглядываясь суженными зрачками напрямую в душу Юнги и, обнаружив, что его уши самые что ни на есть обычные, привередливо цокнул покрасневшим язычком, заключив: — Понятно. Впрочем, есть кроме ушастых ещё интересные люди. С пирсингом. Вот скажи, у тебя есть пирсинг? Юнги про себя ехидно заулыбался и ощутил, что сейчас — его час славы, час, ради которого, наверное, и стоило, терпя череду адской боли и неоригинальных подколов от друзей, прокалывать язык. Больше этот сраный прокол всё равно нигде не был способен принести ему выгоду. Он, молча разведя руками, открыл рот. — Отлично! — радостно расплылся в пьяной, на удивление располагающей улыбке категоричный брюнет. — Всегда удивлялся тому, как можно дырявить самого себя! — Меня всë устраивает. Правда, больше дырок нигде не хочу. — Ну и правильно, — довольно протянул почти что мурлычущий собеседник, задирая голову, чтобы рассмотреть блестящий металлический шарик во всех деталях. — На языке самое то. Сокровенное ты место выбрал. А можно потрогать? — Язык? — Ну да. Такого развития событий Юнги предугадать не мог, но и против, если честно, не был. Ну жаждет человек испытать новых ощущений настолько отчаянно, что готов залезть в рот к незнакомцу, так почему бы не дать ему такую возможность на один короткий вечер? — Трогай. — Холодный! — Шарик, что ли? — промямлил Мин с пальцем во рту. Его рука, покачнувшись, дотронулась до открытого вырезом чёрной майки плеча и, почувствовав чужое тепло, ту же отпрянула. В животе странно заурчало. — Да. Меня, кстати, Чимин зовут. Чужие глаза насмешливо распахнулись, завлекая в неизвестную авантюру, а тёмная чёлка кокетливо съехала набок в знак приветствия, по-настоящему состоявшегося только сейчас. Юнги разглядел в этих трезвых издевающихся зрачках то ли невнятное предупреждение, предостерегающее от совершения незапланированных глупостей, то ли собственное размытое отражение, сводящее плечи друг с другом и сомневающееся. Чимин вдруг поднялся со стула так, будто не брал в рот ни капли, двинул плечом в сторону и с самоуверенной лёгкостью, так, словно всë это — и разговор об ушастых, и сцена с пирсингом — было собственноручно разработанной им проверкой, нырнул в пляшущий круговорот толпы, исчезая в калейдоскопе разноцветных бликов. Мин, окончательно растерявшись, окликнул его сомнительно, проморгался, пытаясь спрятаться от накрывающей всë лицо световой волны, и внезапно обнаружил, что ни волны, ни пульсирующего звона в ушах, ни душного спёртого воздуха и частиц алкоголя, заполняющих его, нет. Есть теперь только Чимин — вновь растекающийся, сбивающий с толку глупыми, не имеющими логически обоснованного начала и конца вопросами, пахнущий люксовой выпивкой и он сам — забросивший руку на его голое плечо, звенящий ключами и обдолбанно уставившийся на дверной замок. В голову расплывающимися кругами отдаёт так, словно он бухал, не просыхая, не меньше недели подряд, так ещё и брюнет неугомонно кружится под боком, то протестующе сбрасывая крепкую руку, то скуля и стягивая чем-то неугодную ему одному майку. Юнги с божьей помощью удаётся вставить и два раза провернуть ключ под недовольное журчание, раздающееся снизу, и затащить непризнанного философа, так упорно строющего из себя сложного подростка, внутрь квартиры. Чимин, конечно, пару раз врезается в стойку для обуви и прикладывается головой об стену, но в общем-то заметно успокаивается. Его, по-хозяйски расположившегося на диване в гостиной, даже можно спутать с мирно провалившимся в безгрешный сон после шумной вечеринки студентом, вводящим в ступор окружающих видом своего округлого кукольного личика, так очаровательно краснеющего в присутствии ещё не до конца знакомых людей, и влажными, распухшими после