Победители

      Победа — не такое уж сладкое слово. В Панеме оно желанно, в Панеме победа — синоним успеха. Но это неверное определение, искажённое жестокой, ограниченной и неприхотливой жизнью простых людей из захудалых дистриктов. Победитель — это не тот, кто получает хороший приз в придачу к тому счастью, что уже имеет. Победитель — это тот, у кого всего-лишь не отняли естественное право на жизнь. Он может быть сломанным, искалеченным, полностью перемолотым, но зато — победителем. Даже если вокруг будет всё, чего только можно пожелать, а внутри — ничего, полная пустота, кроме истошно дёргающихся и бьющихся внутренностей, которые протестуют против функционирования без души.              Два последних живых победителя Дистрикта-12 были именно такими. В Капитолии девушки заплетали косы, а мужчины поднимали бокалы в их честь. Они оба ведь были трижды победителями — в Квартальной Бойне, в Играх в целом и в Революции — значит, трижды счастливчики. Любимцы нового Капитолия — любимцы богов и самой Фортуны.              Так что почти каждый, кто слышал о Хеймитче и Китнисс, верил в то, что они живут отпущенные им дни, коих, конечно же, великое множество, в блаженстве и благости. Но кто мог знать, что их аккуратные частные домики изнутри напоминали скорее свалки и склепы? Кто мог подумать, что эти счастливчики ежедневно запирались в доме одного из них и выпивали столько, сколько не выпьет взвод миротворцев, и проводили почти все свои дни в полузабытьи?              Про такую незавидную жизнь Хеймитча особого секрета не было — все знали, что он так живет уже больше, чем четверть века. Китнисс же держалась до последнего. Никто не думал, что эта стойкая девушка обратится к подобному скрашиванию своего досуга. Она и сама, по правде сказать, не думала об этом — ей поначалу вполне хватало перед глазами примера Хеймитча, во всех красках показывающего, как делать не надо, даже если очень и очень плохо. Просто всё само как-то случилось. После смерти Пита.              У Китнисс действительно ведь была надежда раньше. Маленькая-маленькая, как цветочек примулы. Растоптанная же теперь, как цветочек примулы. Как и сама Прим, от чего уже в тот самый момент расхотелось жить. Как и погибший последним из всех потерянных ею людей Пит, который когда-то был единственной оставшейся возможностью помнить все ужасы, опираясь на крепкое плечо, не позволившее бы ей утонуть. Как всё, что Китнисс любила и во что верила. Что-то оборвалось в ней тогда, и лучше бы это была какая-нибудь селезёнка. Проще помереть, чем жить вот так — напиваясь вусмерть и просыпаясь рядом со стремительно стареющим пьяницей, пусть и каким-то боком дорогим ей.              Китнисс терпеть не могла Хеймитча раньше. Поначалу он её раздражал до чёртиков. Казался мерзким, если совсем по-честному. Прежде всегда хотелось оттолкнуть его от себя, даже когда он покровительственно и очень тепло обнимал её, хлопал по плечу или спине. Хотелось оттолкнуть его — и вечно сопутствующий ему запах алкоголя. В самом начале их личного знакомства она искренне не понимала, как можно топиться в алкоголе, как бы плохо ни было. Но, как известно, люди всегда терпеть не могут те черты, что носят сами. О да, Китнисс и её ментор оказались очень похожи. Потом ведь и она сама стала заливать глаза да просить подлить ещё. Совсем как он.              Но Китнисс не была точь-в-точь как Хеймитч, сколь бы ни были они похожи. Время от времени она приходила в себя, чтобы вспомнить, чтобы проплакаться, чтобы не потерять себя окончательно. Были и длительные перерывы, совсем не похожие на обычные. Как тот самый, продиктованный остаточной, но совершенно бесполезной на тот момент, ответственностью Китнисс — когда она выяснила, что ждёт ребёнка, будучи уже чуть ли не на финишной прямой второго триместра. Для неё это одновременно было и не было неожиданностью — когда не помнишь половину жизни, но прекрасно знаешь о всех шрамах сожителя и остаешься с ним почти каждую ночь, как будто сложно было бы прийти к чему-то иному.              