И если молчание — золото, то наш удел — нищета на двоих

Хриплый вибрирующий стон над ухом пробирает до костей, разбегаясь мурашками по загривку. Колких предателей тут же слизывают горячим языком под похабные шлепки бедер о ягодицы, а скрипящие пружины допотопной постели почти заглушают влажные звуки смазки. Чонгук цепляется ладонью за перекладину кровати, сжимает до онемевших костяшек и вздрагивает, когда шею чуть ниже границы роста волос целуют жадно, слегка прикусывая, а чужие длинные пальцы вплетаются в пряди, прижимая его щекой к простыням сильнее под становящиеся резче глубокие толчки. Он подается тазом назад, отрывая живот от налипших на пресс тканей, пусть ему и плохо удается попасть в ритм Тэхена, да и в габаритах они слишком различаются, чтобы инициатива была соразмерна. Он дышит прерывисто, стонет гортанно и никак не может отвести взгляд от отражения в зеркале на шкафу сбоку от его кровати, хоть сводящее мышцы удовольствие и требует прикрыть веки немедленно. Но есть то, что привлекает взор слишком сильно, чтобы его лишиться. Спина его парня красиво изгибается, когда он приподнимается, перенося вес на колени, но продолжая прижиматься крепкой грудью к лопаткам Чонгука. Влага усталости на телах обоих поблескивает в солнечных лучах, а ягодицы Тэхена на каждом толчке напрягаются так привлекательно, что их хочется сжать и пройтись ногтями, оставляя покрасневшие следы, и даже жаль немного, что дотянуться никак не удастся, а даже если удастся, катастрофически неудобно все это. Радужки Тэхена, устремленные на макушку стонущего снизу тела, настолько ярко полыхают алым, что заметно даже сквозь полуопущенные ресницы, и это отдает животным чем-то, отчего похоть растекается по венам стремительно, практически кипятя бегущую с бешеной скоростью кровь. Его рот приоткрыт и хватает жадно раскалившийся воздух, который затем срывается с искусанных губ низкими стонами. Картина, достойная выставки в музее, не иначе. Тэхен хватает Чонгука чуть ниже талии, приподнимается и тянет на себя, вынуждая устало проскользнуть по простыням, отпустив металлические прутья изголовья кровати. Он сжимает огромную ладонь на плече, помогает встать на колени и, повернув за подбородок к себе — пальцы сдавливают кожу болезненно немного, — голодно целует. Он смещает руку на затылок Чонгука, стягивает влажные, закрутившиеся мелкими кудряшками волосы в кулак и вжимает его в свое лицо, словно ему жизненно необходимо не просто рядом, а вплотную, без единого лишнего миллиметра пространства. Прикусывает язык, цепляет зубами пирсинг, врезается тазом в бедра размашисто и ловит губами высокий стон. Освобождает из клетки объятий, давит ладонью меж лопаток, приковывая грудью к постели, а другой упирается рядом с головой Чонгука, перекрывая обзор на зеркало. На очередном грубом толчке заломы простыней подсвечиваются алым. Двойное кольцо с тонкой цепью между ободками на указательном пальце Тэхена начинает светиться, руны загораются ярко, сдерживая рвущийся под гнетом эмоций волшебный огонь наружу. Чонгук стонет громче, сминая ткань в кулаке до треска скулящих нитей, — то, что его талантливому парню, пока втрахивает его в кровать, приходится использовать ограничивающие артефакты, потому что самостоятельно контролировать магию не получается, всегда заводит сильнее, пинками толкая к краю удовольствия. Чонгук утыкается лицом в подушку и прихватывает ту зубами, предотвращая очередной сюрреалистичный коллапс. Ему безумно жарко и совершенно нечем дышать, но это такие мелочи на фоне того, что умоляющие слова так и рвутся с языка, чего допустить никак нельзя. Они это уже проходили не единожды: всегда вместо эротичных речей получается что-то, что сбивает настрой за секунду и заканчивается хохотом одного и жалкими стенаниями другого. Легко догадаться, как распределяются роли, неудачник тут только Чонгук — тот, что говорить на пике наслаждения опасается. Он лишь безмолвно в своей голове рассказывает любимому человеку о том, как ему хорошо, жалея, что мысли тот читать не умеет, да хрипит в ткань, концентрируясь на ощущениях в низу живота — там напряжение скручивается, которое вот-вот разорвется и выбросит его, к чертям, за пределы этой реальности. Рывки бедер окончательно перестают быть хотя бы с намеком на размеренные. Тэхен толкается грубо и глубоко, каждый раз проезжаясь головкой по простате, и Чонгук обязательно сорвал бы голос и наскреб проблем с соседями по общаге, если бы не мычал задушенно в подушку. Он жмурится сильно, когда оргазменный шар внизу живота разрастается до огромных размеров. Чонгук задерживает дыхание, переставая существовать в этом мире, кажется, вовсе, и спустя три амплитудных движения стонет приглушенно, ощущая, как под ним становится влажно. Разжимает зубы, чувствуя, как челюсти ноют, поворачивает голову набок, широко открывает рот и старается даже не просто вдохнуть, а по-настоящему захлебнуться кислородом, пока Тэхен догоняет собственное удовольствие, срываясь с ритма. Хватает нескольких рваных рывков, прежде чем тот наваливается всем весом. Он продолжает целовать все, до чего может дотянуться — шея, плечи, щеке тоже ласки достается. Делает это уже не так жадно, возбуждение спадает постепенно, а касания губ нежными становятся, дорываясь до тела уже не голодными животными, а больше напоминая легкие касания крылышком бабочки. Тэхен все еще слабо толкается внутрь — уже не в самой приятной в мире гонке, а урывая последние искры остаточного удовольствия. Чонгук выдерживает ровно тринадцать секунд, прежде чем начинает умолять слоняру слезть. Он потерпел бы подольше, честное слово, но, когда кровь не густеет похотью, а виски не долбит взбесившимся адреналином, вынести на себе тело, которое весит тонну целую — абсолютно точно не меньше, Чонгук готов на эту тему бесконечные дебаты разводить, — тот еще сложный квест. Тэхен смеется тихо сквозь тяжелое дыхание, жалуясь, что ему никогда не дают по максимуму насладиться моментом. Греет шею влажным поцелуем и, аккуратно приподняв бедра, чтобы не травмировать напоследок, скатывается на бок, хихикая снова, когда освобожденный показательно глубоко вдыхает несколько раз подряд, будто на самом деле только что чуть не помер от удушья. Не то чтобы они временами не практикуют асфиксию под особое настроение, но все же… Нет, ну вы хоть раз пытались выжить, когда вас к кровати подобный монстр тяжелый придавливает? Чонгук переворачивается на спину и потягивается. Поясницу ломит немного, но все мышцы расслаблены, по ним шипит пузырьками игристого наслаждение, поэтому он все равно улыбается блаженно, почти не замечая противную влагу под собой. Он лениво наблюдает за тем, как мелкие ворсинки ткани, поднятые с всклокоченных простыней, носятся в воздухе, подсвечиваемые проникающими в окно лучами солнца, и мысленно благодарит своего соседа-некроманта, что свалил в очередной раз потусоваться на кладбище и сделал это аж на трое целых суток, чтобы помянуть кого-то, кто погиб тогда, когда всех их вместе с их отцами и дедами еще даже в планах не было. Тепло внутри настолько распирает грудную клетку, что слова толкаются вверх по горлу сами по себе бесконтрольно. Мозг все еще соображает туго, выдавая системные ошибки, поэтому Чонгук забывает, что должен всегда, при любых обстоятельствах держать язык на цепи так же крепко, как на подобной Тэхен в предоргазменные моменты держит рвущуюся наружу шавкой взбесившейся магию. И ляпает: — Уверен, что не забыл член дома? — и звучит, сука, вдохновенно; восторженный тон топит в океане нежности. — Меня вшивые огрызки вообще-то не особо привлекают. Чонгук ойкает и тут же жмурится крепко, потому что: ну сколько можно-то, вашу ж мать? Тишина воцаряется настолько всеобъемлющая, что ему кажется: все — пиздец, очередным своим выпадом он довел Вселенную до края. А та настолько устала в последний год над ним угорать и бесконечно фейспалмить, что решилась на самовыпил. Чонгук приоткрывает один глаз, проверяя, не окружает ли его какая-нибудь черная дыра или типа того, но потолок все такой же светло-серый, и даже мелкие пылинки все так же танцуют, оседая на измятых простынях. А после раздается низкий грудной смех, от которого обычно Чонгука плавит, как пластмассу на солнце, однако в данную конкретную секунду лишь еще больше бьет по самоощущению. Он хватает подушку, накрывает той лицо и истошно вопит, прижимая ткань сильнее на всякий случай, ибо, если докричится до соседа сверху — какого-то потомка в сто-каком-то колене Минотавра, — самовыпил будет грозить уже не Вселенной никакой. Да и не самовыпил тоже, а самый обычный выпил — тот самый, что брюхом на закрученных спиралью рогах. Хотя сейчас вариантом звучит отличным. Превосходной перспективой, скажем прямо. — Эй, — доносится сквозь пух подушки, и ту дергают, на что Чонгук активно сопротивляется, не позволяя обнажить свое пылающее стыдом вперемешку с яростью лицо. Однако его любимый, единственный и самый, блядь, несчастный парень на планете прибегает к грязным приемам, сползая по влажному обнаженному телу длинными окольцованными металлом пальцами ниже — в места, что вне постели трогать категорически запрещено. И пусть они все еще тонут в изгвазданных последствиями страсти простынях, места все равно запрещенные, потому что щекотка простреливает по ребрам и добирается до горла смехом моментом. — Хватит, хватит! — верещит Чонгук, откидывая подушку на пол, и прижимает локти к бокам, стараясь уйти от цепкой хватки. Он хохочет и выворачивается, надеясь свалиться с кровати и закатиться в спасительный просвет между пружинами и полом, чтобы наверняка прекратить низкую атаку с тылов, но куда ему, метру с кепкой, победить громадное чудище, которому он едва ли в ключицу дышит и в весе проигрывает раза в полтора почти. Тэхен прижимает его своим телом к кровати и тут же смотрит в открывшееся от любых преград лицо. Его радужки отливают голубоватыми оттенками водной нежности, смешанными с желтоватыми землистыми, которыми искрится веселье, и не потонуть в них в секунду не получается категорически. Глаза стихийных магов противозаконное что-то, их стоит разместить первой статьей в уголовном магическом кодексе и пересажать к чертям этих талантливых монстров за серебряные решетки. А после нарастить на прутьях огромные кристаллики соли, чтоб бесстыдные пленники выбраться никогда не смогли и людей совращать безнаказанно перестали. И пусть Чонгук никакой не человек, семантика это все, законодательство менять нужно вот-прямо-сейчас-вы-не-понимаете! — Эй, — снова привлекает внимание Тэхен, не позволяя отвернуться и сбежать из-под взора. — Все