чëрт знает чего губами. Мин, даже если в глубине души и хочет, такому редкому соблазну не поддаётся. Его просто накрывает жуткое ощущение, что, стоит ему на шаг ближе подступить к спящему, как в комнату ворвётся любой из его заядлых друзей, выудит из заднего кармана хлопушку, стреляющую серпантином, и сердито заключит, что он стал участником социального эксперимента, обнажающего настоящую сущность таких беспринципных извращенцев как Юнги, готовых при любом удобном случае затащить едва знакомых налакавшихся ангелков в свои хоромы, а Чимин, на самом деле ангелком, разумеется, не являющийся, картинно утрёт скупую слезу разочарования и, громко хлопнув дверью, покинет его навсегда. Ведь всё может быть. Всё в жизни случается. Именно поэтому Юнги опасливо оглядывается напоследок на размякшее сопящее тело, не планирующее покидать удобный диван, а сам, наконец-то спокойно выдохнув, отправляется смывать с себя все неоднозначные события сегодняшнего вечера. Когда он выползает из душа, лениво кутаясь на ходу в тёплую толстовку, его встречает никто иной как вновь протрезвевший ангелок в отнюдь не божеском виде –в любимой футболке Юнги. Он, скрестив ноги, с лицом крайне сосредоточенным чистит грушу маленьким острым ножичком и, кажется, срать хочет с высокой колокольни на то, какие эмоции это вызывает у хозяина дома, вырастающего прямо перед его носом. — Ты где её вообще нашёл? — оттачивает Мин, неловко поправляя подушки, съехавшие набок и пристраиваясь рядом. Раздаётся эта фраза в воздухе именно так, как он того от неё ожидает: твёрдо, независимо и, что очень важно, самую малость горячо. — На столе валялась, — Чимин опять незаинтересованно пропускает ювелирную реплику мимо ушей, но, видимо, из одной только вежливости уточняет. — В глаза бросилась. — Ну, рассказывай. Об ушастых там или о пирсинге, — Юнги расслабленно прикрывает глаза, готовясь впитать в себя новый поток успокаивающей чепухи, и, не глядя, похлопывает брюнета по смуглому бедру, так, словно он всю свою жизнь оставался наплаву ради этих нескольких минут рассказа. — О пирсинге лучше ты расскажи, — капризничает брюнет, не отрываясь от груши. У Мина в сознании что-то перемыкает. Он прижимается вплотную, и уже не гладит, а царапает короткими ногтями смирное бедро, оставляя крохотные зацепки, по которым сможет отыскать Чимина вновь, куда бы он в конечном счёте не удрал. — Не хочу. Нет настроения. И атмосфера не та. — А сейчас? — Чимин, перегибаясь через него, тушит единственный источник света в лице настольной лампы и самостоятельно поддаётся навстречу, не переставая при этом беспорядочно водить ножом по груше. Его нарочно приоткрытые губы оказываются на уровне жадных глаз Юнги, а руки — поверх его ещё влажной после горячего душа шеи. Он накручивает на палец загривок и что-то жарко лепечет, рыская ловкими пальцами там, где не просят. Но там, где не просят, Юнги тает, кристаллизуется и снова растворяется, раз за разом, не имея ни малейшего желания говорить что-то в ответ. — Брось, включи свет, ты так порежешься. Мин еле находит в себе силы, чтобы оторвать от груди сильнодействующего на его физическое состояние прилипалу, а тот, в свою очередь, наблюдая за тем, как уши напротив наливаются и потеют, а грудь вздымается в разы чаще, искренне убеждается в том, что всё делает верно. — Если порежусь, значит, так будет нужно, — почему-то обиженно заключает он, возвращаясь на прежнее место и откладывая нож в сторону. — Да и разве ты не бросишься мне на помощь? — Боюсь, тебя уже будет не спасти, — горько усмехается Юнги. Чимин, провокационно вглядываясь в его глаза, с демонстративной абсурдностью откусывает кусок груши с кожурой. Сок тонкой струйкой стекает по его нижней губе и, достигая