Китнисс изначально не собиралась приносить в этот мир детей. Твёрдо она их не желала и тогда, когда в очередное беспокойное утро стояла у окна и, устремив невидящий взгляд вдаль на уже покрывающуюся первым пушистым снегом коричневую и зябко голую землю, нервно поглаживала округлившийся живот, будто этот источник всех её новых волнений мог и успокоить. Что с ним делать? С нежеланным ребёнком? С ребёнком её ментора, которого не желал и он? Она прекрасно помнила, как Хеймитч, услышав впервые эту "особую новость" и то, что эту "новость" уже нельзя вырезать без крупных рисков, отлип от бутылки, резко запустил её в стену — от звука Китнисс даже не вздрогнула, только моргнула — и закрыл лицо ладонями.              — Мы совершенно безответственные люди, Хеймитч, — прошептала тогда Китнисс ментору, присаживаясь рядом на заляпанный диван.              — Мы не просто безответственные, солнышко, — он как-то гортанно хрипел, будто всхлипывал. Впрочем, в полупьяных интонациях не разобрать. Он по привычке пригладил засаленные седоватые волосы ладонью и откинулся на спинку дивана. — Мы самые настоящие долбоёбы.              Пропустив уже привычную в их доме матерщину мимо ушей, Китнисс отчего-то шумно вздохнула от этого «солнышко», обращённого к ней. Она помнила, как когда-то, будто бы в другой жизни, Хеймитч называл её так, но скорее… по-отцовски. Сейчас это обращение звучало всё ещё нежно, хоть и теперь ощущалось совсем иначе и казалось эдакой пошлостью, чуть ли не насмешкой, если учесть все обстоятельства. Тем не менее, Хеймитча она в этом едва ли винила: он, пребывая постоянно с головой то в сне, то в ознобе, то в пьянстве, совершенно не имел времени и желания разбираться в своих чувствах и выражал их как мог — то заботливо и покровительственно, то развязно и очень-очень близко.              По правде сказать, Китнисс и сама не имела ни малейшего понятия, что она чувствовала — очередная их схожесть с Хеймитчем. Ситуация, в которой они с бывшим ментором оказались, напоминала уютный, ностальгический, но вместе с тем липкий и пыльный сон. Ей были в какой-то степени даже приятны прикосновения Хеймитча, но иногда раздражали его приставания — особенно, когда он был пьян, а она — нет. В остальных случаях, она сама хотела этого — спасало от чувства одиночества.              Ребёнка же она не желала, но он пробуждал в ней нервный интерес: каким он будет? На кого похож? Получится ли у них настоящая семья? При всём своём мучительном любопытстве, втайне она желала, чтобы он никогда не узнал своих переломанных родителей, чтобы не оказался каким-то уродом с неизлечимой болезнью, чтобы этот ребёнок родился мёртвым.              Но, как сами Хеймитч и Китнисс мечтали о смерти, но всегда выживали, так и их дитё не принесло им возможности познать счастье облегчения. По не самым точным подсчётам самой Китнисс, в срок у них родился сын — вполне живой и, насколько можно было судить, здоровый, какими всегда бывают нежеланные дети. Золотистый полупрозрачный завиток волос на круглом лбу, вечно нахмуренные белесые брови с рождения и тихое недовольное ворчание новорожденного старичка мягко говорили о том, кто его родители. Всё-таки, больше напоминал Хеймитча. И совсем немного, только мягкими светлыми волосами и розовыми щеками — Пита.              Это мог бы быть наш сын, Пит. Сейчас у него два отца — ты и Хеймитч, родной.              Китнисс, совершенно неожиданно для себя, ощутила мощный прилив нежности и благодарности, временно перекрывший и подавивший поднимающуюся где-то в желудке тревогу и трясущийся комок нервов. К Питу, к Хеймитчу и даже немного к сыну, которого в этом мире не ждал никто.              