запрещено запрещать

Один товарищ посоветовал мне вести дневник. «То, что происходит сейчас — пишет историю будущего, — сказал он мне. — Не позволяй глупым историкам восстанавливать причинность задним числом». Тогда я не сразу понял смысл сказанного, поэтому делал краткие заметки и не маркировал их датами. Но те, что всё же отмечены в хронологической цепочке, обладают той ужасающей магией истории, которая навсегда изменила меня. Боюсь, мне бы не хватило ни знаний, ни решительности поступать в высшую школу. Куда мне, сыну рабочего и крестьянки из провинциального города, мечтать о науках? Закончить школу, забыть про книги и работать плечом к плечу с отцом — вот какое мне светило будущее, и я смиренно ожидал его, коротая дни за уроками и никем не тронутыми в школьной библиотеке твёрдыми переплётами Маркса и Камю. Однажды мама попросила отнести к вдове Гаррель какие-то вещи. Я понятия не имею, что там было, но это никак не относится к моей истории. Когда я пришёл к её дому, где тишину обычно пронзали лишь шипение радио о Вьетнаме и звон посуды, я обнаружил её в воодушевлённой суматохе. «Сын приехал, — говорит, — первый курс окончил». Я хорошо помню, как весь наш район гордо провожал его в столицу, как мэр лично наказывал хорошо учиться и жал ему руку. Я же не верил, что такое вообще возможно — взять и поступить в Сорбонну. Мадам Гаррель пригласила на кофе с молоком, и я весь вечер глаз не сводил с восхищённого студента. Он за этот год будто даже изменился: сменил немаркие серые свитера на красный, сидит в кепке прямо в помещении, волосы отпустил и фразами умными щеголяет. Видимо, в этих высших школах и правда хорошо учат. А когда я собрался домой, Гаррель поймал меня под локоть и сказал будто по секрету: «Феликс, ты парень умный, нечего тебе тут на заводах паутиной зарастать. Заканчивай школу и поступай, экзаменов всё равно нет, берут всех». Отец, конечно, был не рад этой идее. Я думаю, это всё от неуверенности, я и сам был таким, и если бы не пример Гарреля, я бы остался. Но с тех пор моё нутро тянуло, почти разрывало. Одна часть меня желала оказаться там, среди студентов, философов, поэтов. Другая часть своим сомнением тянула вниз. Мне даже казалось, что я стал больше сутулиться от груза этих мыслей. И тогда я решил их оторвать. Собрал свои мелкие пожитки и на рассвете уже ожидал первый автобус в столицу. Я воображал, как мама расплачется, читая моё письмо, как отец угрюмо что-то проворчит, потирая старое, повреждённое ещё на войне колено, но потом всё равно с гордостью поделится моей выходкой с товарищами по цеху. Виды за окном сменялись, а я всё никак не мог поверить. Думал, когда же я струшу и выйду на ближайшей остановке? Но внутри это желание, мучившее последние несколько месяцев, кричало, что нужно ехать дальше, до конца. И тогда я решил, что пока моё сердце бьётся, я буду слушать его. Потому что сердце, которое слушают, лёгкое и горящее, будто раскалённый воздух в цветастом воздушном шаре. В Париже я оказался с ещё сотнями тысяч других студентов. Я не поддался толпам, что стойными рядами направлялись в Сорбонну. Студентов стало явно больше в последние годы, и это вызывало определённые сложности в университетах. Мой же путь продолжался в город Нантер. Но я позволил себе насладиться видами Парижа, и к концу дня у меня приятно гудели ноги, а плечо болело от старого холщового мешка, который я то и дело поправлял. Рассматривая старинную брусчатку латинского квартала, я не думал, что однажды буду спотыкаться об неё, ослеплённый яростью, кровью, стекающей на лоб, и разгорающимся внутри желанием спасти того, кто стал мне дороже будущего.