подбородка, капает на будто бы специально подставленную для этого внутреннюю часть бедра. — Зачем только чистил? Блестящий рот раскрывается в приторной улыбке и продолжает своим непотребным видом доводить Мина до ручки. Юнги, дёргая ногой и поправляя спутанные волосы, решает взять небольшой перерыв в этой изнуряющей игре. — Ну, раз уж вы проснулись, сударь, извольте принять ванную. — А если я утону? — Чимин сверкает кошачьими зрачками, перевоплощаясь в сущность всё более опасную, хитрую и изворотливую. Забрасывает нога на ногу, неприступно скрещивая руки. Решает, похоже, дразниться до того момента, пока его крепко не ухватят за виляющий хвост. — У меня не Мариинская Впадина. Не утонешь. Мин взмахом кисти убеждает его подорваться с дивана, сопровождает до ванной и, захлопывая дверь, скатывается по ней бесформенной лужицей, не способной ясно мыслить. Разве это не безумство с его стороны — держать в четырёх стенах бомбу замедленного действия, готовую разорваться в любой момент? И разве не безумство со стороны брюнета — прекрасно осознавая ту опасность, которую он представляет, бесстыдно пользоваться своим положением? Юнги только-только расслабляется, чувствуя приливающее к телу тепло, как в затылке что-то внезапно отдаётся убеждающим вскочить с пола грохотом. Он взволнованно тарабанит сжатым кулаком в дверь несколько раз, и, не получая ответной реакции, пугается ещё больше. Если Чимин не умудрился впасть в царство сонное за столь короткое время, неужели и правда задумал вот так вот просто взять и потонуть? Из ванной спустя несколько секунд напряжённой тишины раздаётся единственное доказательство всё ещё существующих признаков жизни — тихое постанывание. — Что у тебя там происходит? Я сейчас войду, — сдвигая брови к переносице и прислушиваясь к тому, что творится с обратной стороны, предупреждает Юнги. Он собирается с духом, молится всем Богам, чтобы на утро ему не пришлось выгребать эту стройную тушку из квартиры, и дёргает ручку почему-то незапертой двери. За ней в добром здравии и с намыленной головой словно вымокший под дождём котёнок восседает Чимин. Какое-то время он изо всех сил старается держать образ невинного и непорочного, но, всего один раз взглянув на перекошенную физиономию хаотично влетевшего посреди важного процесса Мина, быстро сдаётся, дёргается с места и прыщет заливистым хохотом. — Ты испугался, что в твоей ванной будет плавать труп? — ещё не до конца успокоившись, отрывисто лепечет он, прикрывая не закрывающийся ни на мгновение рот ладонью. — Ты совсем дурак, ответь мне? И кто такого, по-твоему, не испугается? Юнги пожирает взглядом дрожащие плечи, стекающие в углубление ключиц капли и беспричинно дёргающиеся остроконечные ушки, на самом деле наслаждаясь и тем, как по-интимному деликатно падает на них желтоватый свет и тем, как безосновательно и неумело Чимин выражает свою радость только по поводу того, что он смог с успехом надуть доверчивого Мина. — Но это же так смешно. — Ну да, — ворчит Мин, переживая, что наигравшийся с клубком котёнок с минуты на минуту задохнётся. — Просто с ума сойти как. А сам параллельно ощущает, как что-то неконтролируемое захватывает небольшой участок его сердца; как не желающая отвязываться ребяческая радость задорно просачивается меж рёбер в грудь, заполняет вместо горячей крови вены и отражается теперь и в его глазах тоже. Как она раздаётся высоким, расщепляющим пространство звоном во всех окружающих предметах, улыбается ему и образует, в конце концов, над чиминовой мокрой макушкой полупрозрачный нимб. И он хочет приникнуть губами к этому нимбу или к его обладателю — в общем, предпринять что-то такое, что бы позволило увидеть на его надменной мордашке те же оттенки