Два сердеца

Вот что скажу я вам, песнь печальную вспомню в час благостный. Что было, того не утаю. В стародавние времена, когда ветви могучих древ гуще были, нежели стопы людские, а реки вольною тропою путь прокладывали, не огибая мирных земель, не уступая каменистым склонам, не ведая никоих переградов и немочи боязливой, тогда пребывали в земном миру два племени. Одно, мужечин воинственных, на высоком бреге властвовало, а на низком — жениц племя торжествовало. Откуда взялась та межа, что поделила мужечин и жениц? То неведомо нам, и в недрах времени сокрыто осталось. Но так уж было суждено им, яки травам прорасти во земле непаханой. Те женицы, лады кроткие, в мирах и родстве жили, в сладком говоре с природой матушкой, доброй богиней плодородия Якимой зовущейся. Река, что ласкою дарила бреги широкие, щедростью своею знатна была, на воду и пищу не оскудевали потоки ея многие лета. С малого дитятка кажнатная девица умела в буйных водах плавать, царь-рыбу изловить, а то и по надобности на ствол высокай взбираться за медом бортником, терпко-сахарным. День ото дня женицы во родимой дубраве дары сбирали. Из прутов и землицы глинистой собе хижины возводили, скот и дичь ведали, курок рябых, коз и еленей пасли на клеверах да полынях привольных. Бывало, и тарые ссоры водились меж них, но дружбный мир и покой возвращались в то же солнеце, ибо женицы, кроткие сердеца, наставлениями жизни были научены. Труда усталость знали оне полными днями, у огня ночами звездными песни тянули, в хоровод вставали, в реку входили, дитяткам люлю качали, сказы сказывали. Так шли за солнецами луны, за лунами солнеца. И думалось девам, что радости полна будет жизня ихняя, но не таков жребий им был уготован, ибо недалече на высоком бреге мужечин раскинулся ширен двор. В те дени, когда солнеце в небесном лугу от края до края конем златогривым бродило, а земли плодородны добрая Якима зеленым покровом одаряла, на свете водились два племени: мужечин воины на одном бреге селились, а на другом — красных жениц племя бытовало. С дитят юных кажечен мужеч ведал храброй битвы и охоты умение, мочь свою пытал стрелой дерзкой, колом да мечом обоюдоострым. Скота не знали потребы мужечины, на дичину всегда полагали, добычу равно делили, запасы на зиму скоромно сбирали. Из сильных стволов дома ввысь возводили, лодьи и плоты мастерили, в землю глубоки погреба копали, вина и мясо схоранивали. Только горлица сизокрылая мне нашептала, что сердеца своя мужечины слыхом не слыхивали, а душа ихняя каленым железом была закована, цепями опутана, и любовы, и жалосты порывы были им не ведомы. Лишь телесов своих желаниям мужечины всяку службу служили. Бывало, и к женицам оне устремлялися, с того берегу реки, что супротив расположился. И сговаривались мужи на охоту тайну, на жениц чудовых белолицых по утру до зорьки алой отправлялися. Через реку тихо лодьи скользили, ко девицам мягкой лапой подкрадывались. Ой, что было тогда, странь суровая, память давняя. Выбирали мужечины самых красных дев целомудренных и полонили в своей стороне. Горяча слеза в сыру землю падала, что роса с травы, с глаз катилася. Уж не стоны ли на леса раздавалися? Жениц мирных плач по весне пуще дождика проливалося. Но противиться мужечинам было понапрасному, потому как силы ихние слыли безмерными. Горька судьбинушка младых дев, белолицых горлиц, ожидала неминучая. В полону мужечин красу свою чистоту девичью теряючи оставалися. А коль мало дитё в утробе женицы почуялось, со двору гоняли-то, понукали-то, свистом да смехом обидовым мужечины вон провожали-то. Ах ты матушка, Якима защитница, многих дев