в этом мире только ты и я

       чан запыхался, щеки красные, видно бежал – опаздывал, как обычно. но минхо не злился, а терпеливо ждал его. впрочем, он не так уж и опоздал, всего минут на десять, не больше. а в руке букет белых ромашек. да таких красивых, что минхо даже забывает, каким словом хотел подколоть старшего, не со зла, конечно. из вредности.  — извини… — чан успел отдышаться, выпрямленная чёлка падала на глаза, закрывая собой провинившийся щенячий взгляд, — причину опоздания я, к сожалению, по пути не придумал, но… — он делает акцент на этом своем “но” и губы тянет в улыбке до очаровательно крошечных впадинок на щеках: неправильный прикус, возразил бы чан, отмахиваясь от комплимента. минхо бы в ответ уставился на него, как на последнего придурка, и полез бы целоваться, ухватившись за чужое запястье руки, которой чан и отмахивался всегда, чтобы доказать обратное.  для минхо эти ямочки были двумя хранилищами его любви, умиления и поцелуев. минхо уверен, если бы все это плескалось и было мокрым, то ямочки его возлюбленного наполнились ими до краев и никогда не лишились этой рябящей на солнце смеси из чувств, которые минхо испытывал при виде улыбки напротив. даже сейчас.   — котенок, это тебе. — он аккуратно протягивает ему букет белых цветов с блеклой зеленой серединкой, который минхо с такой же осторожностью принимает обеими руками.  минхо долго рассматривает цветы, будто старается посчитать сколько же лепестков в сумме у всего букета, хотя сам постоянно твердит, что не любит, когда ему их дарят. а сейчас, вопреки своим словам, блестящими глазами-пуговичками, которые в свете солнечных лучей мерцали двумя вселенными с миллиардами звезд, галактик и квазаров, раз за разом поглощающих все внимание чана, особенно в такие моменты тихого счастья, разглядывал каждое белое пятнышко в букете. — не ромашки. — наконец-то выдает он, и чан уже готов принести миллион извинений за ошибку, которую совершил, только не успевает: губы минхо оказываются куда быстрее.  младший целует неожиданно, коротко, но изо всех сил старается вот так отблагодарить и успокоить вечно сомневающегося и волнующегося чана. чужие плечи от поцелуя в момент заметно расслабляются, а минхо спешит и словами отблагодарить его за подобный жест проявления своей заботы и любви.  — они очень красивые, хен, спасибо, правда. — улыбка минхо действует лучше любых успокоительных, но расслабляться рано, ведь младший полон сюрпризов и не стесняется каждый раз ломать эти хрупкие минуты романтики в их жизни своими шутками, — правда оделся ты, конечно… — он прижимает букет ближе к сердцу, что было готово вырваться наружу из грудной клетки и, запачкав белую рубаху минхо багровыми пятнами крови, оказаться в руках чана, и хихикает, наблюдая за изменившимся выражением лица напротив, — тебе очень идёт.  минхо не врёт. голубой костюм и белая майка казались нелепыми, если бы их надел кто-то другой, но на чане эта смесь тканей смотрелась горячо… и даже (не)много сексуально. а ткань от каждого движения чана слегка натягивалась, особенно в районе груди, отчего минхо засматривался на то, как мышцы своей жизнью живут, только виду не подавал. мастерски научился скрывать это, но от чана это никогда не укрывалось. волосы выпрямлены, уложены, не то, что у минхо. — тебе правда нравится? — чан спрашивает тихо, чуть застенчиво: минхо, конечно, и не таким взглядом его одаривал, только сейчас смотрел по-особенному нежно, — я хотел произвести впечатление, всё-таки наше пятое свидание, вот я и… минхо перекладывает букет в левую руку, а правой мягко берется за руку чана, чтобы тот отвлекся от скороговорок, которые тараторил, кажется, всякий раз, когда волновался. и почему-то волнение это припадало на первые часы их свиданий, которых было достаточное количество, чтобы минхо мог понять, как же он на самом деле очарователен в такие моменты. — мне правда нравится, расслабься, — он шагает вперед, тянет за собой и бана в небольшую прогулку по скверу, в котором они встречались, — ты бы выглядел потрясающе, даже если бы решил обуть сандали на носки, веришь?  чан смеется глухо, откашливается в кулак и старается взять себя в руки.   — верю. — чан смелее переплетает пальцы с чужими, а вторую руку в карман брюк прячет. — мы же зайдём ко мне? цветы бы в вазу поставить, чтобы не умерли, тут недалеко.  чан, который ещё ни разу не был у минхо в гостях, даже не знал, что он живёт рядом именно с этим местом, кивает согласно и позволяет минхо себя вести в сторону небольших многоквартирных домов на другой стороне улицы. минхо долго возится с цветами, подрезает каждый и в вазу ставит аккуратно, пока чан внимательно и покорно наблюдает за этим ритуалом и удерживает себя от излишних поцелуев и касания, ведь сосредоточены на чем-то минхо — минхо за которым хочется вечность наблюдать. это одна из вещей, на которые чан готов смотреть вечность и даже чуточку больше. он спрашивает, что это за цветы такие, на что чан отвечает какими-то заумными словами, ещё и на другом языке повторяет, чтобы минхо в очередной раз восхитился чужими познаниями в тонкостях флоры, ведь сам он был далёк от наук о природе – хореограф младшей группы. но в этом была своя прелесть, о которой чан не молчал – тело минхо, которое смотрелось невероятно эстетично, прекрасно, да и к тому же правильно особенно в руках чана, что не стеснялся мять упругие мышцы бедер и каждый раз шутить о том, что если бы минхо попытался его ими задушить, то это была бы для него самая лучшая смерть. они ещё долго гуляют по небольшому городку, успевают на сеанс какой-то драмы и бессовестно целуются в кинозале, заняв самые дальние места. руки чана смело исследуют чужое тело, как в первый раз. и от того, чтобы пересесть на чужие колени, минхо останавливает титры фильма и загорающиеся лампы в зале.  прогулка завершается домашним ужином. чан снова нахваливает стряпню минхо, который ушами краснеет а ртом продолжает повторять: “умолкни и ешь”. младший как обычно подкладывает в чужую тарелку всего, да побольше, потому что не знает когда они встретятся в следующий раз, а работа у чана такая же противная (конечно, не в прямом смысле, просто график неудобный) как и его привычка забывать поесть во время неё. минхо всерьез начинает задумывается о том, чтобы съехаться.  ведь безумно желает, чтобы каждый вечер был похож на этот: когда чужие теплые руки крепко держали его в объятиях, гладили, словно кота, а губы без остановки целовали его собственные, пока узловатые пальцы вдоль поясницы незаметно спускались к ягодицам…