Heart Strings

Октябрь 1982 года. Токио, бар «Люпин». Небольшая толпа собирается в баре в отделке из кленового дерева. Свет приглушен, и в воздухе витает дымка сигаретного дыма. В этой красочной дыре, куда приходят мечтать одинокие души, царит богатая мускусная атмосфера. Сцена чуть выше толпы заполнена инструментами, пока пустая, но похожая на пузырь скрытых чудес. Бар наполнен звуками звона стекла, тихим смехом и хриплыми голосами, а также запахом сигарет, виски и дерева. Приглушенный свет теплый и осенний. Когда Чуя заходит в это место, он думает, что эта ночь будет ре минор. Его растрепанные рыжие волосы небрежно собраны в низкий пучок и спрятаны под шляпу; на нем большая рок-н-ролльная рубашка, заправленная в узкие кожаные штаны. На большинстве его пальцев кольца, чокер на шее, куртка на спине, а затемненные солнцезащитные очки скрывают голубые глаза и веснушки. Он сексуален, но его трудно узнать издалека. Это то, к чему он всегда стремится. Он молча лавирует между курильщиками и пьющими, вдыхая опьяняющий аромат «Люпина», словно впрыскивая его себе в кровь, — затем садится на одинокий столик у стены, но ближайший к нему с левой стороны сцены. Там он роется в карманах, достает сигарету, закуривает ее и делает долгую затяжку. — Кого-то ждешь, красавчик? – Зажав сигарету в губах, Чуя оборачивается. Его круглые очки немного съезжают на нос, обнажая искры голубых радужных оболочек, которые пристально смотрят на мужчину средних лет перед ним. У него каштановые растрепанные волосы, опущенные серые глаза и добрая улыбка. Он выглядит так, будто только что сошёл с винтажной обложки блюзовой виниловой пластинки. — Да, – наконец говорит Чуя с ухмылкой. – Извини. — О, все хорошо. Счастливчик или… счастливица? — Парень. Мужчина кивает, понимающе и почти интимно. Его улыбка кажется немного меланхоличной. — Тогда я надеюсь, что вам обоим понравится шоу. — Конечно. Спасибо и доброй ночи. Чуя смотрит, как он уходит и снова сливается с толпой, исчезая в тумане дымного воздуха. Бар Люпин — тайное, скрытое место, полное разбитых мечтаний и разбитых душ, которые находят там милость, которую общество им не дает. Большинство из них странные, и большинство из них боятся этого. Здесь они могут любить, мечтать и заниматься сексом – здесь они могут забыться, и именно это делает этот бар безопасным местом. Официант, которого Чуя хорошо знает, приносит ему бокал красного вина, и Чуя кивает ему, тихо шепча спасибо, а движения рядом с ним указывают на то, что музыканты наконец-то здесь и занимают свои места на сцене. Официант слегка наклоняется и говорит ему на ухо: — Никаких проблем? — Ты о том человеке, который только что был здесь? Нет, не волнуйся об этом, Тачи. Упомянутый Тачи – Тачихара Мичизо, с колючими ржаво-рыжими волосами, янтарными глазами и другом-помощником в углу – кивает и уходит, по пути подавая знак джаз-бэнду. Хороший парень, Тачи. Иногда он играет на барабанах. Чуя возился с ним, когда ему было пятнадцать или около того, когда жизнь все еще была связана со школой, летними настроениями и беспорядочными мечтами. Сейчас им по двадцать три, Тачи пашет на трех подработках, а Чуя пробился в музыкальный мир и каким-то образом стал рок-звездой. Опьяняющая слава для пьяного подростка, поэтому он сбегает, когда может. Бар «Люпин» — это место, где работает Тачи, но там же он и встретил его. Там, на сцене. Ёсано за барабанами, у Ранпо — саксофон, у Куникиды — пианино, а перед микрофоном, держа гитару, словно любовницу, Дазай дьявольски облизывает губы. Он чертовски крутой парень, Дазай. Любитель джаза, джазовый певец, джазовый исполнитель; темные пушистые кудри, сияющие коричневыми и золотыми пятнами; темные ленивые глаза блестели оттенками охры и ореха. Дазай пахнет цитрусовыми, хаосом и меланхолией. Он плохой выбор, который ты хочешь совершить. — Bonsoir, Люпин, – говорит он по-французски, его голос шепотом скользит по коже, словно бархат. В маленьком баре раздаются аплодисменты. – Приятно видеть вас всех здесь сегодня вечером. Надеюсь, вы в порядке и готовы к хорошему джазу. Весь бар снова аплодирует, люди поднимают свои напитки и широко ухмыляются, подвыпившие и обкуренные, окутанные теплой, туманной атмосферой. Чуя пьет вино, не отрывая глаз от Дазая. Он наблюдает, как его слишком большая рубашка оголяет шею и ключицы, обмотанные бинтами, как его короткие рукава обнажают руки в том же состоянии, как его брюки с высокой посадкой держат тонкую талию и ниспадают на длинные ноги. Он носит старые ботинки Docs Martens – забавно, что эта обувь становятся настолько популярной в квир-сообществе – и Чуя помнит, как увидел их в первый раз, когда они встретились, четыре года назад, когда он только начинал как профессиональный певец. — Я хотел бы представить вам нашу новую песню. — Ты имеешь в виду свою новую песню? – Ёсано игриво хихикает позади него. – Ребята, он пишет почти все наши песни. По крайней мере, тексты, ведь музыка меняется каждый раз, когда мы выступаем… — В этом хаотичная красота джаза, – отвечает Дазай с нахальной ухмылкой – раздражающе очаровательной. — Вот почему это наша песня, Акико. Но эй… Ребята, вы хотите это услышать? Она называется Blue Sky Dream. И кто ему откажет? Люди приходят сюда, чтобы забыться, а голос и группа Дазая — лучший наркотик для этого. Естественно, все дружно аплодируют, а Дазай играет на гитаре с кривой ухмылкой. Он начинает импровизировать: длинные пальцы скользят по грифу гитары, умело перескакивая с одного аккорда на другой. В другой руке он бережно держит тот же старый бежевый медиатор – он был таким же четыре года назад несмотря на то, что у него их десятки. Затем к нему начинают присоединяться другие музыканты, сливаясь с его мелодией так же легко, как дыхание: ноты раскатываются в воздухе, насыщенные и гипнотизирующие, и вдруг ни одна душа не осмеливается говорить. Уши буквально открыты, глаза прикованы к сцене. Некоторые время от времени отпивают из своих бокалов, но никто не упускает момент, когда Дазай подходит ближе к микрофону и касается его губами — с того места, где он находится, Чуя видит все это слишком близко, и это почти похоже на интимный поцелуй.То, что никому из них нельзя позволить увидеть. Он такой, Дазай. Он показывает вам проблески знойной близости через музыку, и тогда вы жаждете этого. «Мои мечты окрашены синим… Голубой небесно-голубой, такой синий. Тот, который ты любишь и влюбляешься Любовь моя, клянусь, я не знал…» Ранпо мощно дует в свой саксофон, запрокидывая голову назад, а ноты звучат как хаотично, так и гармонично – каким-то образом. В баре раздаются аплодисменты, и Ранпо крутится со своим инструментом, еще раз демонстрируя свой безумный талант, мягко и незаметно в сопровождении своих товарищей по группе. Заколка-бабочка Ёсано блестит в тусклом свете, а Куникида выглядит более расслабленным, чем обычно, галстук ослаблен, а пальцы плавно сжимают клавиши. Кажется, они танцуют над роялем. Дазай снова наклоняется к микрофону и глубоко вдыхает: все на полной громкости слышат его глубокое, горячее дыхание, а Чуя крепче сжимает свой бокал, когда по его спине пробегает дрожь. Дазай улыбается, потому что он знает, что он сделал, и Чуя проклинает его перед тем, как выпить. Он никогда не перестает за ним наблюдать. «Дорогой, клянусь, но, дорогой, посмотри Как сине я мечтаю, как сине я люблю Как выглядят эти веснушки, будто они звезды И как сияют звезды на этом голубом небе» Бархатный голос Дазая звучит как клятва, данная влюбленным; это обещание в четырех стенах, под простынями, губы к губам, красивая ложь для красивых, потому что никогда не бывает одного любовника. Тем не менее, когда ты его слышишь, тебе хочется верить, что ты единственный, и, конечно же, он хочет, чтобы ты тоже в это верил. Будь он проклят, если Чуя это сделает, и все же… и все же он здесь, в том же месте, в то же время, наблюдает за парнем, который украл его сердце в этом же баре четыре года назад и так и не вернул его. Изменник, лжец, любовник. Дазай Осаму — это прежде всего воспоминание: прошло четыре года, а Чуя до сих пор не может его отпустить.