хорошо. Ни мне, ни моему достоинству не обидно. Обоим достоинствам, клянусь. Они оба все еще способны продолжать доказывать, что я их прихватил и что не такие уж они и огрызки. Он скалится хитро, поигрывает бровями, держит за подбородок цепко, прижимает к кровати так, что не вдохнуть нормально, и толкается тазом, чтобы Чонгук почувствовал бедром еще не успевший опасть член. — Тебе самомнение жить не мешает, не? — лепечет тот, зная, что нормальное ничего его голосовые связки не выдадут. — Короной все потолки мне подерешь, красить придется. И вздыхает тяжело, когда Тэхен снова хихикает. — Ну не рога хотя бы, уже хорошо, — опуская голову, бормочет куда-то в ключицу, сразу же слизывая капельки пота языком. — Корона же лучше рогов? — иронизирует, за что его прибить хочется несчастному Чонгуку, потому что проблема для него серьезная, в отличие от некоторых. — Может, сработало это последнее заклинаньице? — А огрызки — это фетиш у меня такой новый, — Чонгук тоже срывается на смешок, но у него он больше про смирение безрадостное, а никакое не веселье. — Не загоняйся, — Тэхен смотрит прямо в глаза, и то, что в его собственных отражается, палит пониманием — в радужках не просто синеватые всполохи, там моря глубокие скручиваются воронками, маня песнями сирен. — Это даже заводит, знаешь. — Извращенец, — фыркает Чонгук. — Проклятие? — интересуется его довольный всем происходящим парень. — Нет, личное наблюдение. — Даже спорить не буду. Тэхен проводит ладонью по его щеке, проскальзывая по начертанным магической черной краской рунам. Скорее всего, те размазались безбожно после того непотребства, которым они в последний час занимались, но это не парит совершенно, пусть рисовать их — дело долгое и очень трудозатратное. Он смещается левее, поглаживает нижнюю губу, и Чонгук приоткрывает рот, позволяя указательному и среднему пальцам нырнуть внутрь до костяшек. Когда ощущает давление слабое, втягивает щеки, посасывая узловатые фаланги, и пробегается языком между — шарик пирсинга стукается об обод кольца, путается в тонкой, все еще теплой от сдерживающей магии цепи. Глаза Тэхен на секунду бликуют алым, но оргазм был вот только что, поэтому яркий цвет быстро сменяется синими оттенками нежности. Так что он не продолжает игрища, аккуратно покидает горячий рот, стараясь не помогать звеньям мелким путаться со сталью в языке. — То, как ты сначала тявкаешь что-то про мой член, а потом на коленях им давишься, очаровательно. Он лыбится похабно, сползая рукой к чужому горлу, и сжимает ниже кадыка — совсем слабо, даже минимального дискомфорта не доставляя, пока рано для этого, рефрактерный период никто не отменял, тот в их возрасте пусть и короткий чрезвычайно, но все же о себе напоминает моментами. Чонгук смотрит в преступно счастливое лицо над своим и в очередной раз задается вопросом о том, как же ему так свезло и почему Тэхен на протяжении года отношений терпит вот это все и будто бы тащится даже, реагируя на реплики проклятого не так, как ожидается, а с обжигающим теплом и бесконечной поддержкой. И так ведь было всегда — ни разу выдающийся стихийный маг, способный выжечь пламенем половину Земли, а после затопить выживших парочкой километровых цунами, не отомстил за оскорбления и скабрезные шутки так, как полагается. Их первая встреча, которая случилась чуть большим полутора лет назад, произошла настолько банально, что какой-нибудь режиссер, клепающий ежедневно сюжеты самых клишированных дорам, разрыдался бы от умиления. В первый учебный день второго курса после долгих каникул Чонгук торопился на пару по прорицаниям и еще совершенно не догадывался, что опоздание скажется на всем его будущем. Не только тем, что вместо морщинистого лица престарелой нудной ведьмы он узреет свою судьбу, но и тем, что, не успев на занятие, он не предскажет тот кавардак, в который превратится его жизнь буквально спустя минуту. Иначе поступил бы по-умному и предотвратил часть нелепых ситуаций. Хотя, быть может, и хорошо, что не предотвратил, будет над чем их с Тэхеном усыновленным детям похихикать под бокал огненной водички, когда им поведают историю знакомства родители, один из которых сгорит к концу рассказа дотла. Если, конечно, детишки каким-то чудом умудрятся дожить до совершеннолетия, а не скопытятся от хохота раньше из-за отца — того самого, кто планирует осыпаться пеплом и перестать быть буквально олицетворением слова «кринж». Ровно как по сценарию той самой мыльной дорамы, Чонгук не смотрел ни под ноги, ни вперед, а витал в мыслях, предвкушая, как старая профессор с порога навалит ему на плечи предсказаний о скорейшей смерти в отместку за безответственность. Она делает так с абсолютно каждым нерадивым студентом, позволяющим себе задержаться хотя бы на минуту, будто бы задалась целью лучше всех в мире закосплеить самую известную Сивиллу выдуманных вселенных. Она даже выглядит так же почти и пьет крепкое дохераградусное примерно с той же периодичностью, и лишь глубокие морщины выдают, что единственное различие между женщинами не меньше чем в пару столетий — в реальном мире паранормальных существ, в отличие от книжного, длительность жизни магических тварей насчитывает гораздо больше лет. Чонгук никогда ее особо не боялся, предсказаниям верил через раз, точно зная от матушки-ведьмы, что не у каждого этот дар есть (в семействе Чон по линии ведьм он имеется, поэтому предсказания Чонгука, когда он над ними старается, выходят даже чем-то, что про более-менее). Так что он пер танком, не опасаясь нисколько, а настраиваясь на то, чтобы не заорать в голос чайкой в самый ответственный момент — когда его будут отчитывать за просранное на благо группы второкурсников время. И ровно как по нацарапанному карандашом каким-то сценаристом без фантазии, завернув за угол в тот день, Чонгук с разбега впечатался носом в выросшую перед лицом грудь, да так сильно, что хрящики заломило и слезы из глаз брызнули. Инерцией и защитной магией той самой «стены» его откинуло назад, и он не особо эффектно — скорее, мешком грузным — приземлился на задницу и приложился головой о мрамор пола, не успев выставить руки, потому что те в этот момент были чрезмерно заняты. Пока ладони выполняли очень важное дело — выбрасывали на манер банальной кинематографичной сцены зажатые у груди бланки расписаний для его одногруппников, из-за которых он, собственно, и опаздывал, потратив лишние пятнадцать минут в деканате, — Чонгук тупо смотрел вверх. Он часто-часто моргал, не в силах определить, мерещатся ли ему летающие по кругу над ним подобно появляющимся в мультиках при ударах мелкие колибри или это у него тоже магический выброс случился. Точно как у того, в кого он врезался — вряд ли хоть кто-то в этом здании стал бы херачить по случайно встреченному на перекрестке коридоров студенту защитными потоками волшебства просто так или со злым умыслом. Скорее всего, тот, кто стал преградой на пути спешащего недо-Нострадамуса, тоже еще молод слишком, чтобы контролировать себя в любой ситуации. Листы, долетев до критически высокой точки, принялись осыпаться вниз медленно, планируя на манер бумажных самолетиков, что не торопятся биться носами оземь. Выглядело бы даже завораживающе, если бы затылок не начал ныть от не самого благополучного «поцелуя» с полом. Чонгук застонал недовольно и, приподнявшись на локте, потер там, где пульсировало сильнее всего. — Ты в порядке? — спросил тогда тягучий, как перегретый зефир, низкий голос, и, стоило Чону посмотреть на своего неудавшегося убийцу, он буквально онемел. Следовало уже тогда заподозрить неладное, ведь проблем с использованием языка по любому назначению, в том числе по самому прямому, у него никогда не было. Однако в тот момент важный разговорный орган будто бы прилип к небу, а глотка пересохла так сильно, словное ему в нее факел пропихнули и гланды подожгли. Он ошарашенно вылупился, глотая ставшую вязкой слюну, и пытался понять, не глюки ли у него от удара, потому что настолько красивых людей он не видел ни разу в жизни. Над ним склонялся чудный парень, который по возрасту находился плюс-минус в той же категории, но возвышался огромной скалой, на фоне которой Чонгук почувствовал себя муравьем. Темные волнистые волосы парня обрамляли точеные черты, над которым Судьба старалась, явно не уходя столетие на отдых, а широкий разлет плеч буквально требовал, чтобы на них повисли коалой и прижались покрепче. Даже клыки, кажется, заныли тогда, что Чонгук обязательно списал бы на шизофрению, если бы не отвлекся на чужие губы, когда тот, кого ему в стенах их колледжа встречать еще не доводилось — либо новенький, либо на самом деле лишь плод воображения, — мягко улыбнулся. Незнакомец протянул увешенную кольцами ладонь с длинными узловатыми пальцами, а его глаза чуть прищурились, изучая шокированное лицо напротив. Он весь излучал флюиды добродушия и благожелательности — так решил бы кто-то адекватный. Чонгук же — индивид, который с адекватностью редко на одной тропке жизненной пересекается, — после гипотезы о глюках задумался о том, что, слава Святому Пустырничку, живет не в мире какой-нибудь омегаверсной манхвы, иначе ему бы прямо сейчас пришлось вызывать метлу скорой помощи, чтобы ведьмомедики расщедрились на капельницу с физрастворчиком и спасли его от обезвоживания. Во вселенной вторичных полов вот этот вот высоченный парень точно оказался бы тем самым альфачом, от которого все омежки текли бы водопадами. Чонгук вон и в своем мире, где существует много чего, но не омеги никакие, ощутил себя подобным образом, только текло не из задницы, а слюна скапливалась стремительно во рту — «альфача» моментально захотелось сожрать. Еще бы чуть и закапало бы на пол — буквально, никаких шуток. Кажется, тогда даже птички вокруг запели — вот те самые, которые над головой пролетали после удара, они же и начали горланить серенады, да так громко, что в ушах зазвенело. Чонгук молча хлопал ресницами, смотря снизу вверх на сошедшего с самих небес Аполлона, которому точно место где-нибудь на обложке «Playmaggirl», а не в их захолустном магическом колледже, где из выдающихся разве что Мерлин, и то века назад мимо проезжающий. Мимо страны, а не мимо колледжа. Километров за пару тысяч мимо. — Ты зачем нам рогами потолки царапаешь? — выдал в те нелепые секунды что-то совершенно странное Чонгук и продолжил отрывистым шепотом, широко распахнув глаза: — Казенное имущество все попортишь, ирод. — А? — не догнало божество и рот приоткрыло в удивлении. Радужки незнакомца буквально на мгновение полыхнули красным, после вновь став медовыми, что выдало в нем стихийника — в зависимости от настроения у тех глаза отражают оттенки магии одной из четырех стихий, настроению соответствующей. Чонгук даже напугался немного, потому что огонь — это всегда про яркое и крышесносное, что-то вроде ярости или похоти. Он очень сомневался, что неземной красавец внезапно воспылал страстью к тому, кто его иродом назвал, так что горящие красным радужки — это про злость концентрированную. А кому-то из стихийных магов, которые все поголовно боевыми считаются, размазать по стене обычную среднестатистическую ведьму, коей Чонгук и является, проще, чем два пальца того этого самого. Чонгук тоже, как и невиновно оскорбленный, ошарашен был своим нелестным речевым выпадом до крайности, попытался поправить ситуацию, но отлично не вышло, получилось как всегда: — На черта лысого ты похож, говорю, — вылетело из его рта абсурдное. — Вымахал с Lotte World Tower и ходит теперь, обычный люд с ног сшибает. Парень попялился на него недолго так удивленно, будто внезапно узрел второе пришествие с апокалипсисом на пару, а после отступил, кажется, до глубины души задетый. Но ответил почему-то не тем, чего лежащий в его ногах Чонгук заслуживал: — Лысого так лысого, — пожал плечами. — Переживу как-нибудь. Ставший в момент краш-господином, что каждого другого краша выше на голову, убрал ладонь, спрятав ее в карман выглаженных брюк, и, сделав два шага назад спиной вперед, окинул парня на полу странным взглядом. Затем обошел его широким полукругом и удалился, не проронив больше ни слова. Оставленный в одиночестве не обиделся ни капельки, он бы себе тоже помогать передумал. Он бы себе в челюсть прописал с ноги, но незнакомец оказался не просто красивым преступно, но еще и характером, в отличие от визави, удался на славу. Чему Чонгук в дальнейшем еще не раз получал подтверждение. Разогнав тогда горланящих любовные мотивчики птиц, поднявшись с пола и собрав бланки расписаний для одногруппников, он медленно направился к нужной аудитории, совершенно забыв переживать из-за опоздания. Прослушал причитания прорицательницы-профессора о том, что вот-вот в самое ближайшее время откинется самой мучительной смертью, уловив только что-то про «сгореть заживо», на что хмыкнул иронично. Кажется, новенький стихийник его все же прибьет, если их местная Трелони не брешет в очередной раз. Получив разрешение, он проследовал к последним партам на самом верху аудитории и бухнулся рядом с лучшим — и единственным, в общем-то — другом. Пропустил мимо ушей заполошный шепот Чимина о том, что у него какие-то там новые красивые побеги в каких-то там очень крутых расписанных рунами горшках, которые он, как озерная нимфа, на летней практике выращивал, посдыхали. Он глупо смотрел в одну точку перед собой, обдумывая странную встречу, и, стараясь поменьше размышлять о красоте новенького, пытался понять, какого хрена говорил совсем не то, чего ему хотелось. Пары пролетели, покрывшись маревом тумана, Чонгук, кажется, ни единого слова ни преподавателей, ни одногруппников не уловил, выполняя все действия на автомате. А после учебы, отказавшись от общего алкогольного сборища, что стало в их группе за предыдущий год традиционным на любой повод, отправился решать внезапно возникшую проблему, потому что познакомиться с красавчиком-стихийником нормально и с перспективами на что-то интересное и горизонтальное — для начала, дальше по обстоятельствам — ему нужно обязательно. Он же не дурак последний, чтобы пропускать это божество мимо себя. Сначала Чонгук подумал, что это опять ретроградный Меркурий шалит — для магических существ, которые черпают энергию не только из природы, но и из космоса, любое явление может организовать такую вечеринку, что от отчаяния взвоешь. Хуже всего всяким нимфам да целителям травным — эти вообще зависимы от внешних факторов до крайности. Первые — бедный Чимин — аллергии лютые ловят от простого перепада температур, что уж говорить о выебонах космоса. Они с завидной регулярностью покрываются ядовитыми цветами, теряя красоту и становясь буквально оружием массового поражения, что переносится Чонгуком всегда плохо, потому что друзей у него всего один, и, когда тот запирается в комнате и ждет, пока высохнут и осыплются токсичные лепестки с кожи, ему скучно запредельно. Вторые из-за мигреней так хреново соображают, что побеги лечащие и ядовитые с полхера путают. Да и справляются с магическими потоками в нестабильные дни настолько скверно, что не только по велению коварной планеты, но и в каждый демисезон укладывают на койки в больничку больше народа, чем с них поднимают за весь год. Это Чонгук тоже переживает тяжко, потому что в ведьминских ритуалах травмируется чуть чаще, чем постоянно, а сам себя лечить не любит особо, да и умеет так себе. Как вы поняли, ретроградный Меркурий — проблема всего магического сообщества, ведь встают практически все сферы, да еще и вакханалия полная твориться начинает. Это для всех не просто сложный период, это катастрофа местного масштаба. Вампиры сходят с ума, цепляют на шеи распятия и сосут всех, кого встретят. Приходится чесноком обтираться или прятаться на солнце часами, рискуя, что нос начнет обугливаться, но зато кровопийцы лишь шипят из тени, ведь под лучами дневного прожектора не мерцают Эдвардами, а реальными такими кучками пепла осыпаются, чем лишнюю работу дворникам создают. Оборотни воют на солнце и домогаются до любой проходящей мимо ноги. От этого, к счастью, спрей лет двести назад придумали специальный да ошейники для особо буйных с нормальным таким разрядом тока, что и слона свалить способен, не то что вервольфа одичавшего. Суккубы с инкубами устраивают оргии на парах не специально и без плохого умысла. По крайней мере, они в этом клянутся, когда их привлекают из-за жалоб какого-нибудь опороченного девственника, которому потом удовлетворенные на месяц вперед одногруппники темные устраивают. Некроманты вдруг принимают себя за некрофагов. Если повезло, случаи с внезапной некрофилией тоже были, но провинившихся отчислили, слава Святому Пустырничку. И это только самые безобидные ситуации. Пара магических войн, что произошли в последние три столетия, тоже были развязаны в периоды ретроградного Меркурия. Естественно, в первую очередь косяк Чонгук списал именно на дрянное явление, о котором детям рассказывают вместо страшных сказок на ночь (ну а чем еще детенышей троллей напугать, верно?). Однако он парень не то чтобы ответственный, да и память у него часто ни к черту, поэтому ему пришлось свериться с календариком клятых дней. В общаге он этого добра не нашел (все еще слишком безответственный, чтобы озаботиться своевременно), ни одного студента-соседа дома не оказалось (первый день, все развлекались за бокалом огненной водички), пришлось переться к матери (та отправилась младшую дочурку в старшую школу сплавлять, что было на руку — позориться перед матушкой Чонгук старается пореже, та стебет его вечно, да и прилетает по спине от нее полотенцем частенько). Когда в квартире родительской семьи Чонгук нашел первый попавшийся календарь, он взвыл в голос, обнаружив, что в этом году Меркурий решил сводить их всех с ума не раз в три месяца, а целый каждый. Он тут же помолился Святому Пустырничку, накапав пару десятков капель настойки волшебной травы в любимый стопарик отца. После присмотрелся внимательнее к последовательности дней, выделенных красным среди остальных черных, выдохнул и брезгливо отбросил картонку от себя — обознался, оказалась собственность вот-вот собирающейся переступить порог совершеннолетия сестры. Снова помолился Пустырничку, в этот раз накапав в стопарик уже выдержанного эльфийского винишка бати, поблагодарил вместе со святой травой Вселенную за то, что понятие ПМС ему знакомо только в теории, и отправился искать по квартире дальше. Перерыв все матушкины рецепты и заметки (наличие первых он еще понимает, ведь упомнить все привораживающие да убивающие составы никто не способен; а вот вторые, что касались сериальчиков разных задрипанных, для него загадка, покрытая туманом похлеще того, что на землю в Самайн опускается), он все же нашел нужный потрепанный квадратик, где синим по черному значилось: Меркурий начнет бедокурить и нашлет на магические кварталы вакханалию еще только через три недели. Разобравшись с тем, что космос тут никаким боком, Чонгук решил, что нажрался где-то случайно Брань-травы — дрянь очень редкая, но он уже давно привык не удивляться тому, что в коридорах его колледжа можно нарваться даже на то, что считается вымершим давно или вовсе не существующим. Мало ли какой-нибудь придурок решил в столовой подшутить, всякое случается, и пусть он не успел пообедать в общественном месте, возможность подобного низкого исхода отвергать не стал. Следующие два месяца он только и делал, что спал урывками прямо на парах, постоянно огребая от преподавателей, потому что собирать травы для противоядия необходимо было только по ночам, причем каждую в определенную фазу лунного цикла, иначе побеги не дали бы нужного эффекта. Как назло, всякую травинку необходимо срывать исключительно индивидуально, ни в коем случае не в одну и ту же ночь, что продлило приготовление нужного состава просто нещадно. Еще и духов лесных ублажать приходилось, а этого Чонгук страсть как не любит. Они все твари капризные: то комаров полчища нашлют, чтобы целеустремленность проверить, то болото прямо посреди тропы организуют, чтобы сладости в следующий раз не забывал, грубиян невоспитанный. Чонгук обязательно обратился бы к какому-нибудь травнику — он сам все же больше по заговорам, — но в их колледже талантливого ботаника ни одного, рисковать нажраться чем-то похлеще Брань-травы он не стал. А выбраться в город в разгар учебного времени почти так же тяжело, как потомка Минотавра задобрить, что в комнате над его головой в общаге живет — невозможно, то есть. И все было бы не так уж и отвратительно, если бы Тэхен — оказалось, что божество зовут именно так — не подружился внезапно с Юнги — таким же стихийным магом, капитаном по огнеболу и, что самое ужасное, парнем Чимина по совместительству. А Чимин у нас кто? Верно, Чонгуку пришлось знакомиться с Тэхеном гораздо раньше, чем он успел избавиться от странной хрени, вынуждающей его язык нести чушь каждый раз, когда он пытался с новеньким заговорить. Во второй их диалог он назвал стихийника лешим-переростком, в третий — лосем-мутантом, который мигрировал прямиком с острова Кюсю. После очередного конфузного дубля он предпочел не открывать рот в чужом присутствии вообще. Пусть это выглядело странно, но нарываться лишний раз не хотелось. Хотелось