младых в сыру землю приняла ты безвременно. Та пристыла в снегах домой от мужечин возвращающась, та под воду ушла в царство русалочье. Но бывали среди жениц силой ладные, что домой возвратились жизни полные и дитяток в тот же год народили во славу Якимушки, плодородной матушки. Но и тогда страх владел умами жениц добрых, боязно им бывало красы дщерей своих, молились усердно Якиме, чтоб уберегла дитё от судьбинушки горькой в полоне мужецком. А ежели малец на свет белый якался, то плакали пуще прежнего, потому как вбирали мужечины мальцов к собе на службу верную и растили их по свому мужецкому обычаю. Вот так-то и шло времечко, столько летов, сколько малых листочков на том дубочке, что растет на зеленой кочке, а та кочка на холме, а холм — на высокой горе, а гора на острове Буяне, что в море-океяне. Но был день, когда вдруг всё переменилось, яко дивый бирюк через голову перекувырнулся, яко птаха с небес на землю пала, крыло преломив, яко алый цветик лепесток свой обронил в час засушливый. В стародавние времена, когда черное крыло ворона затмевало тучи, грозой полные, а вопль филина громовы раскаты стыдил правдиво, когда дождины проливались потопом безудержным, даря реки водами своями, тогда житовали в лесном краю два племени. Одно, мужечин грозных, на высоком брегу вольничало, а на низком — жениц племя скоромничало. Во мужечном селище знатен был вождин, имя яго было Скарот. Огненным взором он мир вопрошал, силой каменным валунам хвастал, а гневом страшнее той бури метался, что древа столетни с корнем кидает и гор вершины в мгновение ока рушит. Все боялись Скарота, все воле его подвластны были. Но однажды нашлась та дева, что яму супротивилась. В дени весны благотворения, когда ясен месяц спешал по тайны полным небесам в облике еленя со златыми рожками, а матерь Якимушка уж покрыла зеленым ковром землю плодородную, во чащобе суровых лесов сокрыто готовился мужечин поход за девами красными целомудренными. Скарот, вождин силы неистовой и самодержец власти древней, взором суровым окинул брега дремы реки. Лодьи беззвучно по водам скользили, в брега камышовые носы древянные ткнули. Ни шума, ни шороха в жениц краю. Лишь песня голубы лесной грустно встречала отряд мужечин. «У-ууу-у, у-ууу-у,» — печалилась мирная птаха. Но кто же услышит ея в столь утреца ранний час? А Скарот уж поспешал на поляну, селище жениц прелестных срочно узреть ему надобно было. В единожды миг краткий всех дев чистолицых подняли со сна мужечины. И грубой рукою красу младую стали выбирати. Ту деву, что нарой своей нарекут, силой с собой на высокий брег полонят оне в тот же час. Плакали девы младые, слезу жемчугову на землю теряя, плакали матери тех дев, но жениц бедных слеза не достигала мужечин, как стон невинно убиенной лани охотника не возмущает. В тот день Скарот не познал радости, не принял довольства. Ни одина из дев не назвалась им нарою, ни одина не пришлась по красе яму. В который раз взором суровым обводил вождин милых жениц плакалиц, и вот знак подал воинам верным нару самим выбирати, а он же в сторонку тиху отобрёл, очи на реку обратил черноокия, однако тайным стремлением видеть вокруг был весьма озабочен. Недалече, под зеленой кровлей дубравы, подле Скарота стояли старуши, упадшие в плен времени, сгорбленные тяжестию лет, в длинных темных одежах, с клюкой в морщинистых руках, они предстали пред великим Скаротом, как тень прозрачная пред грозным ураганом. — Так ли есть, что и эти ведьмы в дни златые, некогда были красой и дивной младостью обласканы? — шептал Скарот, отвращением окутанный. Уже и сам он не весенний цветок, но все же способен