Out of closet

      — Я же тебе говорил.       Чан тихо шмыгает носом и смотрит на протянутую сигарету. Чанбин курит, а он — нет, поэтому отодвигает чужую руку от себя. Вместо этого Чан в очередной раз протыкает трубочкой тонкую фольгу и отпивает немного бананового молока. Оно успокаивает намного лучше, чем проклятый никотин.       — Сигареты ничем не хуже тех замечательных людей, с которыми ты почему-то предпочитаешь иметь дело.       — Нет, — Чан бурчит себе под нос и обиженно супится, потому что Чанбин в какой-то мере прав.       — Как знаешь.       Они продолжают сидеть в тишине. Сегодня у Чана отвратительно плохой день, просто худший, если выражаться точнее. С самого утра всё шло наперекосяк, валилось из рук, тело не хотело нормально функционировать, а ближе к вечеру ему ещё и написала Уитни. «Всё кончено, прости» — и заблокировала. Чан тогда не выдержал и чуть не расплакался, как младшеклассник, и единственным, кто спас его от позора перед всем кампусом, оказался Чанбин. Он поднял Чана чуть ли не за шкирку и увёл подальше, в укромный угол за общежитием.       И теперь они здесь.       Всю историю Чанбин уже знает, поэтому и сидит напыщенный и злой, стараясь это безуспешно скрыть. Это даже по-своему забавно, на самом деле. Ему, наверное, титанических усилий стоит не начать ругаться, постоянно повторяя то, что он Чана вообще-то предупреждал. Но кто хоть когда-нибудь слушает предостережения своих умных друзей?       — Подумать только, в сообщении, — возмущается Чанбин негромко и тушит сигарету о кирпич. — Дальше что? Они будут просто тебя блокировать, не сказав ни слова?       — Я… я правда не знаю.       Эта тема стара, как почти вся их многолетняя дружба. Чан имеет за спиной несколько неудачных и, в большинстве своём, крайне коротких романов с девушками. Обычные увлечения быстро перерастают в отношения, начинаются свидания и первые намёки на тактильную близость — всё как у всех, никаких проблем. Но как только приходится целоваться, обниматься и, в конце концов, заниматься сексом, все чувства моментально испаряются. Существуют ли они вообще? Чан уверен, что точно да, ему ведь не могут не нравиться красивые и милые девушки. Но что-то каждый раз идёт не так, а обида и расставание становятся лишь вопросами времени.       И в начале каждых новых отношений над его душой стоит Чанбин и неодобрительно качает головой. Никогда ничего не навязывает, но всегда предупреждает одними и теми же словами. А ещё утверждает, что Чан не понимает чего-то важного. Кладёт широкую ладонь на предплечье, и…       — Как же ты не поймёшь, — вздыхает Чанбин.       Вот, как всегда говорит это. Ничего нового.       — Что именно? — спрашивает Чан, опуская голову на чанбиново плечо.       Ответа приходится ждать долго. Чанбин сжимает пальцы сильнее, тяжело дышит и пару раз открывает рот, но так ничего и не говорит. Вдруг рука пропадает, Чан вновь опирается лишь на стену и удивлённо смотрит на Чанбина.       — Не думаешь, что у тебя не встаёт на женщин не просто так?       — Наверное, мне требуется больше времени, чтобы привыкнуть к человеку и…       — Чан, вы с Лиз встречались грёбанных восемь месяцев, — Чанбин быстро перебивает его. — Ты чуть не успел с родителями её познакомить, помнишь?       Конечно, Чан помнит. Лиз, одна из его первых девушек, за день до приглашения на семейный ужин забрала из его комнаты всю косметику, сказала про непонимание, точь-в-точь как Чанбин, поцеловала в щёку и пропала отовсюду. Отец тогда сильно расстроился. Даже разозлился, наверное: обвинил Чана во лжи, назвал его педиком и запретил возвращаться домой без реальной девушки.       А Чан, как последний слабак, после этого провёл под присмотром Чанбина несколько самых ужасных дней в своей жизни. Он за ним ухаживал и поддерживал, как мог, не отходил практически ни на шаг и даже готовил только любимые блюда Чана.       — Сколько ещё расставаний тебе нужно, чтоб ты прекратил пытаться добиться одобрения своего отца?       — Мне же не могут не нравиться девушки! — Чан хмурится, складывает руки на груди и делает шаг назад.              Сощурившись, Чанбин смотрит на него так, что становится даже некомфортно.              — Ты сказал это сам.              