08.01.1968

С тех пор, как я поступил в Нантер, я многое переосмыслил. Мои ожидания об университете, если честно, совсем не оправдались. Знания, что преподносили нам как нечто инновационное, я мог бы с тем же успехом почерпнуть из книг старой школьной библиотеки. Я ожидал новых мыслей, релевантных объектов изучения, начиная от Вьетнамской войны и заканчивая табуированной сексуальностью и гендерными отношениями. А получил всё ту же идеологизированную статистику, социологию, не имевшую ничего общего с реальным положением вещей, гнусное замалчивание реальных проблем и выживших из ума от старости профессоров. За несколько месяцев учёбы я осознал, что Франция — страна сытой и комфортной несвободы. Здесь создали такие идеальные тепличные условия, что люди, заперевшись в своих белых домиках с белыми заборчиками, не думают о том, куда двигаться дальше. Им словно не оставили выбора. Отвели свою мизерную роль массовки в пьесе, что уже долгие годы докучной сказкой разворачивается на сцене. Признаюсь, порой меня одолевали сомнения и я находил себя на станции с мелочью в руке на билет домой. Но автобус снова уходил без меня. В последний такой порыв, как обычно, шёл к своей комнате кампуса, когда увидел на чужой двери чёрную надпись. «Твоё счастье» Что-то заставило меня задержаться у входа в чужую комнату и долго рассматривать эту надпись. Ещё год назад я был бы счастлив разделить судьбу отца, перестать думать о чём-то большом и значительном. И сейчас мне сложно поверить, что когда-то я смиренно жил по уготованному мне плану. Мой бунт всегда придавал мне сил. Я не видел цели, но шёл от противного: от прежней жизни, где нет места собственным решениям и общему благу. Открывшаяся дверь выдернула меня из размышлений, едва не сломав мне нос. Из комнаты вышел второкурсник, я часто видел его в университетских коридорах. «Отойдёшь?» — спросил он меня, и я уступил ему место. Он держал в руках кисть и продолжил писать на двери, вероятно, не законченную фразу. «Твоё счастье купили, — прочитал я, когда он закончил. — Что это значит?». Он лишь усмехнулся и спросил моё имя. «Приятно познакомиться, Феликс. Меня зовут Хёнджин. А это, — он указал на надпись, — значит, что мы не хотим жить в мире, где за уверенность в том, что не помрёшь с голоду, платят риском помереть со скуки, understand?» Я прекрасно его понимал. И, кажется, впервые действительно встретил того, чей взгляд устремлён туда же, куда и мой. Все местные борцы, которых я встречал, представлялись мне малолетними богатыми лицемерами, которые от скуки решили взять в руки сборник Мао и поиграть в революцию. Митинги на территории кампуса были частым явлением, но бестолковым. Я предпочитал наблюдать. Теперь мне захотелось взять кисть и приложить свою руку к полотну событий. «Укради его!» — написал я ниже и поймал восторженный взгляд Хёнджина. Он забрал из моих рук кисть, убрал длинные волосы назад, случайно мазнув краской лоб, но нисколько этому не смутившись: «Завтра приезжает министр образования, будет митинг. Увидимся там».

