один последний раз

      Целоваться.       Много, мокро, жадно. Это приятно само по себе, а когда чувствуешь, что это удовольствие взаимно — это что-то на невероятном.       Джисону приятно. Больше, чем приятно.       Ему больно.       На первом этаже играет светомузыка, Хенджин кричит и смеется — пьянющий в слюни, — а он тут, в маленькой темной спальне Сынмина, в двух шагах от того, чтобы осквернить кровать своего одногруппника с парнем, которого надо отпустить.       Позже. Не сейчас.       Наверное, это до абсурдного глупо и смешно, потому что Джисон всегда смеялся с подобного в фильмах и книгах, но сейчас ему невесело; ему сладко, возбужденно, жарко, горько, нервно, страшно, влюбленно и обидно.       Обидно, потому что это все так по-дурацки жизненно — терять то, что только приобрел.       Он путается руками в рукавах, путается пальцами в чужих волосах, путается в своих мыслях и чувствах. Ему кажется, что его разорвет — по крайней мере грудную клетку, потому что сердце качает кровь так, будто к насосу подключили мощности стапятипроцентного КПД, — но он закрывает на это глаза, отмахиваясь, жмурясь, как ребенок жмурится перед страшной картинкой клоуна из ужастика.       Потом. Все потом. Пожалуйста, просто потом.       Минхо запыхивается, крадет носом крошки вдохов, когда Джисон отпускает его от себя на нелепые и глупые мгновения, и сам бросается обратно в поцелуй, пробираясь шатающимися шажками ближе к кровати.       Они оба подталкивают друг друга быстрее к тому, что нужно урвать у времени.       Раздеться не получается — оба бросают затею с пуговицами и футболками — просто голодно лезут руками под слои одежды, комкают, мнут, жарко дышат и не могут раскрыть глаза. Бросаются друг на друга, и это можно было бы назвать страстью — Джисон хотел бы назвать это страстью — если бы это не было торопливым, спешным прощанием.       Завтра они уже не увидятся. И послезавтра тоже. И даже через неделю, месяц и — возможно — год.       Возможно, они вообще больше никогда не увидятся.       Потому что у Джисона самолет в Штаты, а у Минхо — в Японию. У Джисона аспирантура в Калифорнийском Институте Искусств, а у Минхо — практика в Токио. У Джисона мечта о большом известном будущем, в то время как у Минхо — ха — тоска по малой родине и слишком патриотичный менталитет.       У Джисона завтра самолет. Все, что он может — это не думать о сбывающейся мечте хотя бы в то время, как другая мечта ускользает из-под его носа.       Пока что его мечта тут, с ним — елозит по покрывалу, мнет его спиной, пока Джисон ломает пальцы о молнию чужой ширинки, дышит ему в ухо, гладит шею и снова налетает шквалом коротких вдохов в губы.       Пока его мечта — та самая, которая только осуществилась и у которой судьба бабочки-однодневки — целует его, остается с ним на маленькие-большие часы, спрятанная в самой дальней комнате выпускной тусовки.       Пусть хотя бы один раз.       Пусть в последний.       Джисон не думает — старается не думать — вообще ни о чем, когда наконец-то побеждает молнию и пробирается под резинку. Отгоняет от себя и тоску, и горечь, и мысли о том, что это неправильно и он бы так не хотел, и что он — блядский дурак, идиот без мозгов и сознания, слабый ублюдок, сдавшийся перед одной неуверенной улыбкой и мыслью «а если больше не смогу», и просто целует, отдает столько, сколько может, сколько отрывается от сердца, и берет больше — наивный, боже, наивный и беспечный — чем сможет унести.       Он не представляет, каких сил ему будет стоить забрать с собой в Штаты поцелуи Минхо. Малейшего понятия не имеет, потому что это сродни тому, что вешать на себя утяжелители по пятьдесят килограммов каждый, но все равно забирает их, копит на своей коже, на губах, на отзвуке дыхания.       Он сучий выблядок, он вор и пиздабол, и он жмурится от этого, потому что это больно — быть таким слабым и мерзким — и упрямо заталкивает себя в поцелуи — мокрые, голодные, отчаянные.       