***

Май 1978 года. Токио, Бар «Люпин». Чуе только что исполнилось девятнадцать. Он молод, у него есть мечты, талант, ему нравятся парни, и он только что подписал контракт с крупным лейблом. Празднование — это не желание, это необходимость, и Тачи сказал, что знает одно место. Он спрятан в переулке Токио, под землей и представляет собой бар в отделке из кленового дерева. Тачи рассказывал ему об этом месте как убежище для сломленных мечтателей, любящих музыку, и, хотя Чуя не считает себя сломленным мечтателем, он определенно очень любит музыку. Кроме того, как уже говорилось ранее, ему нравятся парни, а это место приветствует множество гомосексуалов. Бар «Люпин» оставляет его в оцепенении. Здесь приятно, уютно, а музыка — джаз — ничего общего с рок-н-роллом, к которому он так привык и который захватил мир. Джаз — это музыка прошлых десятилетий, музыка, которую люди считают мертвой. Сейчас время рок-н-ролла. А Чуя играет, поет и дышит рок-н-роллом, но у него чувствительная душа с чувствительными струнами, и хорошая музыка трогает его, какой бы она ни была. Джаз, возможно, не его стиль, но парни, которые ему нравились, тоже никогда не выглядели одинаково. — Хорошо, Чуя, — зовёт Тачихара, подзывая его ближе, — что ты хочешь выпить? Я знаю босса, он может позволить мне работать на него, когда мне исполнится двадцать, так что мы сможем взять с собой спиртное, если захотим. — Серьезно? — Да, но мы должны сделать это, пока людей не стало слишком много. — Тогда я хочу попробовать хорошее красное вино. Его друг фыркает и ласково закатывает глаза. — Конечно, французский мальчик. Чуя посмеивается и игриво бьет его по плечу; Смех Тачи звенит, как кристалл, когда он идет к стойке и шепчет официанту их заказы. Засунув руки в карманы, Чуя садится за пустой высокий стол, оглядываясь по сторонам с задумчивыми мыслями – Флагам понравился бы этот бар, думает он; но Флагов больше нет, поэтому вместо этого он тонет в музыке, выпивке и сигаретах, и, возможно, травма поможет ему наконец стать рок-звездой. В конце концов, разве боль не является общим знаменателем для великих артистов? Люпин ощущается как тайный чердак дедушки, которого ты так любишь. Дерево темно-красновато-бордового цвета, оно пропахло выпивкой, табаком и апельсинами, а теплый свет рассказывает свою собственную историю — историю, состоящую из знойных тайн, размазанной помады и стихов о кофе. Чуя никогда не видел места, где ты так много мечтаешь своими органами чувств, прежде чем твой мозг даже не поймет, что происходит. Он полагает, что в этом и есть прелесть. — Вот твое вино, французский мальчик. — Перестань называть меня так, идиот, — фыркает Чуя, но все равно благодарит друга с улыбкой. Они пьют еще немного алкоголя, прежде чем бар станет переполненным, а воздух наполнится дымом. Сигаретный дым, Чуя, к счастью, уже к нему привык, иначе он бы прямо сейчас задохнулся. Вместо этого он закуривает собственную сигарету и выпускает клубы дыма, которые заставляют его друга радоваться и смеяться. На сцену вышла группа, играющая «Autumn Leaves», классику джаза, которую знает даже Чуя. Они играют смесь английской и японской версий, выпущенную Нэтом Кингом Коулом в 1955 году. Длинная затяжка, Чуя думает о более длинной оригинальной французской версии 1945 года и о том, сможет ли он сыграть ее, что заставляет его задаваться вопросом вслух: — Не очень разбираюсь в джазе, поэтому не могу понять, почему эта песня так популярна, хотя она мне нравится… — Потому что это смесь типичных джазовых композиций, относительно стандартного голосового сопровождения, но все же интересных оригинальных вариантов. Глаза Чуи расширяются, и он поворачивает голову влево. Рядом с ним стоит долговязый мальчик, глядя на сцену, с критическим видом, но оценивая песню. У него что-то похожее на новые «Мартенсы», большие черные штаны и базовую водолазку, которая не полностью скрывает бинты, в которые он обмотан. У него темные волосы и глаза, как черная дыра, – и он сам чувствует себя черной дырой, взгляд неведомой глубины, разум на бесконечных рельсах. У него были обсидиановые серьги, очки на голове и мозолистые руки музыканта. — Песня соль минор, хотя припев си-бемоль мажор, что интересно для джазовой песни, — продолжает он, не взглянув ни на что. — Я сказал, что голосовое сопровождение относительно стандартное, но непосредственно перед финалом хроматически нисходящие аккорды могут стать проблемой. Но в целом это по-прежнему популярный выбор для начинающих джазменов, поскольку последовательность аккордов остается в пределах квинтового круга. Высокий парень наконец смотрит на него, и Чуя, с почти пустым стаканом в руке и полувыкуренной сигаретой в губах, сейчас, должно быть, выглядит до смешного тупым. Брюнет моргает, затем насмешливо ухмыляется, и Тачихара, видимо, воспринимает это как сигнал оставить их в покое — Чуя отомстит ему за это позже; сейчас он сосредоточен на парне перед ним, красивом, но самодовольном, обаятельном, но надменном — и его цитрусовый запах причудливо слаще, чем можно подумать. — Ты действительно мало что знаешь о джазе, — говорит парень противным тоном. — Ты уверен, что ты музыкант? Темные глаза мерцают, наблюдая за мозолистыми руками Чуи. Он стиснул зубы, отставил стакан и глубоко затянулся сигаретой, выдыхая ее в лицо занудному ублюдку. — Ублюдок, я просто не джазмен. — Дай угадаю, — говорит брюнет после небольшого кашля. — Держу пари, что это рок-н-ролл. Чуя фыркает, не отвечая, отводя взгляд, а незнакомец яростно усмехается, прежде чем подойти ближе. — Я Дазай Осаму. А ты, маленький рокер? — Во-первых, пошел ты на хуй, — усмехается Чуя. — Я Чуя. Накахара Чуя. Он не знает, уступает ли он и называет свое имя из-за цитрусового запаха, из-за черных глаз, или из-за бархатного голоса, но алкоголь согревает грудь, и это кажется правильным. Дазай сталкивает их плечами и крадет сигарету, прежде чем Чуя успевает затянуться еще раз, и вместо этого затягивает сигарету сам. Чуя смотрит на него обиженным взглядом, но не может заставить себя ничего сказать – не тогда, когда он видит, что эти губы прикасаются к тому же месту, что и его; не тогда, когда кажется странно интимным находиться так близко к этому незнакомцу. Дазай бросает на него понимающий и озорной взгляд, и его ухмылка заставляет Чую краснеть. — Какого черта ты здесь делаешь? — вместо этого спрашивает он, небрежно забирая обратно сигарету. — Джаз, выпивка и секс, — со скучающим вздохом отвечает Дазай. — М. Похоже, у тебя полно лишнего времени. — А у тебя нет? Для чего здесь ты, Чиби? — Чи… Чуя пристально смотрит на него, и Дазай одаривает его ослепительной улыбкой в ​​ответ. Это очаровательно и раздражающе, как и вся его личность. Чуя цокает языком, а Дазай снова крадет сигарету, и кажется, что поцелуи уже не будут такими уж интимными. — Я здесь, чтобы отпраздновать. — Что праздновать? — спрашивает Дазай, выдыхая клуб дыма. — Я подписал контракт с лейблом. Собираюсь записать свой первый альбом. — Боже мой. Настоящая рок-звезда, не так ли? Чуя закатывает глаза и толкает его в плечо, поскольку их руки были прижаты друг к другу – и Дазай тут же возвращается, чтобы снова столкнуть их друг с другом. — Думаешь, ты сможешь играть джаз? — Думаешь, ты сможешь играть рок? — парирует Чуя, поворачивая голову к Дазаю. Как легко потеряться в этих глазах; Чуя, определённо так и делает, и он упивается кусочками золота и ореха, которые обнаруживает там, скрытыми сокровищами, предназначенными для тех, кто подойдет достаточно близко. Он хочет сфотографировать и поставить в рамку в своей комнате, прямо над проигрывателем. Дазай пахнет цитрусовыми, хаосом и меланхолией. Однако этой ночью Чуя обнаруживает, что на вкус он напоминает шоколад. Декабрь 1982 года. Токио, Токио Доум. Концерт рок-звезды – это человеческий шторм. Он суетится и удушает, кружит и опьяняет, и ты либо летаешь с ним, либо умираешь в нем. Нет абсолютно ничего похожего на мягкую, интимную обстановку джазового выступления в Баре «Люпин», и все же Дазай здесь. Он чувствует себя не на своем месте. В основном — хаос ему вполне подходит, если быть откровенным, и он не возражает против того, чтобы быть настолько перегруженным, что слишком много думать становится трудно. На