Хороший капитан, мёртвый капитан

      — Максимов, не надо!– наполненным ужасом кричал Гнездилов, давая дёру как можно быстрее. Позади громкие, глубокие шаги. Сердце колотится невыносимо. Игорю хочется расплакаться, настолько резким стало осознание того, что Максим его в самом деле сейчас убьёт. Оправдания, которые были искренними, не помогли. Капитан бежал, в надежде найти помощь. Помощи не было. Они забрели слишком далеко от участка, в самую глушь, где никто не услышит твои крики, хоть всё горло раздери. Гнездо хотел разрыдаться по-детски. Злобный Максимов уже был так близко – сейчас набросится, подобно адской гончей, разорвёт на куски и считай, что тебя никогда не существовало в столь грешном мирке.       — Максимов, узбагойся!– он кричал дрожащим голосом, продолжая бежать, не смея сбавлять темп. Плевать, что сердце потом откажет. Плевать, что скажет Клавдия на порванный костюм. Желание жить важнее всяких мелочей. В какой-то момент Игорю удалось оторваться, виляя среди кустов и деревьев змейкой. Смекалистый Максимов при неконтролируемой агрессии действовал эффективнее, чем в своём обычном состоянии. На перехват. Капитан вовремя разворачивается, бежит по ещё более незнакомой тропе, и совсем скоро мысль тыкается в голову: «А куда я бегу?». Наверное, будь Макс в обычном состоянии, и будь вопрос задан вслух, опер в привычной манере ответил бы «Никуда», «Бог знает, Игорёня», или что-то похожее, но сейчас, впервые за столь долгое время, Игорь всерьёз опасался «чужого» Максимова. Страх ощутить эти руки, разрывающие плоть. Страх увидеть эти глаза, налитые кровью. Страх услышать нечеловеческое рычание. Перед веками всё размыто из-за горячих слёз. Капитан спотыкается, кубарем катится и врезается в крепкий, сетчатый, высокий забор, через который, ввиду своего возраста и веса, он точно не перелезет. Вжавшись в него спиной, Гнездилов, побледнев, напуганно-умоляюще смотрел на Максимова.       — Максимов, не у-убивай меня!– со шмыганьем умолял болеющий пиком. Тень закрыла солнце перед глазами. Секунды. Мучительный минуты. Вечность. А затем, все эмоции как рукой смахнуло.

***

      Когда Максимов отошёл от неконтролируемой злости, он с шоком смотрел на свои руки. Все в крови, с кусочками чужой кожи и мяса. По телу пробежали мурашки. Часто дыша, опер медленно поднял взгляд с рук на тело. Разорванное в куски – фарш, а не Гнездилов. Больше нет этого забавно-тупого лица, нет этой одежды, этих рук, всё время активных в жестикулировании. Он буквально изуродовал Игорёню, разрывая плоть под крики, полные агонии. Гнездо страдал, а Макс продолжал, как хищный зверь, терзать его заживо.       — Игорёня...– упавшим голосом, как при жутком холоде, прошептал его имя он уменьшительно ласкательно. Максимов делает несколько шагов назад, но кровь под обувью не исчезает. Разрастается, словно преследуя виновника. В глазах мутнеет.       

«Максимов, не у-убивай меня!»

      — Япона мать, что я...– замолкает, слишком шокированный, опер не может полностью отойти от всего происходящего. Вокруг ни одной единой души, лишь тишина, такая же мёртвая, как и тело Гнездилова. Максим нервно сглатывает, несколько судорожно, будто и сам сейчас заплачет так, как Игорь за несколько минут до настигшей смерти. Он делает несколько коротких шагов, опускается на колени перед телом. Уродливое мясо вместо лица и конечностей. Во рту остался привкус плоти капитана, вперемешку с кровью, которая значительно «оживляла» вкус, щекоча рецепторы. Сейчас же к горлу подступает ком, кажется, подташнивает малость. Макс закрывает изуродованное лицо шляпой, поднимает глазное яблоко, на удивление, уцелевшее где-то в сторонке, и решает именно его сохранить в память. Максимов встаёт, отходит, смотрит на «фарш», всё ещё отказываясь полностью понять то, что он только что сотворил с живым человеком.       — Я хуже убийцы...– шепчет Макс, закрывая глазное яблоко ладонью сверху. Голос упавший, почти не дрожит, но звучит так, будто он должен дрожать сейчас.— Я зверь...       Мужчина уходит, растворяясь среди кустов и деревьев, а в этот момент, будто решение самой судьбы, солнце скрылось за тучами, делая мир вокруг темнее.       На следующий день, когда Громов всё-таки уволил Макса, труп Гнездилова таинственным образом исчез, а Пёс недоумевающе смотрел на морозильник, весь забитый до отвалу мясом. Тело пропавшего капитана так и не нашли.       — Всё будет хорошо.– шептал он сам себе, нервно посматривая в сторону холодильника, царапая пальцами собственную кожу.— Всё уже хорошо. Определённо.       Квартиру заполнил истерический смех безумца. Максим Максимов больше никогда не будет прежним.