всё забыть

побег — всегда лёгкий путь. столас роняет руку на придиванный столик, опрокидывая стакан. он не специально. честно. просто всё в его жизни постоянно рушится, катится под откос. наполовину полон — наполовину пуст. столасу казалось, нет, он чувствовал, что всё наконец-то становится правильным. расцветает, наливается красками, наполняется счастьем и умиротворением. но белая полоса жизни растянулась выпуклыми шрамами по коже и дорожкой порошка по столу. он с излишним интересом и усердием наблюдает за коньяком, стекающим со стола и обрушивающимся каплями на пол. столас опрокидывает голову, и слёзы, словно подражая смертельной жидкости, скользят по протёртым тропинкам на щеках. ненамеренно. он вообще всё теперь делает исключительно автоматически. мысли уничтожают. вгрызаются, разъедают, разрывают сердце. впрочем, к чёрту его. этот стакан. он не знает, почему продолжает "накрывать" на стол, используя бесполезную уже утварь. вернее, знает. разумеется он знает причины. блитца нужно было контролировать. ему никогда не стоило перепивать. разлитие алкоголя позволяло хотя бы немного ограничивать безумие. но сейчас безумию не было предела. бесконечность — пиздец. кромешный, болезненный, отчаянный, безнадёжный. и почему-то всегда эта бесконечность соткана из страданий — но никак не из радости. радость — она только тонкая, мягкая, воздушная. сахарная вата, а притрагиваешься — тает водой, оставляя сладкий привкус на языке. но ведь и он в итоге исчезает. и поэтому к чёрту стакан. столас повторяет это каждый раз. изо дня в день — из ночи в ночь. повторяет и хватает бутылку, заправляя глотку горьким пойлом. сбежать. скрыться, забыться, стереть всё. выслушивая историю-признание блитца, столас не осознавал, что сам может быть склонен к избеганию действительности. а теперь, оказывается, с каждым новым приходом бес становится всё ближе к нему. он понимает, что это неправильно. он попросту выбирает наилегчайший, самый удобный путь. понимает и вынимает таблетку из тонкого пакетика, укладывая голенькую, новенькую, красивенькую на стол. он рассматривает её так, словно ещё и правда есть время одуматься, остановиться. он неисправимый. он слишком драматизирует, когда экран загорается и просторное помещение отражает  от стен что-то помимо тихих всхлипов, шумных глотков, отлетающих крышек и звенящего стекла. он включает свою мыльную оперу. как и всегда. и он был бы рад вновь услышать, как блитц говорит об этой его слабости, посмеиваясь, но лениво устриваясь между ног и ложась на грудь. он не был бы просто рад. он был бы готов всё отдать за это. потому что он мог бы. мог бы сделать и дать что угодно. ему вообще это ничего не стоило бы. но ведь поздно говорить и думать об этом тому, кто уже всё потерял. теперь прижавшийся к груди фантомный блитц мог только всадить в сердце восемь ножевых. добавить хвост, которым он время от времени позволял себе обнимать и притягивать тело, — и шею душил и резал кнут, выстреливающий финальной пулей в висок. иронично. блитц вновь разрушил жизнь того, кого любил. столас знает: здесь нет более виноватых. столас знает: мёртвые не чувствуют. но живой — блитц сверкал глазами, полными паники и поглощающей без остатка вины. и столас лучше всех знает, что блитц считал бы именно так. это разрушает. ему и правда надо прекращать думать, вспоминать, переваривать в пятьсот тысячный раз. но он думает. думает о том, что мог бы просто последовать за блитцем. да хоть прямо сейчас. но ведь надо жить дальше, правда? продолжать бороться, выражать улыбку, не сдаваться. принять ситуацию, стать благодарным крохотному моменту кажущегося нескончаемым счастья и признать, что с дерьмом будешь сталкиваться всю жизнь. навечно оставшись рабом смерти. блитц же вот всегда оставался сильным. столас просто хочет избавиться от своей головы. страйкеру стоило тогда грозить тем, что он выколет ему не глаза, а мозг. и стоило всё же исполнить это действие, а не оказаться прерванным. это было бы лучше, нежели проживать всё это сейчас. он просто... он должен был умереть тогда. блитц бы справился. он же всю жизнь с таким дерьмом справлялся, блять. столас... столас не стал бы исключением. всему стоило завершиться быстрее, пока удар, более не скрываемый за недопониманиями и навязчивыми додумками, не схватил бы их сильнее. как схватил столаса теперь. пальцы дрожат, когда он когтями подцепляет таблетку со стола, понимая: у него нет иного выбора. невозможно продолжать существовать со всем произошедшим. он не способен не глушить в себе весь ужас, хаос воспоминаний. ведь теперь, когда он смотрит на своё отражение, кажется, что он так и не смог оттереть кровь от груди. наркотик тает на языке, убивая мозг. а рука бродит по дивану в попытке наткнуться на что-то, напоминающее телефон. находя, столас машинально открывает контакт, который он открывает всегда. пальцы помнят всё. это не выжечь ничем и никогда, и столас обнаруживает себя в полном, непрестанном, невыразимом отчаянии. "мне здесь так одиноко без тебя." и это всё настолько привычно, что даже успокаивает, если столас вообще может использовать подобное выражение в отношении себя. ведь на сообщение вновь не ответят. и всё — правда — словно так, как и было всегда.