стадионе уже звучит музыка. Группа разогрева начала концерт, и люди кричат ​​под кавер Whole Lotta Love. Электрогитарист резко перебирает струны, заставляя их визжать в динамиках. Дазай вздрагивает. Рок-н-ролл, возможно, и крут, но, если ему приходится его слушать, он предпочитает делать это в одиночестве, а не на концерте. Рокеры раздражительны, шумны и временами чертовски сумасшедшие — то есть не тот тип мышления, что у окружения Дазая. Это все сальные крики, мучительная преданность и душевные пакты. Это не согревающий огонь, а разрушительный. Но это концерт Чуи Накахары, и оно того стоит. Дазаю есть что сказать об этом парне. Во-первых, он невысокого роста – будь он проклят, если это не первое, что он говорит о нем, потому что его небольшой рост – одна из его любимых черт в нем по множеству причин – для поддразнивания, для привлекательности, для секса. К счастью, Чуя Накахара — это нечто большее: волосы как огонь, глаза как океан, веснушки как звезды и улыбка преступника. От него пахнет табаком, вином и лавандой, а его смех звучит, как распускающиеся цветы. Дазай любил его в стихах уже четыре года, потому что Чуя — комета, которую он никогда не сможет забыть. И сегодня вечером он появится в виде кометы. — Привет, Токио. — Этот хриплый, манящий голос раскатывается в воздухе. — Как ваше настроение сегодня? В ответ истерические крики, скачки и свист, а те, что в первом ряду, бросают в него вещи – цветы, одежду, сигареты и нижнее белье среди прочего. Дазай фыркает на своем месте, зажатый между группой подростков-панков. Это для тебя Чуя: он существует, а ты заискиваешь перед ним. И вот он, его слабый смешок – цветущие цветы – в микрофон, слишком громкое дыхание, слишком горячее, слишком головокружительное. Дазай облизывает губы и забывает моргнуть. — Огненное, да, отлично. Ладно, декабрьский холод вас таким образом не коснется. Чуя запускает руку в свои огненные волосы, на лице кривая ухмылка, и Дазай почти жалеет о нелепой шляпе – она скрыла бы его немного больше, заставила бы толпу меньше кричать. Но Чуя рожден для сцены: он солнце, которое светит слишком ярко, слишком жарко, и все вокруг тает. Дазай вовсе не боится смерти; он думает, что на самом деле было бы здорово умереть под солнцем Чуи. Было бы еще лучше быть единственным, кто имеет такую ​​привилегию. Пусть весь «Люпин» и любит его, но Чую любит весь мир. — Хорошо, Токио. Я Чуя Накахара… — он дышит в микрофон, когда коллега по группе дает ему электрогитару. — …и я хочу, чтобы мы повеселились сегодня вечером! Он резко бренчит по струнам, поднимая гитару, и звук разносится по всему стадиону, встречаемый волнами восторженных криков. И как только нота растворяется в воздухе, он снова опускает гитару, заставляет пальцы с кольцами скользить по ее грифу и начинает безумный рифф. Ноты сменяют друг друга с обманывающей скоростью, и молчаливое восхищение быстро переходит в восторженные крики. Это тот парень, Чуя. Прирожденная рок-звезда. Спокойный среди сумасшедших фанатов, прыгающих вокруг него, Дазай наблюдает за песней о любви человека с блестящими глазами и понимающей ухмылкой. Он далеко, Чуя, там, на сцене; он далек и недосягаем, кумир поколения, знаменитость мира – и все же Дазай помнит. Он помнит интимную обстановку маленького бара, грязную спальню, потные конечности, любовно переплетающиеся на простынях, и поцелуи с привкусом сигарет, выпивки и обожания. Ибо они были тайной музой друг друга, когда жизнь еще позволяла им видеться. «На вкус ты похож на ошибку, но трахаешься, как мечта. Мы занимались любовью в темноте и курили травку в твоей постели, Детка, покажи мне еще раз глубину твоих глаз. Я хочу выпить и утонуть в их призрачном блеске» Его голос грубый и знойный, а слабое воспоминание о пирсинге языка оставляет Дазая в замешательстве. В последний раз они по-настоящему разговаривали более двух лет назад, как раз перед тем, как Чуя отправился в мировое турне и ушел из его жизни. Они могли бы попытаться связаться друг с другом, но не сделали этого; вместо этого Дазай видел его в облаках и разговаривал с ним только на нотных листах. «Я ощущаю шоколад твоих губ в каждом поцелуе, я чувствую цитрусовый запах твоих волос в воздухе. Я люблю, и трахаюсь, и курю, и пою И все же, детка, я все еще мечтаю стать твоим финалом». Вибрато голоса Чуи хриплое, грубое и красивое, и Дазай чувствует, что ему не хватает словарного запаса, когда он хочет описать его. Он ходит на каждый концерт, на который только может, тень в углу, скромный пережиток прошлого, когда Чуя еще не был мировой звездой, которой он является сейчас. Все нормально. Дазай ревниво сохранит для себя эти общие моменты, которые он видит каждый раз, когда закрывает глаза. Солнце, звезда, стихотворение. Накахара Чуя — это прежде всего воспоминание: прошло четыре года, а Дазай до сих пор не может не может его отпустить. Июль 1979 года. Иокогама, квартира Дазая. В маленькой, захламленной комнате маленькой, захламленной квартиры шторы задернуты в надежде хоть немного спастись от удушающей летней жары. Повсюду вещи: валяющаяся одежда, кассеты, виниловые пластинки, нотные листы и пустые бутылки. Книги тоже, и окурки. Матрас лежит на полу, простыни все скомканы, на нем безвольно лежат два потных обнаженных тела. Дазай курит сигарету и выпускает дым в потолок, ошеломленно наблюдая за кольцами, которые он может делать – вверх, вверх, вверх... Рядом с ним лежит Чуя с гитарой Дазая на груди, и он играет какие-то аккорды, теряясь в незаконченной мелодии. Его красивое личико нахмурено, рыжие волосы рассыпаны по подушке, а голубые небесные глаза все еще затуманены после секса. Дазай делает глубокую затяжку и внезапно захватывает губы Чуи, чтобы выпустить дым ему в рот. Чуя вдыхает это, как наркотик. — Разве это не странно? — Дазай вздыхает, снова зажав сигарету в губах. — Играть на акустической гитаре, когда ты привык к электрической. Чуя пожимает плечами, снова сосредоточиваясь на инструменте и мелодии, которую он играет. — Я начинал с акустики и до сих пор время от времени играю на ней. Как сейчас. — Ммм… Дазай задумчиво дуется, затем кладет сигарету между губами Чуи и встает. Чуя смотрит, как он уходит, длинное тело в ослабленных бинтах, и Дазай чувствует, как его лазурные глаза прожигают дыры на его спине – на ней царапины, но в этот раз не те, которые Дазай оставил сам. — Хочешь чего-нибудь поесть, слизень? — Готов поспорить, ты будешь либо краба, либо шоколад, так что нет. Дазай смеется и исчезает в соседней комнате. Действительно, у него в основном есть эти два продукта; видите, Дазай это не тот человек, который заботится о себе. Он живет в кошмарах наяву, веселых снах и кровавых мыслях. Проблемный человек с беспокойным разумом, и он любит говорить, что его жизнь — это песня, только в миноре. Это поэтично, грустно и правдиво. Когда он возвращается в крошечную спальню, пробираясь между одеждой, разбросанной по полу, он падает на кровать, затем отодвигает гитару в сторону и склоняется над телом Чуи. Рыжеволосый вздыхает, но не сопротивляется. Он докурил сигарету Дазая, и почему-то это заставило его улыбнуться, поэтому Дазай целует его. — Хочешь, чтобы я был на вкус как шоколад или краб? — Шоколад, — хмуро ворчит Чуя. — Значит, краб, идеально. Он хихикает, когда Чуя шлепает его, и ерзает над ним, дрожа, когда их члены трутся друг о друга. Чуя стонет и отталкивает его. — Ты снова возбудишь меня, ублюдок. Я устал. — Чуууяяя... — Что? Дазай закрывает глаза, наполовину лежа на спине, все еще сплетая ноги с ногами Чуи. — Как думаешь, ты забудешь обо мне, когда отправишься в турне? — Ни в коем случае, я не смогу забыть твою надоедливую задницу. — Думаешь, мы еще будем общаться, когда ты вернешься? Чуя отвечает не сразу. Тишина комфортна — она тянется, как последняя нота песни, затем Чуя вздыхает и ерзает на кровати. Дазай слышит, как он приближается, а затем локти Чуи обхватывают его лицо, и губы встречаются с губами, потрескавшимися и неаккуратными. Дазай тут же с облегчением вздыхает и хватает Чую за затылок, чтобы притянуть его ближе, углубляя поцелуй с кратким чувством настойчивости, как будто Чуя вот-вот ускользнет, ​​как вода, между