Воскресший

«...My own desire is to wear that sinful scent of you...» © Alice Goes To Motherland — View of You

По меркам общества он был уже стар, течек у него не случалось долгие годы. Те, что бывали раньше, проходили в мучительной агонии и полном одиночестве: терпеть боль он научился ещё в Аззано, а подпустить к себе кого-то после потери своего альфы всё равно бы не смог. Все они пахли не так, не так говорили и думали, чувствовали и дышали не в такт. Но самое главное — не были Стивом. Его Стивом, его первым и единственным альфой, некрасивым по меркам того самого сраного общества: тощим, носатым, лопоухим и болезненным. Нужным. Любимым. После войны, после такой тяжёлой победы у Баки получилось всех обдурить и на долгие годы закрыться в себе, вынашивая горе потери, как нерождённое дитя. Говард помог с новыми документами, не одобрил, конечно, такой насмешки над природой, но отговаривать не стал, и теперь Джеймс Бьюкенен Барнс значился урождённой бетой. В некоторые ночи он жалел, что сам не погиб в бою. В другие не мог простить себе слабости — стоило уговорить Стива повязать его по-настоящему, выносить их общего малыша, и тогда у него было бы для кого жить. Баки был призраком, тенью себя самого, растворяясь в общественном благе и работе ради своей страны, и не заметил, как забрался по карьерной лестнице так высоко и пережил всех тех, кто мог знать о его секрете. Кроме, разумеется, Пэгги, чью память он мог бы попытаться поставить под сомнение, но не усиленный суперсолдатской сывороткой нюх. Однако, ей не было до него дела. Он остро ненавидел свою сущность до тех пор, пока с возрастом обоняние не начало притупляться, а течки не сошли на нет. Стало легче жить и дышать. Стало легче. Пока к нему, как к неумелому щенку, не приставили сопровождение, да не пару квалифицированных телохранителей, а целый, чтоб его, элитный отряд. Возраст и риски для жизни обязывали проглотить это унижение, когда-то он был одним из лучших снайперов, но теперь годился разве что на роль старого больного пса. Наверняка, бойцы Альфа Страйка тоже не были в восторге от нового назначения, но следовали за ним по пятам беспрекословно, не выпуская из виду ни на минуту. Даже составили график ночных дежурств, так что и в стенах особняка Баки был под их надзором. Поначалу он злился и язвил, постепенно свыкаясь с новым распорядком жизни, и только много месяцев спустя, впервые учуяв глубокий, тяжёлый запах связанной стаи, он начал подозревать, что их действия были продиктованы не столько уставом, сколько интересом более глубинным и личным. От этой мысли, обдумав и рассмотрев её со всех сторон, Баки отмахнулся, как от несостоятельной: Альфа Страйк был сработанной группой, но разношёрстной, и если в боевом отряде спокойно могли уживаться несколько альф, то в стаях они грызли друг другу глотки в борьбе за власть. Роллинз и Мэй на рожон не лезли и подчинялись командиру всецело, что и ввело Баки в заблуждение. Альфы Страйка признали его, выбрали своим добровольно и не нуждались в чьём-либо одобрении или общепризнанной иерархии, почувствовали его принадлежность, о которой он сам пока не подозревал, и терпеливо ждали. Через месяц после возвращения обоняния Баки снова потёк. Он даже не понял сразу, отвык давно от симптомов приближающейся течки, да и в доме, густо пропитанном запахами стаи, его истинных альф, они притуплялись, смазываясь и едва ощущаясь. Первым его повязал командир. Наглый, желтоглазый, сладко-незнакомый, но такой нужный, он заявил на него свои права в рабочем кабинете особняка, где Баки в шёлковом домашнем костюме читал утреннюю газету и наслаждался рассветными лучами, стоя у панорамного окна. Рамлоу скользнул привычно к нему за спину, оттеснил к дубовому столу, засыпанному документами, обнажая клыки и низко