Не думай. Не думай. Не думай.       Пожалуйста.       В первый и последний раз.       В первый — и последний — раз он хочет быть тем, кто заберет Минхо с собой.       В первый и последний.       А потом отпустит.       Это клятва. Джисон обещает.       Он отпустит.       Только один — один единственный раз — он хочет целовать Минхо так, будто все в порядке.       Все в порядке — шепчут ему губы Минхо, руки Минхо, тело Минхо. Все в порядке — говорит что-то в его глазах, и Джисон этому не верит, только скользит губами по его коже, двигаясь и двигая, цепляя их выдохи друг за друга в сантиметрах пространства. Все в порядке — говорят его пальцы, щекочущие поясницу, но Джисон не верит ни единому слову и жесту.       Потому что руки у Минхо дрожат. На нем точно такие же утяжелители.       Ему придется повезти эти поцелуи в Токио.       В аэропорту у них будет перевес.       Но Джисон дает себе обманываться, дает Минхо делать вид, что все в порядке, и они снова целуются, лаская друг друга и притворяясь, что завтра будет таким же, как и всегда. Что они снова столкнутся в коридорах, что снова посмеются с преподавателей и одногруппников, что снова помашут друг другу на прощание и случайно столкнутся через неделю в соседнем магазине. Что будут знать друг друга на дистанции, где они больше, чем знакомые, но меньше, чем «они», потому что Джисону никогда не хватало духа сделать этот шаг, а Минхо — слишком неуверен в том, что чего-то в этой жизни заслуживает.       Чего-то хорошего.       Как отвратно — целовать человека и сдерживаться, чтобы не зарыдать, только потому что ты не успел показать ему, чего он заслуживает.       Нет. Нельзя думать. Не сейчас. Не в этот последний раз.       Пусть сейчас — сегодня, в эти самые минуты — Минхо знает, что он заслуживает всего.       Он заслуживает всего Джисона.       Джисон отдаст ему это. Как подарок, как сувенир. Как картонку из фотобудки на прощание.       Возможно, она будет греть Минхо в Токио. Не то чтобы в Токио холодно, но Джисон знает — Минхо замерзнет.       Он сам говорил.       А его будут греть поцелуи Минхо. Там, на калифорнийском береге, в тридцатиградусной жаре он будет дрожать от холода под тонкой простынкой, комкать в руках подушку, закрывать глаза и вспоминать, что у него что-то было. В его руках это было.       Это было его.       Один раз. И последний.       Пусть это будет его.       Наверное, потом они друг другу напишут. Или даже созвонятся. Возможно, Джисон наберется храбрости, и даже обсудит с ним все, что они друг с другом разделили и что друг от друга оторвали, и — вдруг? — Минхо тоже захочет об этом говорить. Тоже будет по этому скучать.       Может, они будут приезжать друг к другу на каникулах. Джисон будет приезжать к родителям раз в полгода, а потом сбегать с семейного ужина с тетей и двоюродной бабушкой, чтобы гулять с Минхо вдоль реки Хан и рассказывать, каких успехов он добился в Штатах и как опозорился на финальном просмотре, чуть не обоссавшись в штаны от страха.       Минхо будет смеяться, поить его голосом, жестами, взглядом — и Джисон будет воровать и копить его поцелуи, чтобы увезти их с собой в Калифорнию. Греться ими, когда на улице — тридцать пять по Цельсию.       Может. А может и не быть.       Потому что у Джисона — мечта о большом и известном будущем, а у Минхо — корни и мировоззрение. Потому что Джисон знает, что он не предаст свои тетради и заметки, не сможет отказаться от того, что его внутренние кошки ежедневно наскребывали последние десять лет, а Минхо не уступит своему счастью.       Может, они забудут друг друга, когда сообщения в переписке сведутся к рутинному «как ты?» раз в пару месяцев.       Все может быть.       Но пока что — сейчас, в доме Сынмина, на его кровати, во время прощальной студенческой вечеринки и акта вступления во взрослую бурлящую жизнь — у них все общее.       Время. Обида. Любовь.       Пусть это может быть в последний раз.       Джисон возьмет с собой это прощание.