еще держать в кулаке силушку и мощь неугасимую, а очи его, точно стрелы, так же метки, как и в лучшие годы. Скарот небрежным взором окинул сборище старушей и перевел очи на юных мальцов — вот они, соколики востроглазые, наследие яго, рата яго зримая. Скоро станут оне же воителями, смелыми и неустрашимыми, аки отцы и братья ихние! Так завещает Скарот! И тут внезапно миг солнеца озарения посетил вождину Скарота. Охотника нюх добычу почуявши, Скарот, резко повернувшись, ступил ко старушам смело и решительно. А вот и оная, самая маленькая и горбатая, что вся покрыта темным покрывалом, так что лик ея сокрыт во мгле, желает ли оная утаить свою уродливость или … Скарот резвым взмахом сорвал старуши покрывало, и вот, в яго взоре, под маской дряхлой старости, открылась младость и прелесть. Краса девица, стройна и тонка, что белая березонька, поймана птаха в сети, пыталась бежать, но куда тут спрячешься, коль мужечины окружили плотно кольцом железным. О, сколь множество их! Ожидаючи удовольствия, полные самотвердости, они чуят вкус сладкой победы, глядя на жениц младых, словно голодный волк на агнеца боязливаго. Скарот же рассмеялся, аки дятела зеленого хохот, голосина его звучал насмешливо, снова воин одержал победу. Эта юная красна дева — венец яго терпеливого ожидания. В тот печали краткий миг, когда утра пелена туманная развеялась над высокой дубравой, одна из жениц в ноги великому воину Скароту бросилась неистово: — Пощади ея, о славный воин, царственный Скарот! Она девичка юная, прошу, отойди на год, и я дам ё тобе, нарой назовешь, в терем поселишь. Марита, дщирь моя, горлица огнекрылая, наставлениям покорная, станет тобе верной нарой через зиму на другу весну, вот тобе обет мой материнский. — С коей правдой ты мне говор ведешь, глупая бабища? — с жаром воскликнул в ответку Скарот. — Дева вся в цвету, позри, она полна уж прелестью своею до краёв. Мне требы нет согласия тваго, чтобы взять ея сегодняшним солнцем. Пойди-ка ты вон по добру по здорову! Но матерь несчастная плачем заливалася и ноги жестокого воина десницей тонкой цепляла, моля сохранить малую дщирь своя в селении жениц добрых. — Аз ведаю, аки помощь придет тобе, — с презрением клич раздал Скарот, и меч яго острый блеснул, аки молния грозы нежданной. — Тепереча не станет тобе беспокойства. В земле сырой Якима примет тобя во славу вечную. В тот же миг Марита в хвате Скарота ящеркой резвой извернулася и ножа острие лихо в грудь яго со всей мочушки вонзила. — Мри, бессередечен демон, сгинь в пучине сваго незрячего гнева! — возопила она и к реке, яки птаха малая, порхнула. Лицо Скарота яростью воспылало: — Бессередечен демон, глаголишь ты песнь свою, дева? Истина во гласе твоем, сердеца нету в широкой груди Скарота. Но ты ли имеешь яго? Проверим сей же час. Принудила ты, дева юная, так прощай, краса, обнимися с матерью своей душою. О воины мои верностные, вои силой наделенные, хватайте дерзку девичну, и сердеце ея сюды несите, испытала оная гнев мой неистовый, распалила до красны угольев дух Скарота. Однако мужечины прелестью женицы юной смутились. Дева та Марита красой неслыханной одарена была щедро, гладки локоны медью ярче солнеца полуденого сверкали, тонкий стан колосьем пшеницы прикинулся, очи ясные, аки речные заводи глубиной манили. Только перечить Скароту ни один воин власти не имеет. Дивчина гордая пусть несет свой удел, урок ценностный. И трепетное сердеце девы в деснице Скарот сжал, последний яго стук ладонью принял, крова ала каплями в землю соком пала. Тело поникшее девы прелестной унесли женицы в кельи сокровенные, а мужечины добычу домой