совершенно другого, потому что каждая новая встреча и каждый новый подслушанный факт о теперь уже знакомце делали Тэхена еще привлекательнее для того, чтобы однажды все же сдохнуть от обезвоживания — для слюноотделения, то бишь. А встречались они даже чрезмерно часто. Мало того что они обедали за одним столом ежедневно, так Тэхен повадился и на прогулки на постоянке к ним пятой ногой собаки примыкать. Четвертой, если прямо пересчитывать всех участников, то есть даже уместной, но вы это Чонгуку не докажете, потому что тогда он категорически не был готов делить каждый закат с привлекательным до зубовного скрежета парнем. За два месяца молчаливого знакомства-незнакомства удалось выяснить, что Тэхен на самом деле его ровесник и перевелся в их задрипанную шарагу в группу боевых магов из элитного колледжа за границей — учился то ли в Хогвартсе самом, то ли в одном из образовательных учреждений Сейлема. Из какого конкретно, Чонгук прослушал, в очередной раз представив, как классно было бы оседлать мощные бедра сидящего напротив парня. Когда опомнился и отогнал навязчивые эротические фантазии, причину перевода узнать захотелось очень, но спрашивать было никак нельзя, а Чимин, которому в тот день молча посылали взглядом сигналы, намеков безмолвных не понял. Похоже, в ту минуту он уже ловил сигналы прямиком из космоса, и те, что транслировала обычная среднестатистическая ведьма, просто не просочились в гул посылов звезд. Тоже мне, лучший друг. Еще хуже стало тогда, когда Тэхен, видимо, пропустивший мимо ушей и первый нелестный выпад Чонгука в свою сторону, и второй, да и третий тоже, начал к молчащей все время ведьме приставать. И не так приставать, как хотелось бы — если бы он домогался откровенно и без лишних слов, вряд ли кто-то против оказался. Но Тэхен натянул на себя маску джентльмена, руки держал всегда при себе, зато языком чесал так, словно главное предназначение органа — полы мести. Он спрашивал. Интересовался чужой жизнью, задавал бесконечные вопросы и беззлобно подтрунивал над насупившимся парнем, которому отвечать хотелось очень, а вот лешими называть незаслуженно Аполлонов всяких — нет совсем. Часто Тэхен делал такие красивые комплименты ненавязчиво и будто бы вскользь, что в воображении начинал выть псалмы омежий бог, убеждая, что нужно вот прямо сейчас сказать: «Трахни меня, альфа» и запрыгнуть на его колени. А иногда он и вовсе открыто флиртовал, что звучало неловко и малость неумело, но для Чонгука и такое было слишком — он буквально подыхал из-за невозможности ответить. Так что да, два месяца стали для Чонгука адом — он не высыпался, вечно ходил с головы до ног покусанный комарами и воняющий болотной жижей, молчал на все годы вперед и тихонько чах от запрета на принятие внимания от самого замечательного мужчины в мире — таковым Тэхен в его фантазиях стал очень быстро, переквалифицировавшись из «незнакомого красавчика» буквально за пару дней. Когда состав контрбранящий все же оказался готов, Чонгук созрел для того, чтобы станцевать на собственных костях, которые, кажется, от усталости вот-вот собирались рассыпаться по полу, перестав держать тело прямо. Он сделал сразу пять глотков отравы вместо трех положенных, даже морщиться не стал от четкого привкуса помоев и приготовился со всем присущим ему обаянием покорять божество, судя по подвижкам готовое к покорению полностью. В тот день проводились соревнования с соседним магическим колледжем по огнеболу, поэтому Чонгук поставил все на вечеринку, что планировалась после. Нарядился на матч, на который идти было обязательно, иначе Чимин при попытке уклониться повел бы его, ухватив за яйца, ведь: «Мы должны поддержать Юнги!» И чуть не захлебнулся на трибунах, когда в команде их колледжа заметил Тэхена, который попал в основной состав сразу, обойдя скамейку запасных по касательной. Он удивился на целых три секунды, а потом подумал о том, что, если бы вот так не случилось, наверное, удивился бы сильнее — во всем том сюре, что вокруг творился, логичным показалось бы, даже если бы Ким моментально сместил Мина с капитанской позиции. Покорял он социум колледжа почти так же стремительно, как сердечко одной несчастной ведьмы. — Да, ни разу не удивительно, — пробормотал Чонгук себе под нос, украдкой проверяя, не капает ли слюна с клыков, потому что… Мужчины в форме — фетиш распространенный, а кто такой Чонгук, чтобы в статистику не вписываться? И пусть форма спортивная, а не Ночного дозора — стражи магического правопорядка одеваются так, что им только в порнухе сниматься, — Тэхен и в безрукавке красной и шортах по колено выглядел так, что ему бы тоже в фильмы для взрослых, а не вот это вот все. — Чего? — не расслышав, поинтересовался Чимин, склонившись к нему ближе. Чонгук помотал головой, не став повторяться, ведь, когда ладони Тэхена начали полыхать пламенем мяча, он уже вряд ли смог бы хоть что-то сформулировать, кроме: «Положите его на меня немедленно!» Кажется, с ним оказались солидарны примерно половина женской части колледжа и четверть — мужского, потому что дебют в команде был встречен восторженными визгами и повышением влажности воздуха до запредельного уровня. Чонгук визги не поддерживал — все еще опасался, что излечиться не смог, и поливать Тэхена грязью на людях оказалось бы чем-то про лютую неловкость. Он лишь пялился в упор и проигрывал в воображении то, как красиво это тело может выглядеть без одежды и на ком-то подходящем — на Чонгуке, например. Вы не подумайте, он не озабоченный девственник, который не может с собой справиться. Ему Ким просто нравится очень, а не какой-то там спермотоксикоз мозги в кашу разжижает. Ему же не пятнадцать, в конце концов, чтобы зацикливаться на ком-то просто в силу гормонов, он взрослее гораздо, у него даже опыт какой-никакой имеется, так что его точно не назовешь девственником, хотя вот про озабоченного это надо подумать еще, конечно. У него уже и отношения настоящие были, одни, правда, но все же продолжительные достаточно — аж четыре месяца. Любовников насчитывалось многим больше — целых восемь, что для двадцати лет цифра, может, и поганая, но Чонгук не циклится, потому что он молод, свободен и опыт любит получать абсолютно везде. Вот и в сексе у него этого опыта порядочно насчитывается, все же каким бы кринжем он ни был, внешность у него далеко не самая отвратная, окружающие обоих полов часто на него западают, потому что мамочка с папочкой постарались, отдав ему от каждого самое лучшее. Да и когда его язык не вытворяет всякое разное некрасивое, флиртует он достаточно умело — уж точно умелее Тэхена, который, кажется, несмотря на поразительную красоту, таланты огромные и характер замечательный, с отношениями знаком постольку-поскольку. Когда их команда выиграла не без огромной вины одного примечательного стихийника-новичка, Чонгук решил, что это точно положительный знак. Добравшись до огромного здания одногруппника — отпрыска известной и очень богатой предсказательницы, он на пару с Чимином пригубил по паре стопок горячительного, пофлиртовал направо и налево с кем только удавалось, краем глаза наблюдая за объектом своего интереса. Тот тоже в алкоголе себе не отказывал, а вот на флирт особо не распалялся — все же не его это, похоже. И ровно в тот момент, когда Чонгук почуял, что находится в кондиции, в которой готов рискнуть проверить, насколько муторное противоядие сработало, рядом с ним, склонившимся над барной стойкой и перебирающим карты таро одной знакомой девчонки с факультета астрологии, раздалось тихое и вкрадчивое до огромных мурашей по коже: — Привет. Чонгук поднял голову, посмотрел глазами шальными на местное божество и улыбнулся так ярко, что Тэхен аж отшатнулся — перепугался, наверное, бедный, его еще ни разу такой улыбкой не радовали. — Тэхен, — ласково протянул он и мысленно заорал от счастья — смотрите, никакой не ирод! — Рад тебя видеть. Пока все шло хорошо. Чонгук радовался. Тэхен, кажется, тихонько седел от неожиданности. — Как дела? — поинтересовался осторожно, прижимаясь спиной к барной стойке. Посмотрел сверху вниз, отчего слюна опять чудить начала, скапливаясь во рту. — Лучше всех, — Чонгук поставил локоть на стойку, подпер подбородок кулаком и пару раз хлопнул длинными ресницами, включая самый соблазнительный взгляд. — Можешь похвастаться тем же? — Пока не знаю, — Тэхен постучал кончиком богически красивого пальца по богически красивым губам, отчего снова в голове призраки омежек запели. — Ты решил сменить гнев на милость? — Пока не знаю, — ответил Чонгук флиртующе, потихоньку расслабляясь — кажется, все же сработало и ему светит что-то большее, чем бесконечный стыд за дебильные замечания не в кассу. — Зависит от того, порадует ли меня то, ради чего ты подошел. — Хм, — Тэхен сделал вид, что задумался. Опустился тоже на локоть, замирая лицом ровно напротив чужого очень близко — его дыхание ощущалось кожей, отчего мурашки окончательно взбесились, схватили транспаранты с лозунгами «Мы хотим этого мужика!» и понеслись на демонстрации по всему телу. — Как тебе понравится предложение сбежать от всей этой вакханалии куда-нибудь потише? — А ты знаешь, что за педофилию Ночной дозор клеймит? — произнес детина двадцати лет другому детине двадцати лет все так же сексуально-завлекательно. И пока реплика звучала до конца, улыбка сладкая с его губ медленно сползала: — А потом члены отрезает тупыми железными кинжалами, чтобы помучительнее было. И взвыл. Мысленно. Да блядский цирк! Тэхен нахмурился. — Эм, — замялся. — Ты меня, конечно, прости, но мы одногодки, — ударил фактами. — Более того, я вообще-то на месяц младше тебя. Бабочки внутри затрепыхались, щекоча крылышками приятно, потому что когда кто-то вроде стоящего рядом божества интересуется твоей датой рождения, это всегда льстит. Однако язык не оказался солидарен с внутренними криками восторга и выпалил, пока Чонгук рот захлопнуть не успел: — А ты в зеркало на нас двоих посмотри, — намекнул на разницу роста почти в полторы головы. — У тебя явно встает на детей. Рот захлопнулся. Чонгук крайне тяжко вздохнул. И свалил в закат — один — под гнетом внимательного взгляда, снова не получив заслуженно огненным шаром или хотя бы фонтанчиком жалким водички по лицу. В тот день Чонгук понял — дело не в случае, не во внешних факторах. Его прокляли! Какая-то тварь могущественная решила, что у него слишком насыщенная личная жизнь, что не так совсем в последние месяцы, поэтому и помогает проредить ряды возможных партнеров вот таким вот образом. И тогда началась череда муторных способов избавиться от чьего-то паскудного колдунства. Первым