его пальцев. Но Чуя остается, и он целует его сильнее и горячее, и когда их языки встречаются, Дазай запускает пальцы в рыжие локоны Чуи, слегка дергая их, просто чтобы услышать, как дыхание Чуи сбивается у его рта. — Ты не можешь целоваться со мной каждый раз, когда хочешь, чтобы я заткнулся, — ноет Дазай. Чуя пожимает плечами. — Хотя работает волшебно. — Грубо. — Ты начнешь задавать мне странные вопросы, если я тебя не остановлю. — Опять грубо. Чуя посмеивается и чмокает его, прежде чем снова лечь. Дазай игнорирует жжение на кончиках ушей и сосредотачивается на звуке смеха Чуи, все еще витающем в воздухе. «Распускающиеся цветы», — туманно думает он, проводя кончиками пальцев по губам. Затем он моргает, потом напоминает себе, что это всего лишь секс и музыка, и поэзия внезапно кажется какой-то тщеславной. — Как думаешь, мы когда-нибудь напишем вместе песню? — Думал, ты закончил с вопросами? — Чууууя... — Арг, ладно, — рычит Чуя и закатывает глаза. — Конечно, мы это сделаем. — Рок и джаз? Думаешь, все пройдет хорошо? — Не знаю, плевать. Чуя перекатывается на бок и снова переплетает их ноги. Солнечные лучи проникают сквозь шторы, и когда Дазай тоже оборачивается, чтобы посмотреть на Чую, мягкий свет заставляет его лазурные глаза блестеть, как сапфиры. Это захватывающий вид, и Дазай перестает дышать. Чуя — искусство до мозга костей, и Дазай напивается его образом, как самый жаждущий человек на земле. Их отношения случайные – по крайней мере, на бумаге, потому что определенно нет ничего случайного в том, как Чуя завладел всеми мыслями Дазая, а мыслей у него, заметьте, много. Большую часть времени это сопровождается ощущением несчастья. —... Хочешь взять один из моих медиаторов? — Дазай внезапно выдыхает, не разрывая зрительного контакта. Чуя вскидывает бровь. — Один из твоих? — Ага. У меня их тонны. — У меня тоже. — Но в качестве сувенира? — Зачем? Дазай озорно усмехается. — Так что ты можешь помнить мое прикосновение, даже когда играешь на глазах у всего мира. Особенно, когда ты играешь на глазах у всего мира. Это предсказуемо, но Чуя розовеет и хмурится; не пройдет много времени, как он прервет зрительный контакт и с тихим бормотанием мягко пнет Дазая. — Ебанный собственник. Я не твой ебанный молодой человек. — Но я молодой, человек, и я очень хорошо тебя трахаю. — О боже мой, пошел ты на хуй. — На твой? С радостью. Дазай разражается смехом, когда Чуя стонет громче и пинает его сильнее, и они осторожно дерутся в кровати, потные, уставшие и как в тумане, воздух пропитан сигаретным дымом и слабым запахом секса. В какой-то момент они останавливаются, чтобы принять душ – душ длится два часа. Январь 1983 года. Токио. Какой-то громкий стук в дверь телефонной кабины заставляет Чую подпрыгнуть, и он смотрит сквозь затемненные солнцезащитные очки на нетерпеливого ублюдка, который не может пойти куда-нибудь еще. Он показывает ему средний палец и игнорирует его ругательства, сосредоточившись на разговоре. — Поль, écoute, — вздыхает он по телефону по-французски, просто чтобы вернуть внимание того, с кем разговаривает. — Я закончил свой тур и теперь останусь в Японии. Обещаю, что скоро приеду в Париж, но не сейчас, хорошо? — Я действительно начинаю подозревать. С кем ты так сильно хочешь встретиться в Токио? Не забывай быть осторожным с парнями, ты же не хочешь, чтобы пресса узнала о том, что ты гей. — Думаешь, я тупой? Конечно, я знаю, я осторожен, клянусь. — В Японии тебя довольно легко узнать из-за цвета волос и глаз. — Я знаю, черт возьми. Я же говорил тебе, что буду осторожен, — ворчит Чуя, надвигая шляпу еще ниже на голову, чтобы скрыть волосы. Тем более, что еще зима и чертовски холодно, так что он может прятаться под слоями пальто и шарфа. — Мне пора идти, этот ублюдок за мной в очереди раздражает. — Ладно ладно. Перезвони, когда сможешь. — Конечно. Люблю тебя, пока. Чуя улыбается на маленькое «люблю тебя тоже» Верлена – «j’t’aime aussi» – прежде чем вешает трубку, а затем его улыбка тут же исчезает, когда он дергает дверь, бросая яростный взгляд на глупого мужчину, все еще стоящего рядом. — Наконец-то блять! — Заткнись, ты мог пойти куда-нибудь еще! Он не ждет, пока другой ответит – и, возможно, узнает его – и быстро уходит, засунув руки в карманы, щеки покраснели от холода, выдыхая небольшое замерзшее облако сквозь губы. Токио покрыт красивым слоем снега: неоновые огни города заставляют хлопья в воздухе выглядеть разноцветными блестками, колеса машин визжат по полурастаявшему снегу, а дни короткие, из-за чего город всегда выглядит полусонным, несмотря на его постоянную шумную жизнь. Сейчас 9 часов вечера, и ночь наступила несколько часов назад. Чуя бездумно бродит по улицам, лавируя между людьми всех возрастов, всех стилей, и он понимает, что действительно скучал по этому – он скучал по Токио, он скучал по Японии, и он может любить весь мир, его богатство и краски, но вы никогда не полюбите другое место так, как вы любите свой дом. Ноги приводят его к бару из кленового дерева, спрятанному в переулке. Окна запотели несмотря на то, что основное помещение находится под землей, так что пот и дым должны скапливаться внутри. Там должно быть тепло — именно это говорит себе Чуя, когда открывает дверь: он бежит от холода и не возвращается по другой причине. Но когда Чуя пробирается сквозь толпу, он вздыхает с облегчением, увидев пустой высокий стол прямо на левой стороне сцены. Это стол только с одним стульчиком, уголок одиноких грез для меланхоличных душ. Он не уверен, что у него такая уж меланхоличная душа, но у него взволнованное сердце, и, возможно, это отчасти одно и то же. — Думал, ты не вернешься. Чуя старается выглядеть как можно более беспечным, когда оборачивается. — Почему? Тачихара выгибает бровь. — Потому что ты так сказал. Сказал, что ты здесь ненадолго, не будешь задерживаться, просто пришел сюда ради воспоминаний и… — Я знаю, что сказал, — вздыхает Чуя и потирает лицо, потому что, черт возьми, он вообще-то не помнит, как говорил все то дерьмо, из-за которого он сейчас выглядел жалким. — Передумал, вот и все. Принеси мне выпить, пожалуйста? — Вино? — ...Сегодня выпью виски со льдом. Тачихара фыркает и нежно качает головой. — Конечно, чувак. Его друг уходит, и Чуя щипает край носа, глубоко смущаясь. Он был – есть – вероятно, слишком очевидным. Возможно, он слишком влип, слишком одержим, слишком увлекся человеком, с которым никогда не предполагалось ничего серьезного. В свою защиту он говорит, что никогда не ожидал, что это произойдет. Он никогда не предполагал, что так будет даже после его ухода. Дазай должен был быть страстью, но мимолетной. Не вечной. — Ого, вы все похожи на медведей, — усмехается Дазай в микрофон. — Холод так сильно действует на вас? — Не тебе говорить, мистер «я-так-легко-замерзаю-пожалуйста-позвольте-мне-принести-пледы-в-бар», — кричит ему из-за барабанов Ёсано. Дазай драматично охает, а толпа тепло смеется. Ах, бар «Люпин», бар «Люпин» и его малости, напоминающей объятия, бар «Люпин» и его доброта, которая ощущается как семья. Может быть, этого и следовало ожидать, ведь все приезжающие сюда люди отчаянно нуждаются в тепле и любви. Вот почему Чуя никогда не ассоциировал это место с домом несмотря на то, что любил его; это место для Дазая, а Дазай для Чуи, так что он все равно приходит сюда, несмотря на каждое произнесенное им слово. Это отстой — быть влюбленным в очень живое воспоминание. (Это также иронично, учитывая, что Дазай никогда не хотел им быть.) — Ладно, Акико, теперь я злюсь. Я не буду петь! — Давай же. — Я правда не буду! — Тогда это сделает Куни, большой ребенок. Куникида встает, как будто все было отрепетированным диалогом – и, может быть, так оно и есть, может быть, нет; Чуя действительно не может сказать. Куникида тянет галстук, чтобы ослабить его, а толпа аплодирует и свистит, затем он нависает над микрофоном, а Дазай садится за пианино, улыбаясь до ушей. Он... намного ближе к Чуе, поскольку пианино находится слева от сцены. От этого его пульс учащается, и поэтому он сосредотачивается на напитке, внезапно еще больше смущаясь, заказав его вместо обычного красного вина — виски со льдом — любимый напиток Дазая. Но нет смысла так нервничать, ведь он спрятан под шляпой, очками и шарфом, а Дазай, наверное, всё равно его забыл. — Тогда давайте сыграем Take five, потому что она всем нравится, — говорит Куникида серьезным, но в то же время очаровательным тоном — его голос ниже, менее легкий и игриво соблазнительнее, чем у Дазая. И действительно, Ёсано начинает тихо играть на барабанах, а Ранпо демонстрирует свой талант саксофониста в длинном соло оригинальной песни, прежде чем Куникида берет на себя вокал. Его голос заземляет атмосферу бара, где чаще всего плавают мысли. Затем наступает очередь Дазая устроить представление: его длинные пальцы танцуют на клавишах пианино, прыгая и скользя с удивительной скоростью и мастерством. Чуя всегда думал, что у Дазая руки скорее пианиста, чем гитариста. Они импровизируют, но следуют песне, они играют классику, но делают ее своей — они исполняют джаз, и делают это хорошо. Неудивительно, что они почти каждый вечер выступают в самом известном джаз-клубе района. Джаз никогда не был стилем Чуи, и до сих пор таковым не является, его стиль – рок-н-ролл, но джаз – это странный напиток, который ты учишься любить и к которому пристращаешься. Возможно, он не твой любимый, но ты никогда его не забудешь и каким-нибудь образом найдешь к нему дорогу — Дазай научил его любить джаз, и любовь к учителю тоже, конечно, помогла, но, по крайней мере, цель была достигнута: Чуя ​​теперь полностью любит джаз. Упомянутый учитель ухмыляется, глядя на пианино, иногда запрокидывая свою красивую голову назад, чтобы посмотреть на своих товарищей по группе, его пальцы никогда не прекращают танец над клавишами. Его темные пушистые кудри подпрыгивают при каждом движении, а глаза сияют красивым бордовым цветом в тусклом свете. Очарованный, Чуя наблюдает за ним голодными глазами, скрытыми за тонированными очками, и медленно подносит виски к губам, чтобы смочить их глотком. Их глаза встречаются. В каштановых радужках Дазая что-то мелькает — но как это возможно? Фирменные голубые глаза и веснушки Чуи не видны за круглыми тонированными очками, а его рыжие волосы едва заметны. И все же... Часть его чувствует разочарование, когда Дазай оглядывается на Ранпо и очаровательно ухмыляется, как всегда, до безумия сексуально. Чуя вздыхает и опускает голову. Он играет со своими кольцами и потягивает напиток, подвыпивший и затуманенный, ожидая окончания песни. Когда последние ноты растворяются в воздухе, он быстро опустошает стакан, собираясь уйти. Но он, вероятно, был слишком поглощен созерцанием Дазая, прежде чем заметить, что за ним тоже наблюдают, потому что он совершенно не предвидит того, что кто-то игриво крадет его шляпу – это показывает огонь его волос, и безусловно действует на нервы. Он не может допустить, чтобы его узнали даже здесь. — Уже уходишь, красавчик? Останься еще ненадолго! Я куплю тебе выпить. — Нет, спасибо, — Чуя огрызается в ответ. — Теперь, если бы вы могли вернуть мне мою шляпу… — Классная шляпа, да? И дорогая, у тебя есть вкус. Этот мужчина невероятно высок, и он выглядит так, словно когда-то давным-давно его разорвали на куски, пока алкоголь и отчаяние не заставили его съежиться и не сморщили его лицо. Чуя стиснул зубы и снова попытался схватить шляпу, раздраженный и нервный. Краем глаза он замечает, что люди начинают смотреть на них, на его волосы, и подумывает бросить эту шляпу, чтобы убежать. До тех пор, пока его не накрывает большой тренч, накинутый на голову. Он тупо моргает, ошеломленный на секунду; затем чья-то рука обхватывает его плечи и прижимает к груди и… оу. Ему знакомо это чувство. Он узнает этот угол, эти кости, это прикосновение — вечное воспоминание о туманном прошлом. Спрятавшись под пальто, он ничего не видит, но чувствует и слышит: рука прижимает его ближе, и кисть обхватывает голову, длинные пальцы пианиста; голос говорящего веселый и очаровательный, но немного угрожающий. — Боже, домогаешься до моих фанатов? Ты же знаешь, нам не нравится такой шум в «Люпине». — Домо…, эй, чувак, я не делал ничего такого, не нужно останавливать свое шоу. — Мило с твоей стороны, но именно я решаю, нужно ли мне останавливать мое шоу. Я не так сильно наслаждаюсь джазом, когда в поле моего зрения куча тараканов. Мужчина обиженно вздыхает – это почти комично. Чуя не двигается ни на дюйм, едва дышит – его дыхание слишком громкое в ушах, оно заглушает голоса – и он сосредотачивается слишком сильно на каждом дюйме своего тела, которое чувствует контакт Дазая даже через одежду. — Здесь ты заходишь немного далеко, — Чуя слышит голос Куникиды прямо над своей головой, шепот на ухо Дазаю. — Сам говорил, мы не хотим здесь никаких проблем. Так что не называй клиентов тараканами. Дазай фыркает с презрением, но подчиняется. — Извини, — неискренне бросает он. — Давай на этом закончим, окей? Можешь дать мне шляпу? Мужчина уступчив или на него давит внимание всего бара, Чуя не знает, ибо не может видеть; но, похоже, он возвращает шляпу и сразу же после этого выбегает из «Люпина». Дазай немного сдвигается и, вероятно, смотрит на Ранпо, потому что в следующую секунду саксофонист начинает фантастическое соло, богатое, высокое и красочное, возвращающее всеобщее внимание к нему. Чуя задерживает дыхание, когда тренч едва приподнимается и под него просачивается шепот: — Пойдем через черный выход, ладно? Он кротко кивает. Тренч остается на его голове, рука, обвившая его плечо, скользит вниз к талии, а затем Дазай ведет его сквозь толпу, чьи ноги — единственное, что может видеть Чуя. Они заходят за стойку, дверь открыта, и пробираются в подсобку, как воры – или любовники. Только тогда тренч полностью приподнимается, но он остается на его голове, как вуаль, и Чуя не может заставить себя полностью снять его – не тогда, когда он видит глубокие карие глаза, смотрящие прямо на него, так интенсивно, что он снова перестает дышать. — Так и знал, — шепчет Дазай. — Никто больше не носит такие уродливые шляпы. Глаза Чуи расширяются за тонированными очками. Он краснеет до кончиков ушей, гримасничает и бьет Дазая по плечу; его сердце колотится как сумасшедшее, он ощущает биение в голове, он чувствует тепло, все как в тумане, и… Дазай помнит его. Боже, он его помнит. Он узнал его. — Ауч, — драматично хнычет Дазай, но его широкая улыбка никого не обманывает. — Чиби действительно не изменился. — Ублюдок, — шепчет Чуя, опустив голову, грудь настолько сдавлена, что он вот-вот задохнется. — Такая рок-звезда, как ты, в таком скромном джаз-баре, как этот, полный геев и выпивки, ты уверен, что находишься в правильном месте? — Пошел ты, ты же знаешь, что да. — Ммм… — Дазай загадочно улыбается, затем снимает с Чуи очки; Чуя не может не заметить, что как только становится видна синева его радужной оболочки, глаза Дазая начинают сиять. — Давно ты вернулся в Токио? Чуя отводит взгляд. Он не вернулся. Он больше никогда не вернется, и это одновременно благословение и проклятие: он путешествует, поет и выступает по всему миру, его дом становится скобкой, временной паузой в вихре его жизни, остановкой перед очередным импровизированным отъездом, так что он никогда по-настоящему не сможет сказать, что вернулся. — Пара месяцев, — соглашается он. — Но я был в стране и за ее пределами даже в это время. — Ага, не сомневаюсь, хм? И что заставило тебя прийти сюда сегодня вечером? «Ты», — хочет сказать Чуя, — «как и каждую ночь, которую я мог провести за последние пару месяцев». У него вертится на языке, но он этого не говорит. Вместо этого он играет со своим пирсингом, необычно застенчиво. — Воспоминания? Чья-то рука обхватывает его щеку и поднимает голову. Как здесь тепло, несмотря на холод пальцев Дазая; как жарко, как мечтательно, как ностальгично. Время и расстояние словно исчезают, когда их взгляды снова встречаются: Чуя смутно думает, что все это не имеет значения, потому что они помнят и хотят – а если это так, действительно ли это когда-то закончилось? Дазай проводит большим пальцем по губам, и Чуя вздрагивает от этого ощущения. — Воспоминания, которые ты хотел вспомнить, или воспоминания, которые ты хотел пережить заново? — А ты? — парирует Чуя, когда