смятения, страха и робости, которыми всё это долгое время преисполнялся только Юн. — На что ты так пристально смотришь? — почти шёпотом выдаёт Чимин, облокачиваясь о бортик ванной и подпирая щеку рукой. — Представляешь меня голым? Зачем? Тебе даже представлять не нужно, достаточно просто подойти на шаг ближе. — Заканчивай и выходи, — сухо перебивает его Юнги, бросая в руки полотенце. — И не вздумай тут мне помирать раньше времени. Спустя ровно две минуты Чимин показывается на пороге спальни во всё той же белой футболке Юнги, сидящей на нём как отцов пиджак на дошкольнике. Мин, периодически утыкаясь в его неприкрытые ничем ноги, думает ещё над тем, не всучить ли ему штаны, но всё же отбрасывает эту затею. Если бы он в них действительно нуждался, давно бы взял сам, не спрашивая разрешения. — У тебя волосы мокрые, — только причитает он, когда брюнет с головой, которой, кажется, даже не касалось полотенце, падает на кровать, утыкаясь в его плечо. — Тебе не нравится? Как бы сильно Юну не хотелось подтвердить это предположение, выдвинутое в самой издевающейся и шуточной манере, которую он когда-либо слышал, он не может отрицать того, что выходки Чимина порождают поистине новое чувство в глубине его души. Его забавляет его прямолинейность и наглость; устраивает то, что он диктует условия в его доме и восхищает его способность так безбожно стряхивать капли воды с влажных волос прямо на только что застеленную простынь. Пускай иногда и хочется, отбросив все принципиально нравственные устои, сотворить с ним что-то такое, о чём даже думать было бы не по-христиански. — А если бы твой дом затопило, ты бы сказал то же самое? — продолжает он стоять на своём, в очередной раз гордо выставляя напоказ свою привычку на что бы то ни было отвечать вопросом. — Раз так боишься, что твоя кровать намокнет. — Это было бы чрезвычайной ситуацией. — Тогда представь, что такая ситуация возникла сейчас. Конец света или зомби-апокалипсис, предположим, — брюнет перекатывается на другой бок. От его головы на простыне остаётся расплывающееся мокрое пятно. Юнги тщательно всматривается в это пятно и не находит в нём ничего преступного.Точно так же, как не находит ничего логичного в том, что в данный момент вырывается из сомкнутых губ напротив. — А ты последний выживший? Нет уж, спасибо. Чимин корчит неудовлетворённую моську и картинно дуется перед тем, как отвернуться, пока Мин сдержанно кусает язык, чтобы не рассмеяться в голос. Временами этот пушистый самодовольный комок слишком сильно походит на ребёнка, способного отыскать отговорку к любой проблемной ситуации и отбивающего у Юна желание отпускать его к назначенному времени под родительское крыло. Пытается ли он что-то доказать своим поведением или всего-навсего забавляется, развлекая самого себя? — Как ты думаешь, все мы проживаем счастливую жизнь? — Чимин в приглушённом свете, без сладкой улыбочки на лице и как следует подбирающий слова выглядит совсем иначе. Юнги, задерживая взгляд на его смиренных, опускающихся словно шторки ресницах, сам впервые задумывается над этим вопросом и, помедлив, отвечает: — Где-то в параллельной вселенной определённо. — Ты веришь в теорию о параллельных вселенных? — оживляется брюнет, не меняя нежного шепчущего тона и заинтересованно подкладывая ладонь под подушку. Мин просто и без утайки пожимает плечами. — Звучит не так уж глупо, чтобы категорически отказываться в неё верить. — Но если такие вселенные действительно существуют, должны ли мы вообще о них знать? Просто лично мне кажется, что тот мир, который мы сейчас имеем, наиболее подходит нашему образу существования. И он более правильный, — брюнет дотрагивается до мочки уха, о чём-то глубоко задумываясь, — более привычный. — Тебе