делом Чонгук прошерстил всю их с некромантом комнату на предмет проклятых иголок. Исколол все пальцы, пока лазил по углам, но найденные острые предметы оказались из его личного арсенала и несли в себе исключительно положительную энергию. Лишь одна игла показалась незнакомой, он просидел над ней три часа, пытаясь вспомнить, где мог видеть, и потом снизошло озарение: матушкин заговор на хорошие оценки. Не та степь. Дальше в ход пошли куклы вуду. Чонгук смотался до соседнего корпуса, где учились несколько засланных из Африки магов, да попросил их проверить на вмешательство извне, характерное для их культа. Тоже оказалось пусто, все четверо, разложив свои страшные инструменты, которыми, по мнению Чонгука, только скальпы снимать, побормотали над ним минут по пятнадцать да отправили восвояси с вердиктом: «Чист, как младенец!» Дальше Чонгук принял семь соляных ванн подряд, под конец последней почувствовав себя настолько хреново, что пришлось отпаиваться пятью литрами воды — настолько его обезводило. Подумав, что сработало — не зря же поплохело, — он отправился на поиски Тэхена, но, выпалив вместо извинений очередного лося мутировавшего, сбежал, вновь ощутив головокружение. Кажется, было ошибкой лезть к тому, кто на влагу в организме плохо влияет, когда та еще полностью не восстановилась. Потом был ряд ритуалов со свечами, направленных на развязывание пут инородной магии. Отвергнув те, в которых хоть как-то фигурировала соль — Чонгук ее есть и нюхать даже еще недели три после ванночек не мог, — он со всем своим упорством исполнил остальные, которых насчиталось сорок шесть ровно. А после по накатанной: Тэхен, улыбка широкая, слюна, лоси-педофилы, побег. Где-то здесь Чонгук решил на секунду отвлечься от идей проклятия и записался к психотерапевту, но не сказал никому, чтобы не засмеяли. Наведался к старичку, который под дедушку Фрейда косил, сигары толстые обсасывая, заплатил заслуженному пенсионеру три золотых — половина его стипендии, между прочим, — и выслушал лекцию о том, что в его возрасте, чтобы ничего странного не происходило, нужно трахаться раза два в неделю или хотя бы разок в день просто передергивать. Спасибо-пожалуйста. Чонгук с удовольствием бы к первому совету прислушался, если бы тот объект, на кого пока единственного что-то с полшестого поднималось, не подвергался с его стороны постоянным домогательствам, вот только не таким, каким надо. Дальше Чонгук начал три длинных ритуала по снятию порчи — все одновременно, чтобы наверняка. Его сосед-некромант ошалел от количества банок, веревок и бумажных пакетов, которых в комнату ведьма шебутная натащила, но возникать не стал, лишь перекрестил его украдкой, что перекрещенный в зеркале заметил, но значения не придал. Ни один ритуал не сработал, естественно. А тот самый объект, ради которого так старались и которого периодически для проверок находили в лабиринте коридоров колледжа, начал все усугублять. Заметив инициативу Чонгука — странная инициатива, конечно, но Тэхену по какой-то причине втащило, — он заулыбался еще радостнее, пытался постоянно его разговорить и выяснить, что может сделать, чтобы наладить между ними отношения хотя бы на уровне приятельском. Очень расстраивался, когда его в очередной раз — не специально! — посылали или педофилом — прицепилось сильнее всего — называли. Чонгуку плакать хотелось, когда озорной желтоватый огонек в глазах Тэхена тух и красноватым все еще не сменялся. Еще сильнее хотелось плакать, когда Тэхен отстранялся на неделю-другую, стараясь вообще его не замечать. А когда он снова возвращался — с очередной бесполезной попыткой к помириться, — хотелось уже не плакать, а выть навзрыд. Ну невозможно быть настолько хорошим человеком! Потом Чонгук решился сгонять еще к одному психотерапевту — тот по отзывам был чуть лучше предыдущего. Женщина лет сорока увлекалась гипнозами и предложила попробовать. Он уже столько попробовал, что ему никакой гипноз страшным не показался. Согласился. По факту получил рекомендасьон: заплатить три сотни золотых, потому что у него — внимание! — раздвоение личности, и вторая личность — сущность в виде гномика. Чонгук макушку почесал, отказался тактично, потому что три сотни золотых — это не просто перед трактористом на колени падать, это пару почек с печенью надо продавать, и то прокатит, только если совсем не пьешь, а он алкоголь, увы, любит и употребляет периодически. Сверкнул улыбкой в ответ на дежурную — женщины, да и удалился восвояси. Когда вернулся домой, час серфил Магтырнет на предмет понятия «сущность в виде гномика». Примерно на двухсотом рилсе до него дошло и снова захотелось плакать, но теперь от счастья. Слава Пустырничку, он никогда не был богат на три сотни золотых, иначе сегодня на них бы его, как лоха последнего, и развели. Затем наступила очередь селенитовых палочек, что, по поверьям, помогают духовному очищению, да яиц вареных, которые вообще, по преданиям самой древней бабки ковена, к которому семья Чон принадлежит, лучшее средство от абсолютно любой проблемы. Сосед-некромант, завидев целую охапку селенита в руках Чонгука, вздохнул тяжело; вздохнул еще разок, когда заметил, как на их крохотной переносной плите кипит кастрюлька с двадцатью куриными детишками в скорлупе. А стоило ведьме неугомонной открыть окно нараспашку, раздеться, погладить себя палками кристаллов по телу да высунуться топлес на улицу, соседушка более здравый покрутил пальцем у виска и удалился на любимое кладбище, напоследок громко хлопнув дверью и уже не услышав вдохновенное: «Пусть все негативные энергии, проклятия и порчи покинут меня сейчас!» После того, как и старческие методы эффекта не дали, Чонгук решился подняться на кафедру астрологии и найти ту девушку, которая была, по слухам общеизвестным и заверениям его знакомой с того же направления, охрененным тарологом. Та миловидная красавица согласилась, по его натальной карте сказала, что у него все огонь должно быть, а потом сделала расклад. Вытащив, как на подбор, Смерть, Башню и Дьявола, заохала, запричитала, руками рот прикрыв, да и перекрестила потом Чонгука. Расклад она ему расшифровывать не стала, он ни черта, кроме того, что обречен, не понял, но вот жест перекреста, который видел уже во второй раз за последние дни, в головушке своей отложил — тот натолкнул на мысль, что, возможно, пора опуститься и до демонологов, какими бы пугающими те ни были. Но отложил визит в подвалы на крайний случай. Дальше он решился смастерить куклу, призванную забрать себе всю негативную магию. Чтобы не прогадать, сделал сразу несколько: из глины, бумаги, воска, ткани и дерева. Начитался ритуалов колдовских, которые были не совсем из его стези, да и принялся этим кукольным театром руководить, подогнав кому-то из них колыбельки, а кому-то гробы — в разных источниках разные рекомендации встречались. Вернувшийся тогда сосед гробы заценил, но вот, обратив внимание на колыбельки, крякнул как-то странно и свалил снова, в этот раз на неделю целую. И это тоже мимо прошло. Тэхен продолжил быть рогатым мутантом-педофилом. Чонгук даже на сущность в виде гномика себя все же проверил, прошерстив еще с пару сотен рилсов! Но и там по всем фронтам мимо оказалось. В конец отчаявшись, он все же решился на самое страшное. Он спустился в подвал их колледжа, перед тем, как открыть тяжелую деревянную дверь с вырезанным на ней знаком Бафомента, перекрестился трижды и, достав из кармана прикупленную в барахольном магазине серьгу с крестом, вставил в ухо на всякий случай — христианам он не доверяет, но демонологам не доверяет еще больше. Ну их на хрен, они все отбитые на голову извращенцы, раз уж дружбу с детьми Лилит водят да на вечеринках Сатану вызывают, чтобы на пиво-понг того развести. Коридоры встретили его жутью жуткой, рядом следующих друг за другом стальными дверями с маленькими окошками и тусклым освещением холодных ламп. За серыми, местами облупленными в виде пятен Роршаха стенами, на которых тут и там маячили начертанные багровым пентаграммы — Чонгук наивно понадеялся, что те кровью животных нарисованы, — раздавались крики, истерические хохотки и заунывные псалмы из Сатанинской библии. Чонгук снова перекрестился, ступая аккуратно и ощущая себя чокнутым вроде Майлза Апшера — оставалось только заорать подобно тому, как он орал, из-за угла наблюдая за тем, как в безбожно жуткую игрушку рубился его бесстрашный сосед. Он дергался от каждого шороха, отшатывался от поскрипывающих дверей и клял собственную «удачливость» на все лады, убеждая себя, что извиниться перед Тэхеном, очистить совесть и не мучиться до конца дней своих от ее угрызений стоит всего вот этого. Когда он уже начал сомневаться в повторяемой по кругу мысленной мантре, из одной из дверей показалась девушка, которая, если опустить крайне болезненную дистрофию, кровь на руках и черные белки глаз с яркими алыми радужками, казалась, ну… Нет, ну ни черта не более-менее — исчадием ада та казалась. Но замигавшие дальше по коридору лампы напугали сильнее, чем полумумия на пути, поэтому Чонгук бросился к ней с причитаниями о том, что срочно и вот прямо сейчас нуждается в экзорцисте. Та согласилась сразу же, что не показалось ему странным — ну мало ли, вдруг демонологи, вопреки внешнему виду и ходящим в стенах колледжа слухам, так же добродушны, как его сосед-некромант, а тот парень вполне себе приличный и приятный даже местами, когда Меркурий его кости мертвых обгладывать не заставляет. Когда девчонка пришла в его комнату в условленную полночь, Чонгук ничего не заподозрил. Когда привязала его веревками туго к кровати — тоже. Он и «Изгоняющего дьявола», и «Изгоняющего заново» заранее посмотрел и уже приготовился к тому, что его шея пару раз на все триста шестьдесят провернется, а он будет орать благим матом о торжестве Сатаны, Люцифера или Вельзевула даже. Ужинать тоже на всякий случай не стал, чтобы несчастную помощницу если и заблевать чем-то, то только чистейшим желудочным соком. Когда девчонка свечи зажгла черные по всей комнате, у него все еще никаких сомнений не возникло. Но вот когда, скалясь безумно, та задрала его футболку и начала капать воском на пресс, стараясь вывести набор из трех шестерок, внутренний голос все же завопил о том, что доверять демонологам — дело последнее. К счастью, у тех сила есть только над адскими тварями, так что, стоило ей достать из складок темной мантии что-то подозрительно напоминающее пластмассовый стояк, Чонгук послал ее устно в пешее эротическое и моментально заговорил на длительный сон несколькими меткими словами, избавив от пешего эротического — буквального — уже себя. На удачу, рот она ему кляпом не заткнула, а Тэхен спал уже где-то в другой части здания, и в его отсутствие язык сжалился над оказавшимся в передряге хозяином и выдал именно то, что задумывалось. Потратив час на то, чтобы выбраться из пут веревок — вязала девка наверняка, явно что-то плохое планировала, — Чонгук сдал ее коменданту общежития и приуныл. Вариантов у него не осталось. На следующий день он вывалил все свои несчастья и уже сделанные попытки на единственного друга, ожидая получить поддержку, но ему и тут не повезло — на голову ему ссыпали лишь сотню убогих подъебов. И лишь когда смог захлопнуть фонтан гадкого юмора, Чимин опустился до советов: — Ты поговорить с ним не пробовал? — он хихикал, пока Чонгук под заливистый перезвон смеха, напоминающего колокольчики, упрямо бился головой о стол, надеясь, что, может, хоть так мозги на место приткнутся и перестанут выдавать оскорбительную ересь на каждую открытую улыбку. — Тэхен нормальный парень, раз ты все еще ходишь, а не кучкой пепла на ветру грустишь. Поймет, не дебил вроде. — Ты издеваешься? — Чонгук перестал отпечатывать узор дерева на своем лбу и ужалил сидящую напротив нимфу острым взглядом. — Я только и делаю, что пытаюсь с ним поговорить. Но вместо «мудак конченый» «педофил озабоченный» получается, — он тут же всплеснул руками. — Видишь?! Я даже не ему что-то про него нормальное нормально сказать не могу! Вместо «пошел на хуй» всегда «пошел на хуй» получается! Чонгук горестно простонал, потому что первое «пошел на хуй» планировалось как восторженная ода чужой красоте и покаяние в собственных чувствах, а не вот это вот все безобразие. — А хотел бы сам сходить, а не его послать? — Чимин упал корпусом на стол и забил раскрытой ладонью по колену, в этот раз рассмеявшись как-то даже истерически. Чонгук скривился и не стал оправдываться зазря. Чего есть, того не отнять — он с удовольствием прокатился бы на бедрах новенького, и его язык обязательно помог бы ему проложить дорогу к цели, как это делал всегда, но в этот раз против него ополчился не только речевой аппарат, но и звезды, космос, природа, Судьба-злодейка и даже родная мать, к которой он, отчаявшись, все же пришел на поклон. Выслушав стенания сынка-неудачника, перемежающиеся то и дело горестными стонами, та хлестнула его полотенцем по спине (не больно, но обидно чертовски) и выдала: — Какую ведьму обидел, признавайся, паразит! — Да никого я не обижал! — воскликнул он, отшатываясь. Стул под ним пошатнулся, отчего он едва не повалился на спину, но в этот раз удача над ним все же сжалилась и не заставила еще раз приложиться затылком о что-то твердое — вышло бы «отличное» столкновение с плиткой на кухне родного дома, что выглядело бы чем-то вроде кары небесной, только дамокловым мечом от родной семейки. Матушка не поверила, гневно сдула со лба кудряшку темную, что выбилась из общей прически, да замахнулась полотенцем снова, перегнувшись через круглый стол. Но потом почему-то передумала, отложила тряпку-наказание подальше, смерила сыночка несчастного подозрительным взглядом и удалилась в кладовую. Когда чуть погодя вновь явила себя жаждущему народу — то есть сыночку тому самому, — от нее разило сушеными травами вперемешку с ароматами благовоний, которые она, в общем-то, с собой и притащила. Чиркнула зажигалкой, хотя, по мнению все того же сыночка, могла и просто дыхнуть — слишком злобной выглядела, явно дракону сподобиться пыталась. Чонгук скептически наблюдал за ведьмой, которая с десяток минут носилась вокруг него с дымящимися тонкими палками производства прошлого века, напевая заунывно под нос заговоры на ауру. Те считались давно устаревшими и малоэффективными, но с матушкой спорить себе дороже, ибо и бесполезно совершенно, и женщина она у него талантливая не только в стендапах доморощенных, но и в пятиступенчатых мудреных оскорблениях тоже. Да и родитель все же почти самый любимый, второй по счету в приоритетах — у бати запасы Пустырничка на все случаи жизни есть, он вне конкуренции. А Чонгук сын благодарный, поэтому терпел стойко, стараясь не закатывать глаза чаще раза в минуту и не сильно выдавать, каким абсурдом все это считает. Но когда мать замерла на месте, просканировала воздух вокруг него пристально взглядом, а потом посмотрела остро в лицо, он затаил дыхание. — Метка на судьбе, — произнесла женщина так громоподобно и жутко, что Чонгук даже заозирался беспокойно по сторонам на случай, если где-то рядом молния шарахнет. По спине тут же полотенцем прилетело в очередной раз — откуда она его вынула вообще, благовоний же полны руки были? — и пришлось, айкнув, вновь повернуться к матушке. — Предназначенный он твой, но прошлись по ауре твоей, чтобы почувствовал ты его не как надо, а вот таким специфическим образом. Чонгук в этот раз не удержался и закатил глаза настолько сильно, что лишь чудом каким-то извилины свои не увидел. — Предназначенные бред, мам, — простонал он. — Сказки для детей. И тут же айкнул снова — в этот раз полотенце щелкнуло по воздуху оглушительно и даже хлестнуло уголком меж лопаток больно немного. — Ну и кому ты это сказал, милый? — со сладким ядом в тоне поинтересовалась женщина и, обойдя стол, уселась напротив. Она поправила растрепавшиеся в погоне по кругу кудряшки, разгладила складки на фартуке в цветочек, вздохнула тяжело и заговорила: — Это не бред, сын, испокон веков каждая ведьма чувствовала предназначенного Судьбой партнера инстинктами. Но последние три поколения решили, что нужно топить за демократию, и смотри, к чему это привело? — она развела тогда руками, будто последствия того, что однажды ведьмы решили полагаться не на Судьбу, а на собственные симпатии, раскидано по этой самой кухоньке кучками. — Генетические древа ветшают, силы ведьминские скудеют. Ты вот у меня смотри какой ладненький вышел. А все почему? Потому, что мы с твоим папочкой предназначенные! Она всплеснула руками, из которых все еще не выпускала полотенце. Чонгук посмотрел боязно и немного отодвинулся — матушка его как-то не на шутку разошлась сегодня. Он на всякий случай и перекрестился бы снова, надеясь, что христианский бог его спасет от ошалевшей престарелой ведьмы — тридцать семь кажется ему уже почти пенсией, хоть ведьма эта самая, по его мнению престарелая которая, и собирается прожить лет триста минимум, — но вероятность того, что его за это вновь огреют, была гораздо выше, поэтому не рискнул. — Кому ты сказал то же самое, что только что мне? — женщина указала на него пальцем. — Учти, некоторых твое отношение могло по-настоящему оскорбить. Особенно девушек, мы, в отличие от вас, нерадивых мужланов, чтим романтизм предназначенных. И вот тогда Чонгук вспомнил. И ошарашенно рот приоткрыл. История оказалась давняя, но по всем фронтам подходящая, потому что выпаленное ему в лицо от трех девчонок на несколько лет старше: «Судьба тебе докажет, что она главная» вписывалось идеально. — Да нет, ну не может быть, — он запрокинул голову к потолку и простонал реплику прямиком в мироздание. — Только не эти курицы ощипанные. — Курицы ощипанные? — тон матери мгновенно поменялся на заискивающий; ведьма выключилась, включилась первая сплетница ковена. — Это кто такие? — Флора, Фауна и Меривеза, — приговором озвучил Чонгук, зная, что даже по презрительным кличкам, которых этих девчонок дразнили семь лет назад, матушка поймет, о ком речь. — Что ты им сказал? Чонгук начал кислый рассказ, на всякий случай отодвинувшись чуть дальше, чтобы покинуть радиус поражения полотенцем. Произошло это еще в средней школе, Чонгуку едва-едва исполнилось тринадцать, и он водился с компашкой таких же мальчишек-ведьм предполовозрелого возраста, не зная горя и печали. О будущем они тогда думали мало, с девчонками общались и того меньше — негоже мужчинам настоящим, коими они тогда себя уже вовсю считали, с юбками водиться. Чонгук пронес это убеждение до сих лет, предпочитая с девушками только дружить, а в брюки лезть людям с членом, но это тоже семантика. Вернемся к той истории, что давняя. Подростками они были шебутными, самостоятельными, доказывающими всем и друг другу, что уже взрослые и распоряжаться жизнями способны без мнений ненужных со стороны взрослых. Все точно так, как в пубертате у большинства, даже у обычных людей, у которых магические выбросы в этом возрасте первые не происходят. А три ведьмочки постарше бесили их страшно, потому что взрослее были значительно — в тринадцать тебе кажется, что семнадцатилетние уже почти старики. И вот как-то одна из этих ведьмочек пришла к ним и огорошила представителя компашки шебутных и самостоятельных, что судьба он ее, она это почувствовала сразу же, как возраст подходящий наступил — семнадцать как раз. Как думаете, что они сделали? Высмеяли девчонку, конечно. Ну какой нормальный уже почти взрослый парень тринадцати лет, у которого в ключевых приоритетах палкой на манер меча тяжелого помахать, думает об отношениях и верит всяким сомнительным женщинам на слово? Вот если бы она к нему в пятнадцать подвалила, тогда уже по-другому сложилось бы все. Тогда он как минимум притворился бы, что верит, чтобы первым в их компашке кого-то хоть немногим симпатичнее тролля завалить. Но получилось как получилось: девчонка расстроилась страшно, обиделась, расплакалась. Подбежали ее подружки, разгневались сильно да на Чонгука и наехали. Почему на него именно, когда их пять мальчишек было, он до сих пор не понимает — видать, потому что смех у него самый громкий. Кто бы мог подумать, что не просто дичь сморозили, а реально метку ему вручили, курицы ощипанные. По окончании монолога матушка его заохала, схватилась за сердце и побежала к полкам, где тут же среди запасов Пустырничка отца нашла самый эффективный, собранный в шестое полнолуние года. Хлебнула глоточек прямо из склянки и головой помотала — ударило по вискам, наверное, так же сильно, как винишко, сто лет выдержанное. — Не так я тебя воспитывала! — вскрикнула она в тот день, беснуясь так, будто ей сообщили, что ее сын в самое ближайшее время планету взорвать собрался, а не ляпнул когда-то давно по подростковой глупости чушь для кого-то обидную. — Просила не обижать ведьм! О, Чонгук никогда об этом не забывал! Когда он был в более нежном возрасте, его мать использовала набившее оскомину наставление вместо приятного: «Доброе утро», совершенно наплевав на то, что ее сын вообще-то тоже к ковену отношение не последнее имеет, но его она никогда не защищала так, как каких-то абстрактных разобиженных на весь свет ведьм. Которые вон чего с ним натворили! И кто тут жертва? — Да понял я, что во