урча, и ласково уложил щекой на бумаги, прижимаясь сзади. Баки почувствовал, как от близости чужого горячего, сильного тела намокли его штаны. Казалось не слишком удобным стоять вот так, распластанным по твёрдой поверхности, колени то были уже не те, но стоило Рамлоу толкнуться в него бёдрами, притираясь через слои одежды к выставленным ягодицам, как последние здравые мысли покинули его голову. Он пах солью и перцем, и жарким солнцем, и горечью пороха на языке, и когда его член оказался внутри, Баки заплакал, настолько хорошо и правильно это было. Смазки из него натекло много, по ней шло легко, Стиви никогда не был с ним груб или беспечен, но Рамлоу двигался в нём размашисто и спешно, подобно мощному поршню задвигая на всю длину и каждым толчком сладостно проезжаясь по бугорку простаты. Баки скулил и извивался под ним, волосы на висках прилипли к шее, по груди под шёлком рубашки и перекрученного халата стекали капельки пота. Рамлоу приласкал мозолистыми пальцами его член, и Баки, жалобно всхлипнув, кончил. Изнутри обожгло, сперма выстреливала тугими струями, густо заполняя его, а потом командир с лёгкостью подхватил Баки под бёдра и потянул на себя, усаживаясь в кресло и запирая его мокрую растраханную дырку набухшим узлом. Он давно не был на узле и, сжимаясь и тяжело дыша, выплеснулся, даже не прикасаясь к члену. Рамлоу вылизывал трогательно подставленную шею и, запустив ладони под его одежду и гортанно урча, гладил мягкий, рыхлый живот. Он был такой хищный со своими звериными глазами, такой красивый в своём жадном стремлении обладать, что Баки едва не расплакался снова. Рамлоу было так непозволительно много и так катастрофически недостаточно, что под его метку он подставился сам. Роллинз учуял его у дверей ванной комнаты, остановил на пороге, обнюхивая лицо, заворчал недовольно, сминая большими сильными ладонями пульсирующую задницу, и крепко поцеловал в пухлый рот. Баки на ногах не удержался, всхлипнул, оседая в чужие объятия, вдохнул полной грудью насыщенный, чувственный медово-пряный аромат с влажным сливочно-мягким шлейфом. Роллинз был нежен с ним, как с невинным цветком, несмотря на весь пережитый им опыт и спонтанную вязку с командиром буквально только что. Он заткнул ванну пробкой и выкрутил воду, подбирая приемлемую, на его взгляд, температуру, добавил пахучей нежной пены с маслами и увлёк Баки за собой, медленно раздевая. Слов не находилось, он раздевал Роллинза в ответ, любуясь его широкой грудью и узкой талией, гладил пальцами выцветшие белёсые линии шрамов и ямки заштопанных пулевых и целовал, целовал, целовал тонкую кривоватую улыбку. Роллинз уложил его в тёплой воде на себя, выгладил кончиками пальцев каждую возрастную складку кожи и каждое пигментное пятнышко, заласкал и убаюкал, нежно разминая раскрытую дырку, из которой ему на ладонь медленно, по капле вытекала ещё тёплая сперма Рамлоу. Баки и в самом деле задремал ненадолго в его объятиях, а проснулся, уже мягко покачиваясь на узле. Он захныкал Роллинзу в рот и обвил его крепкую шею руками, снова чувствуя себя таким невозможно живым. Оргазм вышел сухим, плавким, выламывающим мышцы и кости, кончать Баки было уже нечем, по телу разливалась приятная сонная истома. Роллинз вымыл его и завернул в пушистый банный халат, отнёс разморённого в спальню на руках, и уже там поставил метку, пересекая узоры зубов с командирскими. Ему на смену пришла Мэй, улеглась за спиной, подгребая Баки к себе в объятия. — Укатали тебя эти придурки, наш хороший, — выдохнула она тепло ему в шею. — Всё потом, сейчас давай спи. От неё пахло спелыми сладкими сливами и костром, и будто бы немного Стивом, чем-то таким горячечно-острым, очень на него похожим. Баки прикрыл глаза и заснул, снова чувствуя себя целым впервые за семьдесят лет.