Скоро начнётся апрель

      …Бывают же такие дни, когда все идет наперекосяк, и создаётся ощущение, будто сам Бог против тебя встал. Вот и у Федора Достоевского выдался такой день — по крайней мере, по его мнению. Мнение остальных же его не особо интересовало.       Настроение испортилось с самого начала дня, но это были мелочи по сравнению с тем, что сообщили в театральной студии, которую Достоевский посещал уже который год и не мог уйти из-за родителей и некоторого чувства долга, что «ты должен доходить, ты же столько занимаешься».       Еще несколько месяцев назад было объявлено, что в этом году они будут ставить Шекспира, и были даны (читайте: кинуты на стол перед школьниками) сценарии — «Буря», «Сон в летнюю ночь», «Укрощение строптивой». А сегодня, как выяснилось, распределяли роли.       — Хм… — протянула преподавательница, Наталья Вячеславовна, осматривая труппу. Парней было больше, чем девушек, а это значило, что где-то появится гейская пара. Школьники это прекрасно понимали и потому уже жалели, что пришли сюда и вообще появились на свет.       — Эй, Чу-уя, — протянул Дазай, склоняясь к рыжему, — ты определённо будешь играть принцесску.       — Пошел нахуй, — огрызнулся Накахара.       — Кхм-кхм, — привлекла к себе внимание преподавательница. — Так, сейчас я буду раздавать вам роли.       Порывшись в каких-то бумажках, Наталья Вячеславовна достала сценарий, вверху которого было крупными буквами написано: «БУРЯ».       Федор во всей этой заварухе не участвовал — разве что его попробовали определить на роль Просперо в этой самой «Буре», но Достоевский тут же был отправлен обратно в зрительный зал, потому что он и Чуя, которого поставили играть Ариэля, до сих пор не научились смотреть друг другу в глаза и при этом держать каменное лицо — они срывались еще на первых строчках и начинали безостановочно смеяться.       — А теперь «Сон в летнюю ночь», — Наталья Вячеславовна посадила тех, кого она определила как актеров «Бури», на стулья и приступила к подбору каста для второго спектакля. — Угу… Угу… Итак, значит, ко мне сейчас идут… Осаму и Сигма!       Где-то на фоне Чуя напевал «ромашки-веснушки, мы лучшие подружки», пока преподавательница разъясняла Дазаю и Сигме суть их ролей — так как девушек чудесным образом не оказалось, на парней возложено бремя играть женские роли. Если говорить конкретно про Дазая и Сигму — им достались роли Елены и Гермии.       — Ты вся такая… ой, то есть, весь такой счастливый, тебе только что в любви признались, идешь и замечаешь своего друга, — объясняла Наталья Вячеславовна Сигме, а потом повернулась к Дазаю: — А ты выходишь обиженный на весь свет, потому что у тебя невзаимная любовь и все такое… Итак, смотри, — снова обращаясь к Сигме, — ты подбегаешь сзади, пока он стоит на авансцене, и закрываешь ему глаза руками. И дальше слова… А ты, — теперь к Дазаю, — тогда поворачиваешься и будто бы резко нападаешь на него…       Федор все это не слушал. Его роли пока нет, значит, можно расслабиться.       — Слушайте, а может, заменим имена? Потому что мне как-то неудобно быть Еленой… — внезапно заявил Дазай, подходя к краю сцены. — Это все же женское имя.       Из зала раздался крик Чуи «Именно на женщину ты и похож: такой же тупой и истеричный», за что Накахара получил пинок в спинку кресла и жвачку в волосы от Дазая (позже Чуя отрезал склеившиеся пряди, проклиная Осаму и весь его род).       — Хм… Действительно. — согласилась Наталья Вячеславовна. — Оставлю вам ваши настоящие имена. Сейчас в сценариях зачеркну и напишу… Так, далее! Эльфы!       — Возьмите Чую! Он как раз маленький, как эльф! — прокричал Дазай, спрыгивая со сцены (за это он огреб от преподавательницы) и отправляясь в зрительный зал.       Накахара дал подзатыльник Дазаю, который так некстати проходил мимо.       — Давай, Чуя, иди. Ты будешь играть Роберта. — Рыжий уже мельком видел сценарий и знал, что ему, в таком случае, придется играть роль некоего горе-сводника. Что ж, Чуя мог заявить, эта роль категорически ему не подходит. — А то ли Горошка, то ли Паутинку, будет играть… м… Рампо, иди сюда.       Эдогава отвлекся от поедания своих стратегических запасов в лице чипсов и сначала даже ничего не понял, но был отправлен на сцену, подталкиваемый со спины Эдгаром Алланом По.       — Да… Вот, смотрите, вы выбегаете на сцену… — Преподавательница отвернулась к Рампо и Чуе.       Достоевский какое-то время наблюдал за всеми, а потом его отвлек Николай Гоголь с очередным экстраординарным предложением…       — Итак, ты уходишь, а потом выбегают Елена, ой, то есть, Осаму и Деметрий… Кстати, где Деметрий? — Наталья Вячеславовна обернулась и пробежалась глазами по зрительному залу, рассматривая тех, кому еще не отдали роль — те, кому отдали, тусовались преимущественно за кулисами, — и тут ее цепкий взгляд приметил начинающего засыпать Федора. — Достоевский!       — А?.. — Фёдор резко подскочил на своем сиденье и выпрямился.       — Иди сюда! Ты будешь Деметрием.       Достоевский еле заметно вздохнул и поднялся на сцену.       — Так, значит, смотри. Ты и Елена… то есть, Осаму, начинаете выбегать на сцену, когда Оберон заканчивает говорить… Примерно на словах «…пока не отдаст мне своего пажа» вы должны уже быть почти на сцене. Давайте…       Все это время Федор рассматривал Дазая, рядом с которым ему придется провести вдвойне больше времени за весь год, чем обычно. Не то чтобы он его ненавидел, скорее, у них просто не очень складывались отношения.       На словах Гоголя, который, к слову, и был Обероном, «пока не отдаст мне своего пажа», Достоевский с Дазаем выбежали на сцену. Точнее, как сказать выбежали — Федор буквально вытащил за собой Осаму, который снова на что-то отвлекся.       — Если ты и на спектакле будешь отвлекаться, мы все провалим! — шепнул Дазаю Федор перед тем, как отпустить его руку.       — И… Э… — Достоевский в глаза не видел сценарий и понятия не имел, что говорить. Да и что говорить, на этой вроде как репетиции всем подсказывала Наталья Вячеславовна — логично, никто не знал своих слов, потому что все получили свои роли только сегодня.       …После прогона сцен подуставших школьников отпустили, на прощание вручив каждому по сценарию.       Федор шел домой и по дороге читал свои слова. Боже, как же типично… Хотя совместная сцена Лисандра и Гермии, теперь уже Сигмы, еще хуже.       — Привет! — позади Достоевского появился Дазай. Его листы со словами были уже помяты — видимо, он уже успел использовать их в качестве оружия (скорее всего, против Чуи Накахары). — Что делаешь?       Осаму заглянул в бумаги Федора.       — Слова читаю, как видишь. А ты, кажется, использовал их не по назначению, — Достоевский посмотрел на листы в руке Дазая.       — Все верно, — кивнул Дазай. — М… А давай ты ко мне придёшь и мы вместе прогоним наши сцены?       — Когда? Сейчас?       — Да не-е, потом как-нибудь. — Дазай пружинистым шагом пошёл дальше. — Ну ладно, пока!       — Угу, пока.