Всю беременность она боялась, что, взяв сына на руки, почувствует лишь отторжение. Что тот ощутит материнскую ненависть с самого рождения. Сейчас же, когда она действительно взяла его на руки после всей боли, и он фыркнул, совсем как его отец, у неё появилась слабая надежда. К тому же, она не пила уже почти полгода. Что, если получится не пить ещё дольше? Если получится не пытаться себя убить?.. Она никогда не хотела детей из-за постоянного страха, но теперь ведь, справедливости ради, нет и Голодных Игр. Не за что бояться. Есть, ради чего жить. Ради лучика света, золотистого, крохотного и мерцающего далеко не для всех.              — Может быть, всё ещё будет славно, лучик… Как тебя назвать? Лучик… Тебе нравится такой вариант — Киран? — Это имя она слышала когда-то в бедных районах Дистрикта-12. Питом она называть его не хотела — не хотела ни оскорблять Хеймитча, ни напоминать себе лишний раз о случившемся. Пусть лучше это имя станет для него тем вторым, которое никогда не упоминают и которое станет маленьким секретом Китнисс. Она вымученно улыбнулась и подняла давно погасший взгляд на Хеймитча. — Ты как думаешь? Киран — хорошее имя?              Реакция Хеймитча же на своего первенца была не совсем понятна Китнисс: Хеймитч всё это время тихо сидел рядом, в этот раз не пьяный, но ужасно задумчивый и хмурый, и молча смотрел на Китнисс и ребёнка. Скоро ему должно было исполниться сорок семь лет, только что родился его первый ребёнок в жизни. Рад он по-своему или хотел бы вновь забыться в самогоне?              Он тряхнул головой, будто только очнулся. Чистые и расчёсанные в честь события светлые пряди мягко качнулись, а мутноватые, вечно слезящиеся глаза и обветренные губы улыбнулись — как Китнисс показалось, немного натянуто.              — Да, хорошее имя, солнышко. Будет Киран. Киран Эвердин.              Действительно, Эвердин, не Эбернети — Китнисс и Хеймитч так и не поженились. Более того, они совершенно не объявляли о своих так называемых отношениях. Те, кто жили в округе, знали, конечно же, что происходило у оставшихся победителей — слухами люди кормятся, улицы полнятся. Но все предпочитали многозначительно молчать об этом и обсуждать вскользь, как самые обычные рядовые сплетни. Так что, победители, будучи и так на слуху, решили не привлекать к себе лишнего внимания. По правде сказать, они не сильно и хотели жениться, будь даже они одни во всём дистрикте. Хотя, кто знает…              Киран Пит Эвердин вдруг зевнул, причмокнул, попытался перевернуться и в этих слабеньких попытках своевольничать сильно шлёпнул розовой крохотной ладошкой по груди Китнисс. Она засмеялась про себя, подумав о том, что это точно сын Хеймитча, но не стала шутить об этом вслух — вдруг ментор обидится. Но Хеймитч, будучи сообразительным человеком от природы, понял всё без слов и улыбнулся уже чуть шире.              Он поднял ладонь, будто хотел прикоснуться к самой Китнисс, к её руке, поддерживающей ребёнка, но в последний момент трясущиеся пальцы дёрнулись в сторону и почти совсем ласково погладили малыша по шёлковым прозрачным волосёшкам. Киран слабо заплакал и зафыркал, ощутив жёсткость и шершавость отцовской кожи. Хеймитч быстро убрал ладонь, второй рукой сжав запястье, и снова стал задумчивым и сгорбленным.              Лишь сейчас Китнисс заметила, как он постарел за последние лет пять. Даже находясь в обществе Китнисс и своего сына, он казался совершенно одиноким и потерянным. Видно было, что тот выброс гормонов, что получила Китнисс с рождением сына, совершенно не был доступен его отцу. Как бы то ни звучало смешно — Хеймитч, в отличие от неё, мыслил трезво. Но, тем не менее, было не ясно, о чём именно он раздумывал. Китнисс не хотела спрашивать ничего об этом. Уж точно не в тот момент. Не в день рождения своего сына.              