Первородный грех

      Далекий гул ветра разрезал тишину, холодом пробираясь под кожу, доходя до костей и чувствуя, как приближающийся конец стремительно сокращал расстояние между нами. Он всеми силами кричал мне бежать, теряя все силы и дух бесстрашного человека, коим столько лет я себя называл. Моя истинная глупость всегда заключалась лишь в одном – попытки отрицать собственные страхи, сидящие в глухих недрах подземелья, с переплетенными как змеи проходами. И сейчас я чувствовал, как моя собственная гордость рушится под натиском ударов по деревянной двери, ведущей в место, годами не посещаемое никем. Заперев однажды двери, любой малейший солнечный отблеск покинул стены места, построенные для… А для чего мой дедушка их построил? Мне всегда говорили, что они были на случай войны – якобы там хранятся множественные запасы продовольствия, и, если вдруг на наше поместье нападут, мы спрячемся туда, и в хитросплетениях десятков коридоров врагов покинут любые остатки разума. Мысли смешаются в единый ком, одинаковые стены поселят в сердце мысль «А не поворачивал ли я сюда ранее?» и любой, кто посмеет явиться, будет заживо похоронен в склепе безумия, чьи повороты знала лишь моя семья.       Только вот всю свою жизнь мне строго-настрого запрещали даже пытаться туда сунуть любопытный детский нос. И даже так каждая ночь сопровождала меня не только гробовым безмолвием, но и неясной тягой окунуться в темноту проходов поместья, прошмыгнуть под лестницу первого этажа, преждевременно украв ключ из кабинета дедушки, и услышать заветное клацанье открывающегося замка, открывающего мне проход в темные дебри такой запретной, но желанной загадки. Она хранила в себе слишком много, чтобы остаться незамеченной детским умом, погруженным во всевозможные тайны мироздания.       Время от времени я оставался один. Без учета дворецких и горничных, разумеется. Но совесть, выращенная годами, не пропускала заглянуть даже глазком в кабинет, где дедушка запирался порой на долгие часы. За закрытыми дверьми слышались ругательства, как что-то падало, изредка разбивалось и, темными ночами, будто хлюпало. Но голова списывала всё на бредни сонного разума, погруженного на половину в мир сновидений и кошмаров.       Раз в несколько месяцев он мог спуститься туда, куда душа шестнадцатилетнего меня рвалась неустанно, и нередко доводилось замечать встревоженные взгляды матери с отцом после разговоров, прекращенных аккурат в тот момент, когда моя персона оказывалась в пределах видимости. Семья говорила «поменять запасы и посмотреть, всё ли в порядке», и пускай немаленький я стал задаваться множественными вопросами, никогда не осмеливался произнести мысли вслух. Что-то внутри останавливало, говоря о неправильности такого интереса. Как чувство перед смертельно опасной дуэлью, где пуля пронзит твое сердце – такое же тягучее, пугающее и настолько эфемерное, что ты долго будешь говорить себе «просто переволновался». Это было что-то, чего моё сердце не желало узнавать, но человеческая натура всегда слишком падка на любопытство и безрассудства, даже когда душа всеми возможными нитями утягивало назад, в мягкую подушку безопасности.       И вот, спустя так много лет, когда поместье давно пустовало, потеряв свой истинно прекрасный вид, ощущение мерзкого страха облепило руки и ноги. В каких-то комнатах потолок провалился, упав огромными кусками на место моей некогда любимой постели. Сколько она уже здесь лежала? Несколько дней, месяцев, лет? Дом терял любые воспоминания былого величия столь давней родословной, тянувшейся из далеких веков. Сколько претерпевали эти стены – одному лишь небу известно, чье наличие было единственным напоминанием о некой стабильности жизни в этом месте, окруженном бесчисленными соснами, устремившимися ввысь.       Что-то, отдаленно напоминающее стул, стало для меня удобным местом отсидеться, находясь в ожидании чего-то, что совсем скоро настигнет меня. Вдалеке, за протянувшимися анфиладами с отломавшимися дверьми, звучали неясные звуки топота. Неясные шаги, будто в теле существа лишь с магической помощью всё еще теплилась жизнь, отзвуком отскакивали от стен, проносились меж щелями и добирались до кончика моего слуха, коему уже казалось, как благоговейный шепот леса играл по стрункам натянутой души.       Оно годами мучалось в стенах подземелий, прикованное к камню металлической цепью, испачканной кровью с ладоней, чьи содранные ошметки плоти валялись повсюду. Раны кровоточили, с них сдирали по десятку раз маленькие корочки заживающих ран, размазывая по полу тонкие полоски багровых художеств. И мой дед годами кормил существо, желающее убить каждого, кого видело на своём пути.       Желание мести гуляло по коридорам, освещенное лунными лучами, отбрасывающего тень того, кто шагал ко мне. Хотя нет, даже не шагал, он полз. Полумрак не позволял различить четкие черты лица, если таковое у него имелось. Лишь человекоподобная фигура, ползущая по плиткам, засыпанным листьями и многолетней пылью, виднелась где-то очень далеко. Хотя даже человеческое подобие в нем улавливалось лишь при попытке различить черную тьму коридоров и хоть что-то, являющееся у него головой.       