***

      …Федор сидел за кулисами, нервно сжимая подол своей рубашки. Он говорил, что вообще не волнуется, и весь день все так и было. Но как только Достоевский оказался за кулисами и мельком увидел полный зал людей, внезапно пришло волнение. К тому же, Дазай — тот еще партнер, с ним что угодно пойдет не по плану. Хорошо, что сцена Федора не в самом начале спектакля и не он его открывает.       Поначалу все было очень даже хорошо, Сигма, Дазай, Гоголь, Чуя, Рампо и остальные отлично отыграли свои сцены, и вот — Николай остался один на сцене, а это значило, что через какие-то секунды Федор предстанет перед залом по всей его красе и вместе с Дазаем, который в данный момент увлеченно разглядывал веревку, незнамо что делающую за кулисами.       — И не сниму заклятье с ее глаз, а есть другой цветок для этой цели… — заговорил Гоголь. Федор тут же схватил Дазая за руку и с шипением потащил к выходу.       «Пока не даст мне своего пажа», — закончил Николай, и тут же Достоевский с Дазаем показались из-за кулис, а Гоголь убежал в противоположную сторону.       Все было хорошо, но тут Дазай запнулся.       — Я скроюсь в чаще, тебя оставив хищному зверью! — Федор повернулся, чтобы убежать, и, по плану, сейчас Дазай должен был схватить его за руку со словами «Свирепый зверь, и тот тебя добрее». Что и произошло, только Дазай молчал.       Повисла напряжённая тишина, а в голове у Федора было только одно слово: «Блять». У Дазая, видимо, тоже, и вообще у всего актерского состава.       Так они и стояли бы, позорясь, но, на счастье, в памяти у Осаму что-то всплыло.       — М… Свирепый зверь — и тот тебя добрее!.. — прокричал Дазай, строя из себя что-то между истеричкой и обиженным ребёнком. — Что ж, убегай! Пусть будет все наоборот, пусть Аполлон от Дафны убегает!       — Молчи! Пусти меня! — Достоевский вырвался из хватки Дазая и широким шагом ушел за кулисы.       Осаму драматично остановился посередине сцены, повернулся к зрителю и, театрально приложив руку к сердцу, проговорил:       — Иду за ним, — он всплеснул рукой в сторону, — мне сладки и легки и боль, и гибель от его руки!       И ушёл.       За кулисами на Дазая набросился Федор, безмолвно матеря его на чем свет стоит.       — Ты… Из-за тебя… — практически беззвучно шептал Достоевский, чтобы его не было слышно в зрительном зале. — Ладно, готовься, у нас скоро снова сцена.       …И вот, финальная сцена. Разговор Деметрия и Елены, ой, то есть, Осаму.       — Зачем ты к любящему так строг? — Дазай крутился вокруг Федора. — Коришь меня, как лютого врага!       — Не говорю ли без обиняков, — Достоевский повернулся к Дазаю, уворачиваясь от объятий, — что не люблю, что не могу терпеть?!       Тут Дазай подобрался к Федору слишком близко и притянул к себе за галстук.       — От этого люблю тебя лишь крепче, — сказал Дазай и внезапно, не по сценарию, затянул Федора в поцелуй.       Опешивший Достоевский пошатнулся, а зал разразился овациями. Они простояли так несколько секунд, а потом Фёдор пришел в себя и оттолкнул Дазая, разворачиваясь и с эффектным взмахом плаща уходя за кулисы. Осаму посмотрел ему вслед, влюблённо вздохнул и ушел в противоположные кулисы. Занавес.       В закулисье Достоевский поймал Дазая и затащил в гримерку.       — Это что было?! — Федор старался говорить тише, чтобы их не услышали.       — Ты о чем? — невинно похлопал глазами Дазай.       — Не строй из себя дурака! Ты прекрасно знаешь, о чем я! Какого хера ты меня целовал?!       — А что, еще хочешь? — Осаму приблизился к лицу Федора.       — Чт… — Достоевский не договорил — Дазай поцеловал его. Чувственно, нежно, не так, как на сцене.       Губы у Дазая мягкие. И целуется он хорошо. Интересно, когда и с кем он научился?.. Стоп, одёрнул себя Федор, его не должно это волновать…       Они целовались, и Достоевский поймал себя на мысли, что ему… нравится. Нравится сидеть в гримерке с Дазаем, пока идет спектакль, и целоваться с ним.       Наконец Федор отстранился, держа Дазая за плечи на расстоянии вытянутой руки от себя.       — А теперь… объясни мне, что все это значит.       — Ну ты же умный, Федь, сам подумай, — Дазай увиливал от ответа как мог.       — Я-то уже подумал. Теперь хочу проверить, верны ли мои догадки.       Дазай уже раскрыл рот, набрался смелости, но их прервал Гоголь, который распахнул дверь в гримёрку.       — Пойдёмте, господа, у нас скоро поклон, — сообщил Николай и пошел обратно, не удосужившись закрыть за собой дверь.       — Потом поговорим, — бросил Достоевский и вышел. Дазай пару секунд постоял, глядя ему вслед, а потом пошел за ним.