его руки ложатся на бедра Дазая, а тренч наконец падает на пол. Глаза Дазая расширяются и сверкают еще сильнее, когда черты лица Чуи наконец раскрываются полностью. Рука, обхватившая его щеку, скользит по затылку Чуи, затем по его волосам, и внезапно Дазай наклоняется, чтобы глубоко вдохнуть его запах. Сердце Чуи подпрыгивает в груди, и его охватывает резкая волна тепла. — Лаванда, — шепчет Дазай. — Ты действительно не изменился. Чуя притягивает Дазая за талию, чтобы их бедра прижались друг к другу. Он наклоняет голову, чтобы тоже вдохнуть аромат Дазая. — Ты тоже. Цитрусовый, да? Дазай снова слегка приподнимает голову с лукавой ухмылкой, а другой рукой хватает Чую за подбородок. Затем он с силой засовывает большой палец в рот Чуе, замаскированный дьявол, слишком осознающий свое обаяние… Чуя подчиняется и высовывает язык, позволяя Дазаю медленно кружить вокруг пирсинга, который находится там. — На вкус я все тот же, дорогой, — Дазай выдыхает ему в губы. — Хочешь это тоже проверить? Шоколад, думает Чуя. Или, может быть, сегодня вечером это виски. В любом случае, Чуя кивает, возможно, даже слишком нетерпеливо, уже кладя руки на задницу Дазая. Дыхание Дазая слегка сбивается, и Чуя проглатывает звук, убирая руку между их губами, чтобы он мог схватить ее своими. Это поцелуй, который невозможно описать словами, потому что здесь слишком много всего сразу: небрежно и застенчиво, но яростно и страстно; отчаянно и нуждающееся, но уверенно и естественно. Это поцелуй, которым они оба мечтали поделиться, в молчаливом понимании, о котором они даже не подозревали. Они оба приходят в безумство. Они спотыкаются в комнате, тренч, очки и шляпа брошены на пол, а Чуя прижимает Дазая к стене, чтобы прижаться к нему. Они тяжело дышат друг другу в рот, пока из бара до них доносятся приглушенные звуки фортепиано, саксофона и барабанов. В какой-то момент Чуя понимает, что они играют «Sing, Sing, Sing», и, вероятно, для этого к ним присоединились другие музыканты. Звуки труб, кларнетов и барабанов наполняют это место радостью и огнем, люди пьют и танцуют, шумно наслаждаясь ночью. Тем временем Чуя пьянеет от поцелуев Дазая. — Полегче, Чиби, — выдыхает Дазай между поцелуями, губы красные и опухшие. — Ты для меня слишком рок-н-ролльный, помедленнее. — Да пошел ты, чертова скумбрия, — стонет Чуя, хотя тоже запыхаясь. — Что это, черт возьми, вообще значит? — Ты слишком агрессивен. — Че? Дазай внезапно хватает его за таз и меняет их позиции, прижимая его к стене: их бедра трутся друг о друга, и теперь Чуя немного выше Дазая, в его объятиях, сердце пылает, разум кружится и… аах… Дазай оставляет шлейф медленных, горячих поцелуев на его шее, похотливые и голодные, чувственные и жадные. Он кусает кожу, тянет зубами чокер и облизывает под ним, и Чуя весь тает и дрожит под его прикосновениями, невыносимо возбужденный. — Даз… блять… — Медленно — это хорошо, верно? — Улыбка Дазая ощущается на коже. — Ты всегда такой нетерпеливый, но тебе нравится, когда я это делаю так. Ты действительно не изменился. —Твой рот будет только говорить, или ты, черт возьми, будешь им лучше пользоваться? Дазай ухмыляется, сталкивая их лбы. — И каким образом слизень хочет, чтобы я его использовал? Чуя хмурится и немного краснеет, его глаза затуманены похотью. Дазай не только помнит его, он помнит все о нем — все его чувствительные места, все, что ему нравится, все, чего он боится. Он демон до мозга костей. Но Чуя не слабак, не трус и уж точно не неудачник: он конкурентоспособен и вспыльчив, поэтому он хватает Дазая за воротник и притягивает его ближе, наслаждаясь видом расширяющихся темных глаз. — Целуй меня, пока я блять не сойду с ума. И Дазай это делает. Ноябрь 1979 года. Иокогама, пляж. Заметить Чую на пляже не так сложно, как думал Дазай. Его пылающие волосы того же цвета, что и небо; солнце садится за их спинами, а океан перед ними представляет собой картину из тысячи огней. Однако в это время года на этой части пляжа никого нет, и когда Дазай садится рядом с Чуей, тот даже не поворачивает головы, чтобы проверить, кто это. — Ты не взял свою гитару, — замечает Дазай. — Зачем? — Не знаю. Ты мог бы мне что-нибудь сыграть. Фырканье. — Хочешь, чтобы я спел тебе серенаду или что-то в этом роде? Это я уезжаю, ты должен заниматься этим дерьмом. — Фу. Слизняку? — Да, ты это сказал, скумбрия. Чуя наконец смотрит на него. В этих голубых глазах скрывается необъяснимая печаль, которую Дазай хочет стереть с лица земли, которую он хочет выпить и отравить себя, если это означает освободить от нее Чую. Чуя – это вихрь эмоций: радость, ярость, страсть, нервозность, гнев, любовь — многие вещи, которые Дазай даже не уверен, что может чувствовать. И все же грусть редко присутствует на его лице, или же она похоронена далеко-далеко, там, куда Дазай на самом деле не имеет доступа; и она некрасиво смотрится на Чуе. Дазай ненавидит это. Быстро и плавно он обхватывает щеку Чуи и наклоняется для поцелуя. Волны катятся по берегу, словно мурлыканье вдалеке, и Чуя целует его в ответ. Они останавливаются на секунду — затем Дазай продолжает с полной силой, опрокидывая Чую на спину, наполовину забираясь на него, чтобы целовать лучше, глубже, зарываясь руками в огонь его волос. Чуя хватает его за шею и кусает губы, и Дазаю кажется, что он упадет в обморок. — Ты мог бы просто сказать, что не хочешь, чтобы я уходил, — в какой-то момент шепчет Чуя, немного запыхавшись. Дазай мягко улыбается в ответ. Он проверяет, никого ли нет, затем снова целует Чую. Он ненавидит необходимость проверять, он ненавидит быть осторожным, но он не может разрушить карьеру Чуи, когда у него все хорошо. Всего через два месяца, в начале нового десятилетия – восьмидесятых – Чуя отправится в свой первый мировой тур. Вот насколько хорош он как артист. Вот насколько он хорош. — Слышал, ты скоро собираешься выступать в «Люпине»? — Мм-м… — Дазай целует шею Чуи и сосет его кожу, как конфету. Это заставляет Чую дрожать, и Дазаю это нравится. — Я… — Он делает резкий вдох, очевидно, обжигающе горячий. — Мне нужно приехать посмотреть. — Ага. Тебе нужно увидеть, что такое настоящее выступление. — Ох, пошел ты, — усмехается Чуя. — Я намного лучше выступаю. «Конечно, да», — думает Дазай, снова целуя эти губы, просто чтобы проглотить этот смех распускающихся цветов. Чуя не играет роль рок-звезды, он им является. Это делает его еще горячее, чем он уже есть. И, честно говоря, Дазаю не нужно, чтобы он был рок-звездой; он все равно находил бы его невероятно привлекательным, даже если бы это было не так. Возможно, он бы предпочел, чтобы Чуя не был рок-звездой – таким образом, он мог бы оставить его себе. Но жизнь забавная штука. — Не боишься, что слава разрушит твою жизнь? Если тебя поймают с парнем… Чуя переворачивает их. Дыхание Дазая сбивается, и он смотрит на другого большими блестящими темными глазами. В ответ он видит сапфиры. — Заткнись, — горячо выдыхает Чуя в губы, обхватив его рукой за шею. — Я знаю, что я делаю. — Так ты не боишься? — Дазай снова провоцирует с ухмылкой. — Нет. — Значит, ты не остановишься? С какими парнями ты собираешься трахаться за границей? С французами было бы легко, раз уж ты говоришь на этом языке. Хватка Чуи на его шее крепчает, и Дазай улыбается шире, опьяненный их близостью, удушьем, злой искрой в этих лазурных глазах. — Какая тебе разница? Ты будешь трахать парней и девушек сразу же, как только меня здесь не будет. Это если ты еще этого не делал. — Уач. Так ты думаешь, что я бабник? Это вообще-то ранит мои чувства, Чиби. — Правда, что ли? Дазай слегка наклоняет голову, глаза блестят, улыбка очаровательная, и он знает, что от этого у Чуи подгибаются колени. — Я не шлюха, люди просто хотят, чтобы я ею был, чтобы они все могли меня трахнуть. Но у тебя больше привилегий, чем ты думаешь. Чуя сильно краснеет, и эта картина сама по себе является большой наградой. Дазаю удается подняться: когда Чуя садится на его колени, он обхватывает его руками за талию и кладет голову на уровень сердца. Он улыбается, когда слышит сильное и учащенное сердцебиение. — Научи меня французскому, Чуя. — Например? — Чуя ворчит, начиная играть с волосами