Я постараюсь полюбить тебя, Киран. Это будет совсем просто, ведь я уже люблю тебя.              Она ошибалась. Совсем непросто полюбить нежданного гостя, докучливого мужчину и нежеланного ребёнка.              Китнисс была не самой лучшей матерью — чуть хуже средней в Дистриктах. Она старалась быть заботливой, но давно разучилась заботиться о ком-то настолько хрупком, нуждающемся в безусловной любви, а не в сложных размышлениях о ней. Она старалась чему-то научить Кирана, но сама давно позабыла всё, чему учили её и собственный отец, и сам Хеймитч. Она старалась любить, но сама совершенно не разбиралась в своих чувствах, и потому даже не могла сказать точно, испытывает ли привязанность к собственному сыну. К тому же, она жила с Хеймитчем, с головой ушедшим в пьянство и беспамятство. Пила она уже гораздо меньше, чем в первые годы после побед, но тем не менее, всё-таки иногда пила.              Хеймитч точно также был плохим родителем — чем дальше, тем больше он пил. Пил и старел. Он был вечно отсутствующим, мрачноватым, но в моменты просветления подчас и забавным отцом. Китнисс была уверена, что все лучшие воспоминания Кирана были неразрывно связаны с Хеймитчем, умевшим шутить даже тогда, когда всё летело к чертям, а не со скучной и безразличной матерью. Но и этого точно не может быть достаточно ребёнку.              Несмотря на все трудности, Киран всё же рос и взрослел, пусть и не так стремительно, как остальные дети: из-за того, что Китнисс поздно обнаружила беременность и нещадно пила примерно половину всего срока, он был хилым, всегда худым и низким — а ещё, что особенно расстраивало его бессильных родителей, он появился на свет тугоухим и почти не реагировал на звуки извне.              Светлые волны волос шапкой покрывали голову Кирана, холодные и внимательные серые глаза смотрели сквозь всех, несколько крючковатый нос и нахмуренный лоб были с ним едва ли не с самого рождения. Чем дальше, тем больше Китнисс понимала, что сын совсем не похож на её покойного Пита, образом которого она успокаивалась много лет назад, когда впервые взяла Кирана на руки, и лишь номинально носил сухие черты, подаренные ему Хеймитчем.              Этот ребёнок совершенно иррационально напоминал ей кого-то другого, не близкого ей человека, но болезненно знакомого. Только вот она не могла вспомнить, кого именно.              Или не хотела. Потому что тот человек в своё время причинил всем много боли. Очень много. Она закрывала глаза и делала, что могла. А Киран рос.              Когда Кирану было двенадцать лет, Хеймитч скончался, не достигнув и шестидесятилетнего возраста. В последние годы Хеймитч особенно много пил и болел. Он мучился всю жизнь по совершенно разным причинам: каждый раз, когда закрывалась одна боль, вонзалась занозой другая, та сменялась третьей; иногда терзания накладывались друг на друга и выливались в такие запои, которые не снились никому. Но теперь он в вечном покое. Со своей семьёй, со своей первой любовью, имени которой Китнисс так и не узнала от него. С Питом, с Финником, с Прим и остальными — со всеми, кто был и стал им обоим семьёй. По крайней мере, так хотелось верить.              Китнисс испытывала смешанные чувства тогда. С одной стороны, для её бывшего ментора это было самое что ни на есть освобождение. С другой стороны, его смерть оставила в ней окончательную и бесповоротную пустоту так, будто умер последний человек в мире, и она осталась совсем одна. Китнисс, кажется, поняла, что чувствовала её мать, когда умер отец. Китнисс ощущала то же самое: она не плакала, но сутками лежала, почти не моргая и не двигаясь. Не реагируя на Кирана. Она даже не смогла бы вспомнить, как он отреагировал на смерть своего отца.              Можно было считать, что она уже умерла.