забрав, вино пролили сотен чарок, и сон их был сладок в клетях ночных с женицами младыми, нарами прозванными. Образ же юной Мариты не тревожил умов ихов, о смелой девице молчали вои, и Скарот молчал. Пройдены стопами неспешными лета знои, и осени ветры, и зимы снега. В ту пору новой весны коромысла водицей пролились на земли. И вновь мужечины держали путь в жениц селение мирных, дабы нары своя сыскати. Однако, на сей раз их ждали сокрыто. Не успели воины рати ступить осторожно на брег иный, как в хитры тенеты попали оне сей же час. Сами бывало на зверя дикастого ловы такие же строили, ямы глубокие с колами остроглавыми мастерили, мхами зелеными, яхо невидимы быти крыли, но нежити подлой проделок страшнее, стали для мужечин ловы чужие. Разгневаны мужи к селищу жениц с воплем устремились ревностно. Но вот беда, не встретили ни одны души в покинутых жилищах пустынных. Унылы и смятенны блуждали воины по брегу одиноки, не ведущие, яки женицы оттудова исчезнувши. Ох, а из дубравы вдруг полетели остры стрелы, а посля же выскочили отроки младые, стройны и тонки, вооружившися колами острыя, и пошла тут брань люта, пуще жестока и кровава, яко и солнеце ужаснулось, зряще с небес на землю. Нежны безбородые тела един за другим падали на травы весенния и крова алая рекою текла меж стеблей оных. Не ново было мужечинам яро битися, скоро стали оные врага одолевати, удары точно отражая слабых отроков попытки неумелые. Пали невинные отроки от мечей мужечин яростных, и очи ясные орлом взмывали в небеса и взором недвижимым ласкали высь лазурную навеки. А воины Скарота не ведая милости, брань творили до последнего издыхания. Милых отроков, что лютых супостатов, били мужечины замертво немилосердно, дондеже крепость в руках оставалася, дондеже нога землю ступала, дондеже очи зряти. Ослепленный яростью звериной, объял Скарот тело стройное отрока младого и стиснул дюже крепко, так что кости хруст услыхала лесная кукуша и песнь свою продолжать устыдилась. Вопль стенания извергся из юной груди, но отрок сбрав малые силы, острые зубы вонзил в плечо ненавистное Скарота. Тогда послал кинжал свой Скарот в спину парниши дерзкаго и отринул тело легкое на траву зелену некошену. Словно сумрака тень опустилася, лик отрока бледной десницей укрыв, румянеца зорьку теряя, скрепила молчанием уста. Но ненависти полными очами зрил отрок на Скарота храбро в минуту жизни прощания. Нечто дюже знакомое узрел Скарот во взоре мрущего отрока, и в жаждах дознания рванул он рубаху на груди юноши. Так что же? О, правды везде истина дана будет! Страшный рубец узрел Скарот на персях отрока младого… То красна дева пала пред ним издыханная, понял Скарот слишком запоздало. — Марита? — громовержеца гласом воскликнул Скарот, и белы березоньки печально шумели ему в обратну. — Ты… снова убивши Мариту, бессередечный демон, — слабо глаголила дева, и крова струйкой тонкой текла из уст ея нежных. — Но как же возможно, откройся? Сердеце твой бился в деснице моя, помню трезво. — воспрошал дивнопленный Скарот. Усмешка едва приметна явилась на лике прекрасном Мариты. — Аль не ведаешь ты? У женицы два сердеца… — еле слышимо молвила дева. Словно быстроспелой стрелой пораженный, стоял Скарот у бездыханного тела Мариты. А очи дивные уж вперили взор светлый в небеса. Белы ланиты забыли румянеца жаркий пламень. В царство Якимы отправилась дева прелестная. Озрил окрестности Скарот и мышлил, лишь смерть на поле брани воцарилася, едина владычица победы, жатву знатную пожнила в день весны пробуждения. Воины Скарота, доблестны соколы во множестве пали, и лишь ныне истина открылась, что войско