сокровище

Аргенти не давит – сидит рядом огненно-красной тенью (Бутхилл старательно игнорирует первую часть слова. иногда даже получается) и осторожно, кажется, гладит его по ладони. и все равно, словно кожаной плетью обхватили шею и сдавили, пытаясь сломать позвонки. Бутхилл не может дышать, но это давно уже не проблема. —..её звали Лили. – он сам так назвал ее. он помнит, как каждая буковка перетекала на языке медовой патокой, как сразу внутри становилось тепло. четыре буквы отпечатались на обратной стороне век, казалось, он, не имея ни рук, ни глаз, одними зубами мог вывести его кистичкой на бумаге без единой кляксы. Ли-ли. — через месяц ей был бы год. Бутхилл не понимает, зачем поддержал этот разговор. не понимает, зачем ответил на странный вопрос про семью. говорить – словно вспарывать тупым ножом загноившуюся, но уже начавшую затягиваться рану. железное тело не могло иметь таких, но он помнит. и не уверен, что хочет забывать. Аргенти молчит, переплетает пальцы, возможно, сжимает сильнее – Бутхилл старается сфокусироваться на их сцепленных руках. слова не идут. — её звали Лили, ей было одиннадцать месяцев. она... – открываться сложно. доверять отвратительно. Бутхилл ненавидит все это, но любит Аргенти, а тот, в свою очередь, очень хочет, чтоб ему доверяли. –..она собирала все косяки лбом и ненавидела болгарский перец. в дешёвом, захудалом отеле, где они остановились на пару дней, холодно – по крайней мере, так говорит Аргенти. Бутхилл физически не способен, но чувствует, как холод дает по ногам. горькая усмешка – на что способен человеческий мозг. её звали Лили, ей было одиннадцать месяцев. она плевалась в тех, кто ей не нравился, а в тех, кто не нравился особенно, прилетало ещё и болгарским перцем. она ходила по деревянному полу в носочках из тонкой пряжи и собирала лбом все косяки – Бутхилл завел привычку прикрывать ей макушку ладонью, пока она шарахалась под столом в поисках чего-то, только ей известного. она любила сказки, но исключительно про принцесс. у нее была своя корона из бумаги, украшенная кривыми золотыми сердечками. она засыпала с ночником, на его руке вместо подушки - обычно весь рукав ночной сорочки на утро был в слюнях. она плакала часто, плакала часами, но сразу же успокаивалась, стоило ему улыбнуться. Бутхилл хочет верить, что ей было не больно. он хочет верить, что это было быстро, что она ничего не почувствовала, что она не звала его, охваченная огнём, напуганная его сокровище. она звала его папой – это было одно из шести слов ее словарного запаса. иногда ему снятся сны, в них всегда светло и от света слезятся глаза, а в ушах это "папа" срывающимся, захлебывающимся, детским голосом. самый эпик наступает тогда, когда голос стихает. он падает на колени и просыпается, но кошмар отчего-то не кончается. — дорогой? – Бутхилл словно выходит из транса. кажется, он слишком сильно сжал изящную, покрытую мозолями руку. кажется, Аргенти больно. почему-то у него не получается расслабить ледяные, железные пальцы. мысленная пометка – нужно зайти на осмотр. или, в идеале, пристрелиться. внезапно картинка меняется и перед глазами предстает лицо. на редкость симпатичное, уже родное лицо. у Лили аргентиевы глаза — это было иронией. или ещё одним поводом пустить пулю в висок, он пока не понял. Аргенти гладит его по щеке свободной рукой, размазывая по коже невесть откуда взявшуюся влагу. отвратительно холодно и жарко одновременно, в теле (не своём и это опять ебучая ирония) становится тесно. хочется сбежать и забиться в угол. хочется тихонечко сидеть и делать вид, что его никогда, никогда не существовало. а глаза у Аргенти бледно-зеленые - у Лили были точно такие же. руку он не убирает и, как только немного отпускает, в этих глазах Бутхилл различает беспокойство. теперь хочется истерично смеяться и кричать, хочется вопить, но он не находит в этом желании смысла, а в себе - сил. зато сил хватает на усмешку – кривую, словно он влил в себя литр то ли спирта, то ли сразу машинного масла для баланса вселенной — и на то, чтобы прижаться щекой как дворовая псина и замереть в призрачном тепле. беспокойство из чужого взгляда никуда не пропадает. проходит десять минут, пятнадцать и Аргенти хочет предложить лечь спать, чтобы на утро никогда об этом больше не вспоминать, но не обговаривать, потому что не во все стоит лезть и не все хочется помнить, но на двадцатой минуте Бутхилл внезапно снова говорит. — иногда я думаю о том, какая бы она выросла. высокая или низкая? остались бы кудри у лба? что бы просила в подарок на день рождения? какой бы у нее был любимый цвет? – и комната снова погружается в тишину. Бутхилл лбом прикладывается к чужому плечу и, кажется, начинает засыпать. — у неё был бы самый лучший отец в Галактике. потом мир резко и окончательно принимает горизонтальное положение. ответа не звучит. Аргенти перебирает длинные волосы, путая белую часть с чёрной, на утро готовит завтрак и снова светит солнце. они, ожидаемо, больше никогда об этом не говорят.