Дазая, нежно поглаживая их. — Ммм, не знаю… а как насчет «ты уродливый»? Чуя отвешивает ему подзатыльник. Дазай хихикает. — T’es moche, laid, immonde, dégueu… — Оу, слишком много слов для просто «уродливый»! — Ты их заслуживаешь. Дазай драматично выдыхает. — Такой подлый. Это не то, что ты говоришь, когда мы… Чуя снова шлепает его, и Дазай снова смеется. — Французский – это язык любви, — напевает Дазай, — Ты должен говорить мне нежные слова. — В твоих мечтах, скумбрия. — Тц. Забыл, что ты рокер. Ты не знаешь, как быть романтичным. — Говорит тот, кто думает, что двойное самоубийство – это что-то романтичное. — Так и есть! — Я не буду спорить с твоей глупой логикой в этом вопросе. Дазай усмехается. Его глаза сверкают, его улыбка ослепительна – вся его жизнь, с тех пор как он встретил Чую, стала ничем иным, как страстью и весельем. Ибо Чуя разжигает в нем огонь, который, как он думал, был слишком слабым, чтобы разгореться снова — жизнь была скучной, а джаз – всего лишь тлеющие угольки в его повседневной тьме, но теперь Дазай хочет дать жизни еще один шанс. Ирония в том, что человек, ответственный за это, уезжает. Он увидит мир, опьянеет от заслуженной похвалы и восхищения и забудет его. Дазай не настолько запоминающийся. Он просто дерзкий ублюдок, который играет джаз, и ему сходит с рук все дерьмо благодаря харизме. Чуя — это нечто гораздо большее. Но, по крайней мере, у Дазая будет он, у него будет его версия, которую никто никогда больше не узнает, тайная, интимная версия, сокровище, которое никто никогда не сможет у него отнять. Этот Чуя принадлежит ему. Не имеет значения, если между ними ничего серьезного, если они не в отношениях, если они никогда в них не будут; то, что у них есть, настолько опьяняет, что стоит на вес золота. Он хотел бы спросить, как сказать: «не уходи» или «возьми меня с собой» по-французски, но он этого не делает. Чуя забудет о нем. Март 1983 года. Иокогама, квартира Дазая. Отпирая дверь, Дазай внезапно чувствует, как его охватывает волна тревожности. Прошло уже больше трех лет с тех пор, как Чуя последний раз приходил сюда, и Дазай совершенно уверен, что его бедная и грязная квартира стала еще беднее и грязнее. Тогда это не имело значения, но теперь он внезапно чувствует себя неловко – потому что Чуя более аккуратен, чем кажется, теперь он рок-звезда и, вероятно, привык убираться. Но Чуя входит молча, бросает свои вещи в том же углу, что и три года назад, и с тяжелым вздохом падает на матрас. Затем он хихикает. — Черт, здесь почти ничего не изменилось. Практически все так же на своих местах. Он приподнимается на локтях и с легкой усмешкой оглядывается по сторонам. Он выглядит невероятно довольным тем, что находится здесь, и Дазай чувствует, как его сердце болезненно сжимается в груди. В его квартире пахнет табаком, алкоголем и саморазрушением; это место человека, который мечтает и живет лишь на половину, но одно лишь присутствие Чуи делает это место убежищем. Внезапно Дазай замечает старые книги, которые он любил читать на протяжении многих лет; виниловые пластинки, которые он купил вместе с Ёсано; грязная посуда, оставшаяся после хорошей трапезы, которую разделили с Куникидой; ноты с песнями, которые он пишет о Чуе — он мчится, чтобы собрать их и бросить туда, где Чуя их не увидит. — В чем дело? — спрашивает Чуя, выгнув бровь. — Ничего. Ты действительно скучал по этому месту? Тут грязно. — Тут ностальгично. Где твоя гитара? — Позади тебя справа. Прямо возле окна. Бери. Чуя так и делает. Он хватает инструмент и ложится на кровать с гитарой на груди, затем тихо начинает играть какую-нибудь мелодию. Дазай нависает у изголовья кровати – ну, матраса – и молча наблюдает за ним. Он представляет Чую обнаженным и молодым, его тело потное и покрыто любовными отметинами, слабый запах секса все еще витает вокруг него. Ему нужна фотография этого — ту, которую он сможет почувствовать, ту, которую он сможет потрогать. Он облизывает губы. Они сухие. — Когда у тебя следующее выступление? — Мм, я сейчас в основном записываюсь… — Чуя делает паузу, когда Дазай падает на матрас рядом с ним. — Пока я не часто появляюсь на сцене. Просто интервью тут и там, да несколько выступлений на телевидении. Кстати, тебе стоит купить телевизор. — Не стал бы смотреть, это пустая трата денег. — Ты мог бы смотреть на меня. Дазай загадочно улыбается. Чуя до сих пор не знает, что тот ходит на все его возможные концерты. Пока что он сохранит тайну. — Я могу наблюдать за тобой в реальной жизни. Как сейчас. — Тц, это не то же самое, и ты это знаешь, — ворчит Чуя, пиная его ногой. Дазай закидывает ногу на бедра Чуи в ответ. — Почему нет? Сыграй мне одну из своих новых песен эксклюзивно. — Ну, не дерзкий ли ты, засранец? Зачем мне это делать? — В честь нашего воссоединения? Чуя цокает языком и закатывает глаза. Дазай чувствует желание уже из-за этого — забавно, как восстановленная связь с Чуей заставили его осознать ужасную жажду, которая продолжала расти в течение трех лет, жажду, которую с тех пор невозможно было утолить за те несколько ночей, которые они провели вместе. Если бы Дазай мог, он бы целовал его и занимался с ним любовью каждый день. Но за последние два месяца наконец-то проявилась тяжесть этих трех лет разлуки: возможно, они снова целовались и трахались, и разговаривают все больше и больше, но между ними невидимая стена; невидимая неловкость, из-за которой любое действие становится намного сложнее. (Понравится ли ему это? Согласится ли он с этим? Понравлюсь ли я ему? Будет ли ему со мной хорошо?) — Ты придешь сегодня вечером в «Люпин»? Чуя откладывает гитару и пристально смотрит на Дазая. Солнечные лучи освещают его красивые черты лица, и Дазай восхищается звездными веснушками, украшающими его лицо. Боже, быть таким сексуальным должно быть грехом. — Ага. Ты играешь? — Угу. Думаю, сегодня вечером я в основном буду играть на фортепиано. Куникида недавно пробовала играть на барабанах, и Акико хочет спеть какой-нибудь девушке, которую она пригласила. — Хм... понятно. Мне нравится, когда ты играешь на пианино. — Я знаю. — … Дерзкий засранец. Дазай хихикает и собирается что-то возразить, когда Чуя смотрит на часы. Он резко встает, и очевидно, ему пора в свою студию звукозаписи. Ужасное чувство гложет сердце и живот Дазая. Ему чертовски плохо, но он ничего не делает, чтобы удержать Чую. — Черт, мне пора идти. Увидимся вечером. — Не опаздывай, слизняк. — Пошел ты, я никогда не опаздываю. — Переночуешь у меня? Чуя останавливается, собирая свои вещи. Он смотрит на Дазая неразборчивым взглядом, его губы слегка надуты, глаза слегка вопросительно прищурены, а на нос падает рыжая прядь — Дазай почти чувствует, что влюбляется. — …Конечно, — кротко шепчет Чуя в конце. — Если только ты не будешь меня бесить сегодня вечером. — Я буду стараться изо всех сил! — Дазай чирикает в ответ. И он имеет это в виду. Остаток дня он проводит в рок-баре, где пьет отвратительное пиво, но оно того стоит, потому что в баре есть телевизор, транслирующий один из концертов Чуи. Он видит Чую в Париже, играющего перед толпами фанатов, истерически кричащих, и он, как всегда, завораживает. Он поет от всей души, играет от всего сердца и использует все свое тело на сцене – бегает, прыгает, кружится, и разговаривает, смеется и взывает к толпе. Исполнитель. Гениальный певец. Талантливый музыкант. У него есть все, и его слава заслужена. — Неплохой, правда? Этот Накахара, — усмехается какой-то парень, представившись Каджи или кем-то в этом роде. Дазай улыбается и отпивает еще немного ужасного пива. — Конечно. Хотя немного выпендривается. — Думаю, он ничего не может с собой поделать, когда он так сексуален. — Не такой уж он и сексуальный. — Чувак, ты слепой? — Ты гей? — Дазай провоцирует. — Ни в коем случае, чувак, но не обязательно им быть, чтобы знать, что этот парень горяч. Хотя о нем ходят слухи, что ему нравятся парни. — Правда? — Ага. Может быть, из-за того, как он одевается, я не знаю. Кого это волнует, если честно? Его музыка чертовски хороша. Дазай кивает в знак согласия и уходит. Вот его напоминание о мире Чуи: хотя он всего лишь простой джазовый певец, известный только среди