мужечин с женицами невинными билося. Все девы целомудренные успение нашли от Скарота воителей жестоких, все полегли, устрашась пленницами мужечин именоваться. Аки же Скарот оплошал? Аки жениц юных не распознал? Видом мужечным девы взоры застили, косы стрижены, рубахи браные да штаны долгие надели, девы сути своей ничем не выдали. А за лета и зимы времена науку битвы приняли девицы усердием славным, оружия силу владения яро познали. Воздохнул Скарот, опустился долу, траву примял, кровой обагреную. Лик нахмуровши, умом занялся, на вопросы обратку искать пытливо стремился. Объял главу буйную руками сильными и думу великую затеял вождин. Как бытовать? Какое житие настигнет мужечин на земле без жениц прелестных? И в миг сомнений тягостных виденье вдруг предстало пред затуманенным взором Скарота, в печаль упавшего. Из чрева лесного два образа смутных явилось, то юная Марита и матерь ея оказались. Венец из ландышей белоснежных украсил главу младую девицы нежной, две косы огнепламенные земли касались, и покрывалом рядным тонкий стан ея, аки саваном был окутан. Хмарой плененный, взгляд девы казался суровым, изогнуты брови морщинку дарили челу. Но женица матерь покойно узрела Скарота, улыбкою мягкой уста ея тронуты дрогнули: — Почто же, Скарот, обратил девиц ты воинами, аки мужечин? Почто, убиенны тобою, к Якиме отправились девы младые весенней порою безвременья? По нраву ли тобе вершилась брань в селище жениц мирных? Кажи? Молчанье горестно в объятиях вождину Скарота держало. Каких словес уста яго могли изречь? Видало солнеце, не ждал он ратных подвигов от дев юных белолицых, не ждал войны от жениц терпеливых. Не ждал… — А ведаешь ли, вождин, что могло приключиться иначе? — молвила матерь добрече, — Не надобно ли тобе узрети иное чудо, что любовой зовётся? Послушный речам, кивнул главою Скарот удивленный. Готов он был внимать словесам женицы премудрой, а взором пылкой страсти красу Мариты жадно алкать, вином хмельным девицы прелесть пригубить стремился. — Тогда прими обет, колено преклонив о землю! — так матерь гласом мудрости вещала. — Чего желаешь, баба, аз не вразумею? — вопрошал вождина в смятении честном. — То клятва строгая в нужде, тобою данная. Яко возлюбишь девичку мою, Мариту, аки самого собя. Будешь радети о нею денно и нощно, не щадя живота сваго, дабы сотворить сечастье ея и любовой мирной наполнить душу. Прими обет ныне благостный, что радети будешь о дитятках малых, о родичах немощных и о земле, что родиной зовется, ежечастно и во веки веков. — Добро, — равнодушно гласил тогда Скарот, — Обет сей берусь за собя. Что же дале? — А дале моли мя рьяно отдати Мариту тобе нарой называться. — Молю тя, матерь, отдай дщерь Мариту Скароту воину нарой назвати. И женица тотчас Мариту лягонько толкнула: — Дай сердеце Скароту, дщерь моя милая. Пламя пожара сверкнуло во взоре девицы прелестной: — Сердеце Мариты оне вырвал жестокою волей, свой гнев пролил девы кровой на поле брани. — То ведаю, детя моя, дорогая Марита, но верою полна, внемли совету, отдай сердеце, волею силы разум укрывши, пойди навстречу судьбине, тобе матерь правду завета глаголит. Краса дева Марита, помедлив мгновение, с трепетом поступью тихой шагнула навстречу воителю жестокому, и тонкую десницу смело раскрыла пред Скаротом гневливым. Малое сердеце девичье на длани той лежало, и стук яго заглушал всякий шум прочий вкруг места таинственного. — Прими, прошу, Мариты сердеце, мужечный воин! — раздался звонкий глас девицы юной, дрожь волнения в собе тая, — Прими сей дар, ибо отдаю яго по доброй воле и с душою чистою во благо тобе. В тот рока час, когда