Это какая-то чушь. Его с детства учат, каким должен быть настоящий мужчина, и секс с другими мужчинами туда определённо не входит. Ему ещё просто не повстречался нужный человек, но это ведь временно! И вообще, Чанбин-то откуда может знать? Чан его с девушкой ни разу и не видел…              О. Ого. Мог бы и догадаться раньше.              — Подумай над этим хорошенько, — не дождавшись ответа, говорит Чанбин. Он перекладывает оставшиеся бутылочки бананового молока из своей сумки Чану в руки и, обойдя его, уходит.              В мыслях Чан проводит несколько дней. Чанбин с ним только коротко здоровается в коридорах и иногда передаёт молоко. Он не кажется обиженным, но и не стремится поболтать, как раньше. Не то чтобы Чан хотел сам. Как минимум в одном Чанбин прав: ему надо всё обдумать, и при этом наедине с собой.              Он только и делает, что сидит в своей комнате по вечерам, вспоминая детство и прокручивая всё, что вбивал в его голову отец. Все каноны мужественности, заложенные в Чана, начинают медленно трескаться. Сначала он приходит к выводу, что в воспитании у его семьи есть какие-то проблемы. Едва ли сейчас можно сформулировать, какие конкретно, но у Чана всё нутро чувствует, что восьмилетнего мальчишку не стоит ругать за то, что он подарил цветок своему другу. Почему, интересно, он не вспоминал это раньше?              Теперь как-то очень легко сходятся все кусочки пазла. Это не самый приятный опыт, если быть честным. Тревога медленно съедает его живьем, расползается по телу и грызёт-грызёт-грызёт; Чан уже теряет счет пустым упаковкам из-под бананового молока. Всё, что он о себе знает, в один миг приходит в негодность и превращается в пустую обёртку, которую он вокруг себя когда-то создал. Перед сном Чан только и думает о том, что будет дальше, а мозг, который постоянно остаётся без ответов, накидывает ночных кошмаров. Это если повезёт и Чан всё-таки засыпает, потому что чаще и глаз сомкнуть не может. Об учёбе не думается совершенно, но кредит доверия до сих пор ещё может его вытягивать — спасибо и на этом.              Все его девушки были невероятно хорошими и до одури красивыми. Чану завидовали все знакомые, считали его главным сердцеедом, а что теперь? Все свидания — муляж, больше похожие на неловкую дружескую тусовку, все чувства — просто пустышка. Ничего, кроме простой человеческой симпатии.              Что же теперь скажет отец? Хотя, технически, он уже всё сказал. Боль колет где-то внутри, потому что теперь Чан даже и реабилитироваться, наверное, не сможет. Семья — это всё, это его мир, вокруг которого он живёт, и этот мир вдруг раскалывается. Он оказывается выброшенным на улицу щенком, который внезапно становится недостаточно удобным, чтобы дальше играть и умиляться. Кому такой щенок теперь нужен?              — Эй! Какая гадость, Чан, ты мог хотя бы шмотки с пола убрать, — ворчит Чанбин, заваливаясь к нему в комнату. Чан дверь не закрывает до самой ночи, поэтому даже стучаться не приходится.              Наверное, Чанбину и нужен? Он же просто дал Чану пространство, чтоб подумать. Никуда не ушёл. А сейчас стоит посреди комнаты, возмущённо рассказывая про необходимость соблюдения порядка. Чан кутается сильнее в одеяло и молчит.              — Я дежурный сегодня, так что… Ты чего замолк, а? — Чанбин поворачивается к нему, встречаясь со слезливым взглядом. — Чан?              — Чана нет, — накинув одеяло сверху, он скрывается под ним полностью.              — А Чан не захочет выйти сейчас? — кровать шумно скрипит под чужим весом. — Вылезай, у меня есть кое-что для тебя. Действительно крутое.              — Что?              Природное любопытство Чана в который раз играет с ним злую шутку и заставляет высунуть нос из укрытия.              — Вот. Это подарок от Ханны с Лукасом и, ну, от меня тоже.              Чанбин протягивает к нему что-то, хорошо упакованное в коричневую рыхлую бумагу. На ней куча ярких наклеек и надписей разными почерками: Чан узнает в них Ханну, Лукаса и Чанбина. Всё очень хаотичное, но основной посыл прослеживается ясно — они все Чана очень любят и ценят. Это невероятно трогательно, и разрывать такую упаковку кажется ужасным кощунством. Чан вертит нечто, ища швы со скотчем, и старается аккуратно их раскрыть под внимательным взглядом Чанбина.              