09.01.1968

Очередное действие театра развернулось сегодня. Под хмурым зимним небом окружённые разбитыми дорогами и трущобами студенты вышли на митинг по случаю визита министра образования. Он приехал на громкое событие: в кампусе открывают бассейн. Кому нужен этот кусочек оазиса в бедствующей пустыне? Однако я тоже пришёл. Сперва сомневался, конечно, но уверенный взгляд Хёнджина и его «увидимся» не давали мне уснуть до глубокой ночи. Что-то внутри перевернулось. Случайная пара фраз, больше похожая на повседневный разговор, так повлияла на меня, что мне захотелось узнать больше о той группе студентов, что неугомонно ведёт свою борьбу. Вчера мне не показалось: Хёнджин истинный оратор. В том, как он подбирает слова, есть что-то разительное и целеустремлённое. Он — словно искусный манипулятор, который прекрасно знает последующую реакцию на свои слова. В этом я в очередной раз убедился на митинге. «Господин министр, я прочитал вашу белую книгу о молодежи. — Хёнджин выступил из толпы, и я видел, как много ранее скептичных, а ныне торжествующих взглядов было направлено на него. — На трехстах страницах нет ни одного слова о сексуальных проблемах молодых людей». Всюду послышались одобрительные возгласы и посвистывания, пока Хёнджин, весь прямой, словно бетонное основание здания, ожидал ответ от министра, пребывающего в явном замешательстве. «С таким лицом, как у вас, вы наверняка знаете о проблемах такого рода. — Министр стёр испарину со лба, кажется, я даже видел выступившую в негодовании вену на виске. — Я бы не советовал вам плавать в бассейне». «Это ответ, достойный гитлеровской молодежи», — заключил Хёнджин, и его слова подхватили волны негодующих. Я был уверен, что добром для него это не кончится, но нас просто разогнали по комнатам. Никто не хотел разбираться, кто где живёт, поэтому, оказавшись у двери, которую ещё вчера марал кистью, я без лишних слов зашёл внутрь вместе с Хёнджином. Всё быстро утихло, хотя для меня последние полчаса прошли в оглушающей тишине после громких слов. Я был парализован, стоял, как дурак, посреди комнаты и смотрел на ссутулившуюся спину. Передо мной будто сидел другой человек. Не предводитель буйной молодёжи Нантера, не тот, кто гордо смотрел в глаза министру и кто чувствовал себя с ним на равных. Я подошёл к нему и сел на пол. Я видел, как дрожали его руки и как усиленно он старался дышать ровно, чтобы не сорваться на истерику. В этот момент передо мной был такой же юный, как и я, мечтатель, чью мечту держат в золотой клетке комфорта и капитализма. Мой взгляд зацепился за книжку, с которой я часто видел не только Хёнджина, но и других студентов, присутствующих на митинге. «Кто твой любимый режиссёр?» — вдруг спросил я. Наверное, я хотел отвлечь его одним из тех бессмысленных разговоров, которые часто разыгрывают мои одногруппники. «Мао» — Хёнджин звучал как-то бесцветно, другого слова я подобрать не могу. «Тот самый Мао, что снимает кино с миллионами массовки?» — я решил поддержать его сценарий, даже если звучал он наигранно и высокопарно. «Да. — Я вновь увидел эту восторженную улыбку, которой он одарил меня вчера, и в груди разлилось что-то тёплое и красное, как летнее солнце на закате, — миллионы солдат красной гвардии, марширующие в будущее». «С маленькой красной книжкой в руках?» — я спросил, но это было, скорее, утверждение, и он понял меня, когда я вложил книгу в его ладонь, которая больше не тряслась, а крепко сжимала переплёт. Тогда я понял, чего жаждет его сердце, чем он томится в бессонные ночи. Я смотрел в его горящие слезами глаза и видел всё будущее, которому суждено если не сбыться, то перевернуть сознания.