воитель Скарот не мог постичь волшебного мгновения, взял сердеце девы юной и прижал яго к груди собе пылко. И в ту же пору, словно повелитель времени, отец небесной выси, пленил тот миг, и замер белый свет. Лишь удары малого сердеца раздавались с каждатной минутой шибче, грому подобные. Пред очи грозного Скарота, аки пеленою сна, потянулись видения туманные, грёзы, дымкою прозрачною подернутые. Вот стопы направила ближе дева Марита, челом своим пред ним смиренно поникая, а он возлюбил ея, косы огненные расплетаючи. Вот же плещут оне смеясь, реки прохладу испытав и смехом счастливым оглашая волю, и солнеца свет озаряет златопламенную косами Мариту, нару милаю. Так и зрит Скарот лик девы прелестной. Вот подносит оная пироги да курники румяныя, ароматом знатные, обнимает яго рученьками белыми, аки крыльями лебедиными. А посля народилася дщерь их первыя, и Скарот, качая колыбелю резную, дивился нежности своея, доселе неведомой. Теплота чудовая взяла верх от видений смутных, теплота странная ране нечуянная, но манящая болью сладостной, любовой зовущейся. Вмале очнулся Скарот от грёзы обманчивой, образ девичий растворился, аки облачко в небесах, матерь ейная тоже пропала, словно и не было. Лишь стук малого сердеца остался слышен во всю дубраву, токма стук тот прижился в груди мужечной Скарота гроомовержеца. Те, что уцелели ратные воины Скарота, окружили вождину сваго, в тиши ожидая терпеливо указу точного. Взирал Скарот далече, сквозь зелену дубраву, сквозь лист дикой малины, узрел он трепетный взор дитяти малой, в страхе пребывавшей. В дубраве той укрылися старуши, женицы и чада малые, расправы безжалостной ожидаючи, плач и стоны изливали оне скорбно в молитвы прошения. И речи такия вознес тогда Скарот решительно: — Прочь отсюдова двинемся, други моя верные! Ждет нас в клетях вино крепкое, дичина свежая. Да покинем сей же час место бранное, отвернемся иному брегу высокому. Только воины ретивые покидать селище жениц не возрадовались: — О, Скарот, княжич наших дум, позволь остаться жениц отыскати, сокрывшихся в дубраве юных дев найти дозволь? Но молвил им в обратку Скарот, аки молотом грозным ударил: — Аль увяли уши воинов, аз не вразумею? Аль дурман-трава вам мозг выела? Опускайте лодьи на воду немедля, веслы к берегу иному понукайте. Потому как Скарот указ свой твердокаменный дал, и ослушаться яго нету воли на то вашей. Поклонились воины в молчании послушном и обратились в путь нерадостный на своя высокий брег мужечинов селения. Ой вы, гой еси, добры молодцы, ой вы, девы белолицы горлицы! Что скажу я вам, то на камене прибережном начертано. Знамо точно, Скарот думу выдумал, заповеду наложил на ловы жениц весенние, дал строжайший наказ воинам младым искати соизволения добраго у дев юных целомудренных. С той поры повелося правило, что колено преклонив, мужи смиренно глас возносят к матери девицы, руку и сердеце девичье просят отдати, клятвой священной собя связавши, обещают заботу нежну и любову вечную деве прелестной. О семействе родовом, о дитятках малых и о земле благодатной пещися завещая праведно, живота сваго не щадя. И вручала дева юная сердеце трепетное мужечу славному, нарой яго называясь добровольною. И семя любови нежной дева сеяла в ту пашню, что ране похотью одиной прорастала, потому как было у женицы два сердеца в груди, а у мужечин ни единаго. В тот же час девы сердеце любовой мужечину окрыляло, на подвиги добрые силу богатырскую вразумляло. И чудо сие матушкой природой, Якимой благостной, было предначертано, равновесие восторжествовало и достигнутым вещно осталося, и быти сему во веки веков истинно!