всех грехах Вселенной виноват, — промямлил Чонгук, немного надувшись, и вздохнул тяжело. — Делать-то мне что? — Смириться, — пожала плечами его матушка так невинно, будто особого ничего не происходило вовсе. Прошествовала по кухне в одну сторону, маршируя на манер солдата, проследовала обратно и, резко повернувшись на пятках, ткнула в сына указательным пальцем. — Метку не снять, так что признавайся ему быстренько и вперед внуков мне поскорее рожать. — Мам, серьезно? — скептически поинтересовался он, вскинув бровь. Даже руны, что на его щеках выведены чернилами магическими, кажется, удивились. — Не мамкай! — воскликнула та. — Я тебя в семнадцать родила! — Я парень, — с намеком проговорил Чонгук, но на лице женщины ни один мускул не дрогнул. — Тэхен тоже, — последнее произнес с нажимом. — Какие дети? — Приемные! — кажется, догнала, но отступать не собиралась. — Мальчик и две девочки, — и улыбнулась блаженно. — Я уж из них потомственных ведьм воспитаю, весь ковен обзавидуется. Большего в тот день Чонгук от матери не добился. Та до самого вечера вдохновенно бормотала под нос, какие прекрасные внуки в самое ближайшее время ее ждут, да прихлебывала из стопарика отца, нарыв в его запасах редкость редкую — столетний ликер, нацеженный из нектара Котоцвета. Значительно проредив запасы хозяйственного мужчины на крайне дорогущий шедевр нимф, который на рынке можно загнать за пару золотых слитков, она с хмельной улыбкой уселась вязать крохотные носочки, которые взрослому человеку разве что на палец большой налезут. Чонгук не стал расстраивать матушку тем, что, если они все же с Тэхеном когда-то сойдутся — в чем он, если честно, на тот момент сомневался критически, — и решатся на детишек, тех в приемную семью явно не прямо из пуза отдадут, а позже гораздо, так что все вот эти шерстяные умилительные клочки, которых матушка его за три часа навязала с маленькую кучку, вряд ли пригодятся. Придя домой, развалившись на кровати и уставившись в потолок, Чонгук под бубнеж соседа-некроманта, зубрящего клятвы призыва мертвецов, пришел к тому, что смириться — это не про него совсем. Он ведьма упертая и выход найдет. На следующий же день Чонгук решил ни в коем случае не пересекаться с Тэхеном вообще, чтобы, пока не избавился от чертовой метки, не вбивать гвозди в их дальнейшее общее будущее — пусть он все еще сомневался критически, но Судьбу постарался больше не гневать, поэтому даже мысленно старался держаться установки на неизбежность предназначенности. От греха подальше. Смирившись с тем, что теперь ему даже просто звучащим рядом низким голосом не понаслаждаться, да и на образ залипательный пялиться можно только украдкой и издали, он начал наводить справки о том, куда могли подеваться те самые Флора, Фауна и Меривеза, что жизнь его испортили. Чонгук обзвонил всех старых знакомых, в первую очередь набрав того, кто предназначенным одной из куриц был, от кого и узнал, что его девки страшные тоже прокляли, только гораздо худшим образом — не стоит у него совершенно, отчего он так расстроился, что присел на магквилизаторы сильные и загремел в магнаркологию как год назад. А девчонку ту уже как пять лет не видел и встречаться с ней не очень хочет, уж лучше с вялым членом, но без взбалмошной мстительной суки под боком. Чонгук ему посочувствовал, еле отбрехался, чтобы трубку положить побыстрее, а не дальше жалобы слушать, помолился — снова — Пустырничку, поблагодарив святую траву, что его наказание еще лайтовым достаточно оказалось. Перекрестился еще на радость пожарным — становится традицией, смотрите, — набрал с пару сохраненных в памяти гаджета номеров и, ничего не добившись, полез шерстить все имеющиеся на свете социальные магсети. Потратил часов край непочатый и в итоге получил очередное решение квеста, его задравшего в край, которое не решение никакое, а тупик. Флора, Фауна и Меривеза переквалифицировались еще три года назад в заклинателей насекомых (Чонгук подумал тогда, что в крысоловов было бы логичнее, прижились бы идеально) и уже как год тусят заграницей, подавшись в Южную Америку на борьбу с нашествием Phoneutria nigriventer. Добраться до них до тех пор, пока они сами не вернутся, оказалось утопией, ведь вряд ли неудачнику-ведьме повезло бы влезть в джунгли и тут же сразу их найти. Скорее, он нарвался бы на полчища тех самых пауков и помер от их яда. Или заплутал бы настолько глубоко и настолько наверняка, что тоже помер бы, только теперь от голода. Оставался единственный вариант: штудировать литературу всех времен и народов, периодически шпионом недоделанным сбегая из библиотеки или прячась за полками, когда в опасной близости мелькал Тэхен — тот, как назло, будто почуял, что с ним больше общаться пока не желают, и собрался срочно это исправить (об этом Чонгуку Чимин рассказал на третью неделю догонялок, на что одновременно захотелось заныть несчастно и счастливо заорать в окно). Поиски никакого результата не дали ни в первый месяц, ни во второй. Как и сказала матушка, в ведьминских научных кругах метка на ауре считалась испокон веков вечной и не подвергающейся контрмагии — это Чонгук вычитал в каждом из той сотни талмудов, написанных как под копирку, что успел изучить. И вот примерно тогда Тэхен заебался не только от странного поведения ныкающейся от него по углам несносной ведьмы, но и выслушивать дичь, когда ныкаться перестают, в край заебался тоже. Когда ему удалось все же выловить Чонгука после трех месяцев, в которых они виделись разве что за километр друг от друга, и поинтересоваться: «Я тебя чем-то обидел?», пойманный парень, ошарашенный тем, что это не его винят в попытках задеть, понял, что соскучился безмерно, и в порыве эмоций вывалил на Тэхена весь набор придуманных за полгода оскорблений общим потоком, вообще на паузы не прерываясь. Вот тогда Тэхен решил, что хватит это терпеть. На очередном нелестном выпаде, сказанном грязным языком, он просто молча вжал Чонгука в стену и засосал так, что чуть мозги через рот не вытянул. Видимо, решил, что приручать этот самый грязный язык нужно так же грязно, только не словами. Что ж, удалось на славу. Чонгуку тоже так надо было попытаться вместо того, чтобы штудировать беспонтовые книги кучу недель подряд. Целовались они долго, горячо и точно на рейтинг повыше, чем NC-17», и когда остановились, ладони обоих обнаружились совсем не там, где быть предназначены. Когда удалось приручить пальцы, которые желали трогать чужую крепкую задницу, а не прятаться по карманам, Чонгуку все же пришлось объясниться. Продравшись через сотню убогих шуток, разбавленных ублюдками, мудаками, рогатыми иродами и педофилами — вот за последнее Чонгук точно предъявил бы ведьмам поболе остального, — Тэхен как-то умудрился вычленить корень проблемы из почвы остального непотребства. Он хохотал так долго, что его оппонент уже собрался сгонять в библиотеку за ветхим экземпляром книги рекордов Оза (а вы знали, что он рекордсмен по количеству лжи на квадратный сантиметр реплик?), чтобы вписать туда новый феномен, способный смеяться бесконечно, но его остановили, ухватив за запястье. — Куда собрался? — спросил тогда Тэхен с хитрой лыбой, дернув обратно в свои крепкие объятия. — Я же твоя судьба. Я книжки вашего ковена читал, никуда ты от меня теперь не денешься. И вот тогда Чонгуку, наверное, впервые за период знакомства стало по-настоящему страшно. Даже страшнее, чем тогда, когда он Кима впервые иродом рогатым назвал. Ведь издеваться словесно над человеком, пусть и ничем подобного не заслужившим, — одно, а сказать потом этому самому человеку, что у него полная власть над тем, кто полоскал его в нечистотах на протяжении месяцев, — уже что-то опасное. Он знать тогда Тэхена почти не знал, складывал все впечатление только по тому, что видел со стороны и слышал с той же самой стороны, сидя напротив молчаливой статуей или следуя рядом так же молча, но активно грея уши. Он мог рассчитывать на какую угодно кару. Пусть ему с Тэхеном детей не только не крестить, но и не рожать — Судьба оказалась не особо гомофобной и предназначенного ему подкинула с тем же набором хромосом, — все же гневать даму эту особо не хотелось, тем более после того, что в последние месяцы происходило. Ну его на хрен, один раз Чонгук уже сказал, что ее не существует. Больше подобных желаний не наблюдалось, и он готов был отдать себя и ей, и Тэхену на растерзание, даже если последний его, возможно, прибьет, потому что, если не сделает этого, Судьба его прибьет абсолютно точно. Но Тэхен оказался все же человеком хорошим и, заметив искренний испуг, поспешил заверить, что мстить никогда не собирался, а сам по себе человек, который фильтровать базар умеет не особо. Не как Чонгук, конечно — это он сказал со смешком, на что упоминаемый насупился, — а просто язык без костей, особенно когда волнуется. А каждый раз рядом с ним, по его же словам, не просто волнуется, а в полном ужасе, потому что опыта у него не то чтобы прямо завались, а ведьма нравится ему сильно и безоговорочно. И раз уж судьба сложилась — снова хохотнул, но тут уже искренне весело, — то будут искать выход вместе. И одарил с последним словом взглядом, который впервые замерцал в этой компании нежно-голубоватыми водными оттенками. Чонгук тут же бесконтрольно выпалил, что тащится по Тэхену примерно целую вечность, однако вышло как всегда: ляпнул что-то о том, что с такими габаритами Киму только дендроидов в лесах приманивать, чтобы королем среди них заделаться, а не к мелким ведьмам подкатывать. Хотя не совсем как всегда все же получилось: в этот раз над шуткой-подлянкой Тэхен хихикал совсем уж не брутально, чем немного спустил свой образ с пьедестала божества. А позже продолжил потихоньку шагать по ступеням вниз, пока однажды не замер на конкретной, что все же оказалась, по мнению Чонгука, гораздо выше, чем ему бы хотелось — дотянуться все еще тяжело, и это он сейчас не про рост вообще, он Тэхена ни разу не заслуживает. С убогим проклятием вместо приданного тем паче. Но Тэхен как начал, так и продолжил считать, что все это — мелочи клятые, на которые внимания обращать не стоит никакого. Как сказал это впервые через месяца три их по-настоящему близкого общения, то и дело прерывающегося на педофилов рогатых, так и говорит почти каждый раз, когда Чонгук расстраивается, выпалив в очередной раз безмозглую ересь какую-нибудь. Тэхен наслаждается происходящим, его тащит даже их странная предназначенность почему-то, хотя та ни разу не про нормальную романтику. Вся их романтика сводится к сюрной комедии с антрактами на драму, которую тот, кто инициатор кринжа, не