26.01.1968

Хёнджину грозит отчисление. Этого стоило ожидать после того случая с министром. Он буквально нанёс публичное оскорбление политику, что определённо взволновало других, менее смелых студентов. События вокруг его личности развивались стремительно, а он, понимая своё положение, старался не отсвечивать. Когда он узнал, что в его защиту какие-то анархисты собрали демонстрацию, Хёнджин сказал, что силы брошены куда угодно, но не в нужное русло. Затем он открыл свою потрёпанную красную книжку и зачитал: «Главная тактическая задача социалиста — найти способ создать объективные и субъективные условия, в которых массовые революционные действия станут возможными, и которые создадут основания применения силы против буржуа». Он задумался, вновь пробегаясь глазами по этим строчкам, а потом признался, что за всё то время, что он занимается политическим активизмом, он так и не нашёл способа воплотить эти наставления в жизнь. «С тех пор, как личность Сталина раскрыли, я разочаровался в коммунизме, выстроенном на одном человеке», — Хёнджин любил курить прямо в комнате, говорил, что ему так лучше думается. Его мысли тонкой дымной лентой взвивались к потолку, и по коричневой саже легко было понять, где он курил чаще всего. «Кто, по-твоему, строит коммунизм, Феликс?» — почему-то он всегда обращался ко мне, а не к другим смиренным слушателям его размышлений. «Люди, свободные от экономического и социального гнёта». — ответил я, прекрасно зная, что это лишь зазубренное из учебника утопическое определение, поэтому продолжил: «Кто этих людей, в таком случае, освободил?» «Вот именно!» — Хёнджин подскочил в своём кресле так, что чуть не уронил заполненную до предела хрустальную пепельницу. На этом, наши диалоги всегда переходили во внутренние. Мы сидели в тишине, и всем было неловко сидеть, уходить, закуривать, открывать книги. Они сидели в своём смятении, пока я, уверен, что и Хёнджин тоже, развивал мысль. Я думал, что тот, кто «освобождает» людей, становится им новым угнетателем. «Кто кем побеждён, тот тому и раб» — вот неизменная истина человеческой жизни. Каким бы коммунизм ни был, он всегда будет подвержен этой истине, а значит, свободы от социального гнёта не существует априори. Я понимал, почему Хёнджин спросил меня об этом. Бунтующие против его отчисления могли бороться в других местах, но они, зачем-то, выбрали борьбу за культ личности студента, который просто преодолел свои трясущиеся колени и сказал то, что слепой мухой билось в черепушке каждого. В нём все видели освобождение, когда он сам слушал лишь внутренний голос. В такие моменты он меня невероятно вдохновлял. Полагаю, почти это чувствовали остальные, раз были готовы закидать полицейских камнями, лишь бы их лидера оставили при них. Мне это казалось бесполезным. Настоящее народное движение не нуждается в лидере, оно творит хаос и несёт спонтанный и ситуативный характер. Именно такого движения жаждал Хёнджин. Когда я посмотрел на него, я понял, что прав в своих рассуждениях. Мне казалось, что я тону в той бешеной энергии в его глазах, мне хотелось сделать что-то сумасшедшее. Что-то, что нарушит привычный ход вещей. Тогда я взял его за руку, схватил так крепко, словно если его тонкое запястье выскользнет, морок и аффект, охватившие меня, растворятся, как табачный дым от открытой форточки. Я вывел его из комнаты, по пути захватив цепь с его велосипеда, и потащил на улицу, где зимний дождь бьёт по лицу. Если остановиться и притихнуть, можно было бы услышать крики студентов у здания факультета и звуки бьющихся стёкол. Мы побежали туда, и по пути мы всё чаще натыкались на горящие машины, освещающие нам путь. Крики становились громче, где-то совсем близко что-то громыхнуло, скорее всего коктейль Молотова, но мы бежали дальше, почти задыхаясь от нехватки воздуха. Мы остановились у колонн университета, в самом шуме и жаре событий, запыхавшиеся и мокрые от дождя. Холод мне был совсем не страшен, я его не чувствовал, так как внутри горел пожар эмоций. Я с трудом понимал, что происходило, почему это происходило, но точно знал, чего я хочу. «Привяжи меня к колонне» — сказал я, и, должно быть, звучал достаточно убедительно, чтобы Хёнджин тут же взял цепь из моих рук. Что-то в этом моменте было удивительно правильное. Симбиоз нашего сознания дошёл до высшего уровня понимания. Мы понимали, зачем мы это делаем, мы видели в этом метафору нашей несвободы, чувствовали оковы, обернувшиеся жгучими змеями и сдерживающими нас. Это общество спектакля, которое происходит вокруг нас, можно разоблачить и разрушить театрализованными акциями прямого действия. «А теперь поцелуй меня». Я до конца не осознавал происходящее, но всё клокочущее внутри меня вдруг вышло, когда я ощутил касание его губ. Это было касание свободы.