Я сидел неподвижно, слышал, как шарканье много лет гниющей плоти приближалось. Хрип и стоны, попытки уцепиться за щелины в полу, хлюпанье от бьющихся об пол ладоней, оставляющих за собой багровые отметины. Оно видело меня, ползло ко мне и гневно горланило, будто высказывая всю боль, накопленную за года в темнице смерти и вони. После ухода моей семьи в начале второй мировой из поместья, все забыли о младенце безумия, оставленном на долгие месяца в запертом склепе с сотнями душ, умерщвленных ради бесчеловечных экспериментов.       Лишь после смерти дедушки с отцом, покинувших семью из-за настигших их оспы, ставшей возмездием за грехи, мне довелось познакомиться с тем, что так усердно скрывала моя родословная долгие десятилетия. Прикрываясь маской великих ученых, изучающих феномен человеческого бессмертия на животных, день за днем невинные жизни были погублены навечно.       Я долго жил с чувством вины за совершенные ужасы, и пускай мне не довелось стать помощником в опытах, год за годом, под моими же ногами, женщины, мужчины, дети и старики умоляли дедушку закончить невыносимые мучения. Осознание вселяло в мое сердце чувство вселенского кошмара с пониманием – однажды мне доведется ответить за деяния, построенные на крови невинных людей, чью смерть я так слепо не замечал.       Сотни людей умерло, и лишь тридцати девяти из них довелось прожить, пускай и мучительную, но долгую жизнь в сравнение с былыми жителями каменных стен. Лишь тридцати девяти довелось иметь слово в документе «удовлетворителен», и лишь одному, с номером сорок, «годен».       Сороковой номер вдыхал легкими воздух, громко вздыхая и выдыхая, отхаркиваясь сгустками крови. Ему было больно. Больно передвигаться, дышать, пережевывать принесенные консервы и опорожняться. Всё его существование являло миру олицетворение слова «мучение». Неужели именно это мой отец с дедом считали за вознаграждение многолетних опытов? Не имеющее право на смерть; чувствующее, как все внутренности съёживаются в больные узлы, а сердце слышится в ушах; подобие глаз, с отсутствующими привычными людям веками, не имеющее сил сомкнуться и от того вечно пересыхающие; и огромные наросты на спине, отдаленно напоминающее человеческий горб, но таковым не являющееся.              Оно жило, хрипело, тянуло за собой свисающие с ног куски оттянутой кожи, зашитые наспех неумелым швом начинающего хирурга. Раны гнили, рубцы не проходили, кусочки засохшей сукровицы, падающей на ходу.       Чувство приближающегося безумия окутало плечи, болезненно стягивая в тески глотку, перекрывая пути кислороду. Я понимал, что могу уйти, преспокойно оставив Сороковой Номер на произвол судьбы петлять меж стенами полуразрушенного поместья, моля небеса – если это существо вообще понимало что-то, кроме желания убить — о том, чтобы его нашли какие-нибудь люди и раскромсали в кучу мяса, если это поможет наконец упокоиться отчаянному монстру.       Была ли у этого чудища собственная душа, желающая освободиться? Или это являлась лишь живая оболочка десятков душ, наполненных животным ужасом от боли и перенесенных страданий?       Меня не отпускал этот вопрос, когда расстояние, между нами, стремительно сокращалось, и в полумраке получилось различить черты лицеподобного отростка: отсутствующая шея не позволяла смотреть по сторонам; отросшее предплечье вытекало в ладонь со сросшимися пальцами, больше напоминая щупальца с иссохшими присосками; ноги волочились где-то позади и не были видны. Мозг пытался подметить малейшие частицы человеческой природы в сороковом номере, но кроме отдаленно напоминающего гуманоидного тела в нем ничего знакомым не казалось.       Сжимая руки в кулаки, прорезая ногтями кожу на внутренней стороне ладоней, хотелось закричать, но будто во сне, из открытых уст донесся лишь ели различимый хрип. Звезды в окнах засверкали пред глазами, застилая взор с каждым пройденным шагом грешного существа, не заслуживающего всех страданий, прошедших за года жизни. Подобно Иисусу, оно несло в себя бремя человеческих пороков, и суждено тому было все года, предначертанные для существования Земли, скитаться по холодным лесным массивам, страдать и никогда не увидеть солнечного света; лишь затянутое серыми тучами небо, окропляющего каплями деревья.       Я чувствую это. Пред глазами метают черные точки, словно потухшие звезды на карте небосвода. Боли нет, лишь ощущение, как раз за разом конечности покидают тело; оно сползает со стула, пачкая кровоточащими ранами когда-то дорогой бархат, на чьем красном фоне виднелось лишь как небольшие скопления, где до этого покоилось чья-то рука.              Наконец-то первородный грех, созданный моей семьей, получил возмездие и успокоил душу.