Внутри лежит какой-то увесистый… блокнот? Альбом? Книжка? На страницах расклеены разные фотографии: детские, с Ханной и Лукасом, немного школьных, где Чанбин ещё выглядит как лист фанеры, а Чан как пухлый пельмень, и совсем новые полароиды со всеми подряд. Почти к каждой фотке есть какая-то подпись, в основном от Ханны, но некоторые подписаны Чанбином. Например, одна с какой-то тусовки, на которой они оба нажрались в хлам и ничего оттуда не помнили, а общие друзья до сих пор не хотят рассказывать ни в какую. Чуть дальше — фотография каких-то мужчин.              — Это твой дядя с мужем, — вдруг начинает Чанбин, — они живут сейчас в Калифорнии. Я не стал лезть глубже, но Ханна сказала, что твой отец с ним крупно поссорился и они с тех пор не общались.              — Он…              — Гей, да. Ханна держит с ним связь сейчас, так что можешь потом у нее спросить, если тебе интересно.              Чан не может уложить это в голове. Дядю он своего, конечно, помнит, хоть и немного смутно. Однажды он правда пропал куда-то, и в семье про него не говорили вообще, а теперь всё встаёт на свои места.              — Кстати, извини меня. Возможно, я был слишком резок, — Чанбин касается плеча Чана через одеяло.              — Нет, мне нужно было это. Я не скажу, что получил удовольствие, но погнить в своём мире и обдумать это было достаточно полезно.              Замерев, Чанбин вдруг напрягается, выпрямившись, как по струнке, и вкрадчиво спрашивает:              — И что же ты обдумал?              — Я… переосмыслил немного своё детство и всё такое, — Чан сбрасывает одеяло окончательно, оставаясь совсем без защиты. — Мне это правда страшно говорить. Я не думаю, что до конца это в принципе принял, если честно. Ты же… ну, ты понимаешь же, о чем я, правда?              — Понимаю, — кивает Чанбин. — Это тяжело переварить сразу.              — Ты же гей, да?              — Ты удивительно наблюдателен, — Чанбин усмехается и кивает вновь.              — Почему мне не сказал?              — Ты ведь не спрашивал. А теперь спросил, я тебе ответил.              — Да… я и не задумывался никогда, — Чан потёр пальцами шершавую упаковочную бумагу, возле места, где Чанбин нарисовал кривые сердечки. — Ты ведь всегда рядом со мной, так что и подумать об этом повода не было.              — Ага, с тобой, — как-то криво улыбнувшись, отвечает Чанбин.              В воздухе повисает тишина. Немного нервная, и Чан сам не знает, отчего, но на душе что-то отчетливо скребётся. Сегодня он узнал много нового о себе и, что уж там, достаточно о Чанбине. Голова трещит и тяжелеет, не получается даже сдержать широкий зевок.              — Мне ещё оставшиеся комнаты на этаже проверить надо, а ты сейчас носом пол пробьёшь. Так что давай, — Чанбин с кряхтением встаёт с кровати и перекладывает книжку вместе с обёрткой на стол, — ты спи, а я пойду выполнять свои обязанности.              — С каких пор ты так охотно бежишь дежурить? — улыбается Чан.              — Заткнись. Поговорим завтра, окей?              — Окей, — Чан кивает, а затем дёргается, вспомнив самую важную вещь. — Спасибо тебе. Что зашёл, и за подарок, и вообще…              — Ага, спокойной ночи, сопля!              Чанбин слишком быстро вылетает из комнаты, захлопнув за собой дверь, а Чан лишь жмёт плечами и всё равно тянется к столу, чтобы рассмотреть фотографии поближе перед сном.              После этого жизнь как-то медленно, но становится легче. Конечно, в отчий дом теперь прохода нет и вряд ли когда-то будет, а осознание того, что Чан лгал сам себе так долго, приносит немало тревоги и сомнений, но это не мешает ему чувствовать невероятную свободу. Чанбин всё это время находится рядом, даже когда не требуется, и Чану от этого очень-очень хорошо. Они практически не отлипают друг от друга; в какой-то момент это может даже показаться достаточно подозрительным. Для всех, кроме Чана. Понимание простых вещей у Чана в принципе хромает.              Поэтому он сильно удивляется, когда узнает, что Чанбин в него влюблён по уши уже несколько лет. Ведь, в самом деле, никаких предпосылок не было!