кажется так потому, что ты больше нигде не бывал. Юнги следит за тем, как шепчут что-то догадливо чиминовы губы, а спорное, не разглаживающееся выражение его лица сменяется более осознанным и проникновенным. — Наверное, ты прав. И всё же если есть где-то хоть одна параллельная вселенная, в которой наши изначальные образы изменены или диаметрально противоположны, я бы хотел, чтобы человечество никогда о ней не узнало. — Ты такой бессердечный. Для учёных это открытие стало бы бесценным. Что будешь делать, если такую вселенную в будущем обнаружишь именно ты? — Думаю, — хмурится он так, будто бы от его выбора действительно зависит дальнейшая судьба планеты Земля. — Я просто убью себя. Или попрошу тебя убить меня. — А если я откажусь? — моментально реагирует Мин. — Почему-то я уверен, что не откажешься. Мы знакомы всего день, но мне уже кажется, что ты изучил меня вдоль и поперёк. С чего бы это? — И правда, — почти беззвучно протягивает Юнги в воцарившейся тишине. — С чего бы это? Полусонный Чимин в последний раз обессиленно, но по-прежнему требовательно тянет его за рукав, супит брови, видимо, желая спросить о чём-то значимом и, так и не сумев воспротивиться надвигающемуся сну, засыпает. Настольная лампа в первый раз за всё время моргает, и Юнги согласен с той картиной, что видит. Согласен, что ничего выбивающегося и проблемного в ней нет. Согласен, что он бы хотел увидеть её ещё раз. У него в голове всё смешивается — из клуба ещё доносится громкая музыка вперебой с шутливыми взвизгами и стонами, из ванной — стройный всплеск воды и грохот, сжимающий сердце в тиски. А на его руке в его одноместной кровати его уютного гнёздышка размеренно и успокаивающе сопит Чимин — всё прежний наигравшийся котёнок, беспристрастный удав или дьявол с ангельским лицом. Одновременно изученный и неизвестный, до ожогах на щеках горячий и неприступно отрезвляющий, дразнящийся без устали и притворно покорный, знающий всё и не знающий ничего одновременно. Странный, местами несуразный. Притягательный, утончённый и несчастный. Мин вглядывается в расслабленные черты его лица до того момента, пока не понимает, что вглядываться больше нет сил. Тогда он погружается глубоко в себя, задерживает дыхание и, находя в своей крови, в своём подсознании, в своём кислороде маленького сжавшегося Чимина, ныряет в него. Держит его за руку, пока они выбираются сквозь водопады слëз наружу, потому что таким гордым и самостоятельным, как он, тоже страшно, крепко прижимает к груди, успокаивая мелодичным постукиванием функционирующего механизма внутри себя, и дарит напоследок, отпуская в новый мир, единственное, что он может ему подарить. Прикосновение девственных, до сих пор не касавшихся с такой добровольностью никого губ. Живот стягивается в тугой узел, когда он — тёплый, живой, вкусно пахнущий, материальный — прижимается к нему вплотную. Тогда вопросов не остаётся, а всё, что до этого казалось жизненно необходимым, таковым быть перестаёт. Становится просто тесно и просто близко. Просто так, как Мин всегда хотел. Юнги даже в первый раз за всю жизнь чудится, будто бы он, сам того не замечая, превращается в мать Терезу, готовую простить все обиды и с упоением принять любые новшества, подготовленную к долгожданной сотне «а если?» и такой же сотне «но всё же», смирившуюся и несущую определённого рода повинность. Может, он таким образом расплачивается за все свои грехи? Или перерождается, очищаясь самым незамысловатым способом? Чимин забавно вдыхает через нос, шумно заставляя простынь смяться под весом своего тела. Мин сжимает его в кольце рук только крепче и спешит захлопнуть глаза. В размышления о предназначении, сокральном смысле и цели он может удариться и завтра.