перестает разводить постоянно. А как тут перестанешь, когда спустя месяц, в который они узнавали друг друга лучше за беседами в библиотеке (набеги на специфическую литературу стали совершать исключительно вместе), они отправились на официальное свидание, которое закончилось никаким не поцелуем романтичным первым — и плевать, что они на тот момент целовались уже на постоянке, — а тем, что Чонгук толкнул Тэхена в фонтан, потому что тот задолбал смеяться над фантазией проклятого языка теперь-уже-своего-парня, разошедшегося в тот день сильнее обычного. Первый секс закончился так и не начавшись — трахаться с хихикающим альфачом, которого прямо во время растяжки в очередной раз назвали педофилом и отчитали за попытку растления малолетки, который все еще детина двадцати лет, стоящий в коленно-локтевой перед таким же двадцатилетним детиной, что младше даже на месяц целый, Чонгук не нанимался. Потом худо-бедно они с этой проблемой разобрались, но все же под кроватями обоих начали храниться открытые кляпы на тот случай, когда Тэхен слишком увлекается и проявляет все свои таланты, отчего у Чонгука, из которого все, что только можно, вытрахивают, совершенно не получается сдержать желание это обсудить прямо во время процесса. Девайсы, кстати, тому самому альфачу понравились безмерно, за что ни один нормальный мужик его не осудит. Чонгук вот тоже не осуждает, ибо периодически кляп натягивают не на его мордашку. Хуже всего стало, когда однажды снизошло озарение: он Тэхена любит. Вот всей своей душой не такой уж и огромной, безгранично и до такой степени, что орать об этом из окна хочется. Вот только вместо красивого «люблю» в его лексиконе появились «мерзопакостная гадость» и «блевать охота». А решения проблемы все никак на горизонте не маячит. До сих пор. — Эй, — выталкивает словами из воспоминаний Тэхен, и Чонгук, сфокусировав на нем взгляд, улыбается натянуто, мысленно воспевая оды тому, что этот замечательный парень все же с ним, несмотря на то, что пара он, мягко говоря… приятного рядом с ним мало, короче. — Ты где-то не здесь, — тот самый замечательный парень гладит его по щеке, пересчитывая кончиком большого пальца сползающие к подбородку чернильные руны. — Сколько можно расстраиваться? Это даже мило. — Мило, что вместо мудака тебя называют педофилом? — Чонгук кривится. Где-то в этой фразе должно было затесаться слово «любимый», но не получилось, не фортануло. Гребаные ведьмы, чтоб у них языки поотсыхали и все привороты наоборот посрабатывали, авось клиенты тогда за несчастного парня отомстят да посжигают их нахрен, вернувшись к традициям инквизиции. И вот Чонгук даже раскаиваться не станет, если мысленное пожелание, напитавшись магическими потоками, сбудется, потому что он задолбался в край, честное слово. За-дол-бал-ся. — Там было что-то о том, какой я потрясающий? — самодовольно улыбается Тэхен, и вот эта вот улыбка точно про потрясающее. Но Чонгук способен только на что-то вроде «мерзость». — Ага, мерзкий, — подтверждает тут же и вновь стонет в голос. Вот только уже не от того, как его мучают вшивыми огрызками — «классно трахают» в переводе, — а от несправедливости Судьбы и своей подростковой глупости, которая теперь вечно стоит между его «люблю» и не самыми крохотными ушами Тэхена. — Приму к сведению, — хихикает тот и касается горячими губами щеки. — Я привык. Есть в этом твоя особая изюминка, — он обжигает дыханием, опускаясь ртом к шее. Царапает слегка клыками кожу над сонной артерией и щекочет тихим смешком. — Я тебя люблю, ты зовешь меня мерзопакостной гадостью. Романтика. — Петух безмозглый, — шепчет Чонгук, прикрывая глаза от наслаждения. Возбуждение все еще не решается нагрянуть снова, украдкой наблюдая из-за угла, однако игнорировать нежность — навык из невозможных, ему совсем недоступных. — Это было что-то вроде мазохиста? — любопытствует Тэхен. — Сечешь, — хмыкает Чонгук уже без особой грусти — будешь тут расстраиваться дальше, когда ласковые поцелуи оседают на коже сладкой патокой. — Может, в переводчики подашься? Сдался тебе этот Ночной дозор, без тебя с темными силами как-нибудь разберутся, там таких, как ты, сотня-другая. А вот переводчиков с идиотского маловато, станешь среди них самой выдающейся бездарностью. Возбуждение высунулось из-за угла сильнее, когда он представил Тэхена в форме Ночного дозора. Он тут же сглотнул тяжело, уже предвкушая, как его крыша начнет протекать сильнее, когда они закончат учебу и его сексуальный парень подастся туда, куда мечтает уже лет пятнадцать — практически с пеленок. Тогда придется номер ведьмомедиков с физрастворчиком, по карманам распиханным, поставить на быстрый набор. — Самым лучшим, ты хотел сказать? — продолжает Тэхен «переводить», ладонями изучая пусть и на фоне его мелкое, но все же крепкое тело. Кажется, его возбуждение уже потихоньку выползает, отдохнув достаточно. Чонгук на это не согласен, его книги древние новые в количестве трех штук ждут, которые он заказал из Новой Зеландии, где шаманы какие-то сумасшедшие обитают. Вдруг повезет. — Видишь, ты уже провалился по всем фронтам, — Чонгук громко цокает языком и глаза закатывает, сдерживая уже по его воле рвущиеся изо рта матюки. Толкает Тэхена, вынуждая слезть и дать ему уже продохнуть нормально. — Отвали, слоняра, я в душ и читать. Тот отпускает его неохотно и пристально наблюдает за тем, как Чонгук поднимается, потягивается, демонстрируя все свои привлекательные места, и надевает шорты прямо поверх все еще немного влажного тела — все равно нужно только пять шагов до ванной дойти, зачем поганить больше одной тряпки, белья у него запасы не бесконечные. — Ведьмы — самые коварные существа на свете, — бубнит Тэхен, кажется, расстроенный, что из его объятий так быстро выбрались. Чонгук поспорил бы с этим заявлением, потому что тот, кто лежит сбоку, даже не думая хотя бы простынкой прикрыться и затаиться от периферийного зрения, гораздо больше похож на коварное чудище, чем невиновная почти ни в чем ведьма, что вынуждена штудировать талмуд за талмудом день изо дня. — Я ведьма, — мямлит он. — Люблю все коварное, — тянет мурчащим котом Тэхен, поднимаясь. И вот как не бросить в его сторону ни единого взгляда, а? Подскажите бедному Чонгуку, он не справляется сам. Он пытается ретироваться в душ побыстрее, но его перехватывают буквально у самой двери — все же не успело наобниматься чудище огромное. Тэхен даже не думает одеваться, а ластится кошачьим из переростков, мыча под нос мотивчик какой-то замысловатый. — Все стихийные маги безмозглые идиоты с грудой мышц, — бормочет Чонгук, отбиваясь от загребущих рук, которые лезут лапать талию, пока губы горячие снова путь к шее прокладывают. — Толку от вас никакого, только кулаками махать и личного пространства маленьких людей лишать и умеете. — А это что-то вроде: сексуальны до невозможности? — прижимаясь сзади вплотную, тянет Тэхен на ухо. — Нет, теперь я буквально. — Проклятие, я понял, — стоит на своем, проводя кончиками пальцев по прессу вниз — к кромке начавших натягиваться в паху шорт. — Убери свой член от моей задницы! — Трахни меня немедленно? — Тэхен! — возмущается Чонгук. Делает это больше для проформы, но все же не только — его чудовищу лишь повод дай, чтобы из кровати не вылезать круглыми сутками, а он все еще хочет однажды найти решение своей проблемы, поэтому… Ну время на это нужно вообще-то, не все же сексом трахаться. — Ладно-ладно, — Тэхен отстраняется с разочарованным вздохом и отступает. — Безмозглому идиоту учиться читать, я понял. Он находит на полу сброшенные с порога шмотки, от которых избавился в первую же минуту после того, как заявился, облачает все свои достопримечательности ниже пояса тканью белья и, не напрашиваясь в душ с Чонгуком, а уступая очередь, разваливается на стуле у окна. Тэхен хватает тяжеленную древнюю книгу, которая на фоне ведьмы выглядит чем-то, что про «убить можно», а в его громадных руках смотрится вполне органично. Забрасывает километровые ноги на стол, укладывая ступни на учебник по прорицаниям, и раскрывает талмуд по закладке. И только потом снова смотрит на Чонгука, успевшего отворить дверь в ванную, но так и замершего в проходе. — Не переживай, разрулим, — говорит он с интонациями добрыми. — А если даже нет, то тоже никто не пострадает, — жмет плечами расслабленно. — Подумаешь, проблема мирового масштаба. Чонгук настолько благодарен за помощь неоценимую и понимание безграничное, что не сдерживает признания, которое, как всегда, выходит у него отвратительным: — Ты настолько мерзопакостно рафинированная гадость, что тянет блевать. Мерзопакостно рафинированная гадость улыбается мягко и, подмигнув, приступает к изучению древней книжки, выдав перед этим тихое: — Я тоже тебя люблю. И становится так тепло, что Чонгук не может уйти сразу, а прижимается плечом к косяку, скрещивает руки на груди и наблюдает безмолвно за тем, кто по воле Судьбы вошел в его жизнь прочно и вроде никуда не собирается, какой бы абсурд в этой самой жизни ни творился. В их ситуацию идеально вписалось бы окончание пословицы про молчание и горы золота (единственная валюта в магических кварталах, если вы не в курсе). Ведь, если бы Чонгук не открывал рот лишний раз, а Тэхен не провоцировал болтать безостановочно, не видя никакой проблемы, они стали бы самыми богатыми среди своих. Однако Тэхен провоцирует, а Чонгук открывает, что грозит им нищетой и ладонью на паперти, ведь искаженные проклятием слова на серебро не тянут совершенно. Да и если бы тянули, этот металл не просто среди им подобным не ценится, он их обжигает, а в худших ситуациях и вовсе убивает. Но расстраиваться — дело последнее. Ведь пословицы глаголят еще и о том, что где-то там, в хлипких деревянных пристанищах ведьм, которых некоторые кличут вбомжами, можно найти рай, если в паре с любимым. Чонгук пусть и ноет постоянно, согласен на такой расклад — черт с ним, если нужный заговор отмены они не найдут никогда, а ведьмы-виновники так и продолжат прятаться где-то по затянутым паутинами пауков-рядовых углам. Ведь пока глаза Тэхена мерцают синеватыми отблесками, да и алым отливают тоже далеко не редко и вовсе не от ярости, «мерзопакостная гадость» и «я люблю тебя» не такая уж и плохая связка. Она тоже имеет право на существование. Особенно если одно звено с каждым днем все больше готово капать слюной на пол, восторгаясь вторым, а то самое второе научилось видеть романтику даже в убогом и тащится, находя счастье в любом моменте. Все не так уж и отвратительно, если устраивает обоих. Замечательно, если так подумать. Категорически потрясающе даже. Правда ведь?