Маленькая передышка

Звук открывающейся банки с «усладой» нарушает повисшую в полупустой комнатушке тишину. Пузырьки газированной содовой лопаются, создавая шипение, и под этот аккомпанемент Галлахер, с тяжелым вздохом, садится рядом с Воскресеньем на диван с потрескавшейся кожаной обивкой красного цвета. Слишком яркий оттенок для повисшей в воздухе атмосферы безысходности и внутреннего развала. На протянутую банку гончий не получает ни ответа, ни какой-либо реакции. Тусклое золото, ныне больше напоминающее песок под ногами, смотрит перед собой, куда-то сквозь темные стены этой каморки, сквозь отель и космос, прямо в небытие. Раньше его взгляд был подобен отполированному, светящемуся в лучах солнца золоту, что смотрело на него снисходительно-уничижительно, с нескрываемым пренебрежением, подбешивая, но больше смеша. Сейчас Галлахеру не особо смешно, а отвергнутая банка со стуком приземляется на исцарапанную лакированную поверхность столика. Какое-то время они так и сидят, молча, с гнетущим грузом на плечах у одного и незнанием что делать дальше со своей жизнью у другого. Птица со сломанными крыльями и пёс, с которого сняли ошейник. Сейчас нет мира за пределами этой комнаты, нет ясного будущего, нет плана, как жить дальше. Как вообще жить. Галлахеру проще — он не объявлен в розыск за попытку захватить власть в мире грёз и сделать из сновидцев марионеток в фанатичной погоне за идеалом. Всего-то оставлен доживать свои деньки без цели и без особого смысла, но хотя бы может спокойно выйти и пройтись по коридорам отеля. И у него есть бар, есть Шивон и работа, а у Воскресенья больше нет ничего кроме сестры, с которой он не может связаться, не может даже передать весть, что жив и здоров. Пока что. Не оттащи гончий его в свой номер — бывший глава клана Дубов уже был бы трижды осуждён и заперт за железными прутьями, на радость КММщиков. Сейчас Воскресенье подобен каменному изваянию, переживает горечь проигрыша и крах идеалов внутри, молча, с сухими глазами и белым, как полотно, лицом. Галлахер не трогает его — каждый переживает горе по своему, да и всё, что он мог сделать из проснувшейся жалости, уже сделано, раз он сидит тут, а не в тюрьме. Это последний раз, когда он помогает ему. Как только галловианец выйдет за дверь этой комнаты их более не будет связывать ни работа, ни интриги, ни соболезнования. Ни-че-го. А пока мужчина протягивает ему свою рюмку. — Выпей. Первое пророненное между ними слово с момента пробуждения Воскресенья. Тот вздрагивает, почти незаметно, только перья колышутся от легкого подрагивания крыльев. Он наконец возвращается мыслями в реальность, перестав прокручивать свои ошибки в калейдоскопе самоненависти и разрушенного эго, и смотрит на Галлахера так, будто впервые видит. — Выпей, станет немного легче. — Я не пью, — пускай на лицо юноши возвращается отрешенность, крылья прижимаются к щекам, то ли закрываясь, чтобы обратно погрузиться в горе, то ли выказывая недовольство предложением. — Зря, тебе бы сейчас не помешало, — Галлахер прикладывается к горлышку и делает большой глоток, алкоголь привычно жжет горло, но гончий даже не жмурится. По хорошему им двоим бы напиться и подохнуть на этом облезлом диване, чтобы не волочить бессмысленность своего существования дальше, но от одной фляжки никто не умирал. Жаль. Была бы бесславная смерть для бесславных ублюдков. Воскресенье, наверное, действительно предпочел бы сейчас упасть хладным трупом на пол и остаться лежать-разлагаться-гнить пока не истлеет окончательно и останутся лишь кости. Сейчас он мечтает, что б разум умер и не осталось от него ничего, ни оболочки, ни его самого. Что б из мира пропали даже пуховые перья с его крыльев. Так не придется жить дальше с этим вечным позором и ошибкой под именем Воскресенье, не придется придумывать, что делать дальше. Никогда более он не сможет выйти в люди не скрывая лицо. Никогда более он не сможет сжать нежно руки сестры в своих без риска быть пойманным. Напиться не кажется такой уж плохой идеей. Раз уж все его идеалы и принципы уже разрушены и стёрты в пыль, вместе с каким либо намеком на светлое будущее. Крылья дергаются, он протягивает руку, молча прося передать рюмку, Галлахер даже не ухмыляется, просто молча передает пойло. Нет желания смеяться над втоптанным в грязь, разбитым вдребезги человеком. Воскресенье сам виноват во всех своих грехах и за них ему расплачиваться всю оставшуюся жизнь, но сейчас тот, кто совсем недавно пронзил его грудь насквозь, дарит ему маленькую передышку.