небольшого гомо-сообщества, Чуя находится на совершенно другом уровне. Мир — его сцена, а толпа полна ненавистных людей, поэтому ему нужно быть осторожным. Если бы Дазай был девушкой... Если бы он был девушкой, он бы поцеловал Чую на глазах у всех. Даже просто для развлечения – по крайней мере, так бы он сказал. Но он не девушка, Чуя — рок-звезда, и они оба мужчины. Так что это отстой. Когда тем вечером Дазай идет в бар «Люпин», он погружен в свои мысли. Он поет только один раз, и поет он о голубых глазах, небе или океане, и о веснушках, блестках или звездах, и о рыжих волосах, солнце или огне — слова скользят по его губам, как поцелуи, чувственные, любящие и возбуждающие, и он наслаждается ощущением взгляда Чуи на себе. Когда он остается за пианино до конца вечера, он ни капельки не жалуется, потому что находится прямо перед Чуей. Боже, если бы он знал, что Чуя был на этом месте уже несколько месяцев, он бы гораздо раньше начал играл на пианино. Затем ночь заканчивается, и Чуя идет с ним домой. Они тайно убегают, воры во тьме, и как только заходят домой, смеются, раздеваясь – ликующий смех среди мятых простыней и нежных прикосновений, неспособных слишком долго оставаться врозь, как будто их тела слишком сильно жаждут друг друга. И когда он обнимает спящего Чую, Дазай испытывает странное, поразительное желание слить их тела воедино: быть рядом с ним недостаточно, обнимать его изо всех сил и заниматься с ним любовью недостаточно — они нужны ему, чтобы быть одним и единственным, и на мгновение эта мысль перехватывает у него дыхание и сводит его с ума от потребности. Этой ночью он не спит. Апрель 1980 года. Париж, Олимпия. Саундчек закончен, и Чуя нервно ходит взад и вперед, ожидая момента своего выступления. Это его первый концерт в Париже. Это его первый тур, и им следует быть осторожными с расходами, учитывая текущую международную экономическую ситуацию: нефтяной кризис 1979 года по-прежнему влияет на все их действия, а в следующем году у французов состоятся президентские выборы, поэтому Чуя прекрасно понимает, что сейчас он — экзотическая передышка для французских поклонников рок-музыки. Это еще одна причина, по которой стоит обратить внимание на это шоу. Он тесно общается с двумя парнями, которых он считает братьями и которые, кстати, французы: Верлен и Рембо научили его языку и культуре, и, если в этом мире есть место за рубежом, где он действительно не хочет, чтобы его концерт провалился, оно здесь. Так что стресс съедает его заживо и — блять, он же справлялся с этим до этого момента, здесь он не собирается так сильно волноваться. Он ворчит, затем роется в вещах, которые оказались рядом с ним, и застревает на красном медиаторе. Это медиатор, который Дазай подарил ему на память. Забавно. Они пообещали в качестве шутки (Чуя надеялся, что это было искренне) писать друг другу письма и попытаться созваниваться, несмотря на разницу во времени, но они не сделали ни того, ни другого. Теперь прошло четыре месяца и Дазай уже кажется далёким воспоминанием по сравнению с суетливой повседневной жизнью, в которую погрузился Чуя. И он любит эту суетливую жизнь, которая включает в себя все эти путешествия, все эти выступления, вся эта музыка и адреналин; это чертовски потрясающе, и он воплощает в жизнь свою мечту. Но даже самые лучшие вещи в жизни приходят с сожалениями, и красный медиатор, который он держит, воплощает худшее, что у него есть. Ну… Честно говоря, с самого начала они просто трахались. Дазай, наверное, все равно забыл о нем. — Чуя? Твой выход через две минуты. — М? Хорошо, сейчас. Он сжимает красный медиатор в ладони и встает. К черту Дазая, но он все равно будет играть им. К черту Дазая, но он все равно будет думать о нем сегодня вечером. К черту Дазая, но он все равно будет надеяться увидеть его в толпе, когда будет играть. А сейчас он отбрасывает все мысли на задний план и выходит на сцену. Публика в «Олимпии» огромна. Это человеческое море, полное цветов, и волна криков пробегает по нему, когда они замечают Чую. Он знает, что у него есть поклонники, их много, а Франция находится на втором месте после Японии, где у него самая большая поддержка… но, черт возьми, увидеть это своими глазами — это чертовски здорово. Это вызывает у него озноб. Хороший озноб. Он чувствует себя рок-звездой, он чувствует себя богом – это невероятно. — Ух ты, — выдыхает он в микрофон. Публика смеется. — Сколько вас там, ахуеть. Кто-то приносит ему гитару, и он надевает ремень через голову, регулируя его. Он крепко держит красный медиатор между пальцами. — Ну, привет, Париж. Я Чуя Накахара. На стадионе все кричат, а Чуя клянется, что это будто наркотик. Слышать все эти крики, разносящиеся по огромному залу, и это для него – все эти люди здесь ради него – это опьяняет. Он действительно мог бы пьянеть от этого чувства всю жизнь. — Слышал, вы умеете веселиться. Вы знаете, как хорошо повеселиться? Люди снова с энтузиазмом кричат в знак согласия. Чуя ухмыляется. — Тогда давайте, черт возьми, посмотрим! Май 1983 года. Токио, Бар Люпин. Чуя заходит в бар из дерева и засовывает руки в карманы куртки. Он хмурится, когда нащупывает там что-то; когда он вытаскивает эту вещь, его сердце замирает при виде давно забытого красного медиатора. Он пользовался им два года, а потом подумал, что потерял его в прошлом году — оказывается, он был в этой чертовой куртке. Сжав губы, он сжимает его и кладет обратно в карман, не отпуская. В баре «Люпин» сегодня немного меньше людей, чем обычно. Честно говоря, Чуя тоже здесь позже обычного – его сеансы записи заняли некоторое время, затем он погрузился в песню, которую сейчас пишет, и время пролетело незаметно. Когда он лавирует между присутствующими, он немного беспокоится, что его обычное место занято; поэтому он приятно удивляется, когда видит, что на месте, на котором он обычно сидит, лежит знакомый плащ, сохраняющий для него тепло. Он не может не улыбнуться. На сцене потрясающе звучит популярный джаз-бэнд Люпина. Тусклый свет танцует на их лицах: заколка-бабочка Ёсано мягко сияет, светлые волосы Куникиды кажутся охристыми, коричневый стиль Ранпо создает впечатление, будто он принес с собой осень, а Дазай… Ну, Дазай всегда неземной. Это своего рода несправедливая характеристика с его стороны. Волосы заправлены за ухо, блестящие глаза и губы, целующие микрофон, он нежно перебирает струны своей гитары – точно так же, как он ласкает кожу своих любовников, и Чуя кое-что об этом знает. «Как сине я мечтаю, как сине я люблю...» Его бархатный голос катится по волосам, как конфета, и Чуя быстро заказывает бокал вина, чтобы в полной мере насладиться вечером. Он откидывается на спинку стула, чтобы почувствовать ткань тренча Дазая. Есть что-то невероятно соблазнительное в этом простом жесте – занять ему стул, в этом уединенном месте рядом со сценой, прямо перед фортепиано. Это действительно то, как действует Дазая: едва уловимо и тихо, тот тип пьяного поцелуя, о котором потом легко пожалеть. Глядя на этого павшего человека с душой, пронзенной и сшитой воедино ложью и шрамами, Чуя задается вопросом, что пошло не так. Конечно, общество не прощает. Это не то время и не то место, где парни могут свободно любить друг друга. И конечно, Чуя ушел, Дазай остался, и то, что у них было, никогда не считалось особенно правильным. Секс был хорош, и их связала музыка, но на этом все – что касается глубокой, невыразимой связи, которую они чувствовали, о ней не упоминают, потому что, в конце концов, Чуя мог просто мечтать об этом из-за своих чувств. Теперь они почти вернулись к исходной точке. Дазай играет джаз, Чуя играет рок — Дазай останется здесь, а Чуя отправится в новый тур, как только его новый альбом будет полностью записан. — У тебя не будет сигареты? Чуя поворачивает голову к мужчине, стоящему рядом с ним. Он высокий, темные волосы ниспадают на его плечи, глаза такого же цвета, и в приглушенном свете Люпина они кажутся почти фиолетовыми. Его кожа бледна, как фарфор, черты лица мягкие и красивые, и он выглядит слишком собранным, чтобы находиться в таком месте. Чуя предлагает ему сигарету и зажигалку. — Спасибо. Мужчина, несмотря на отсутствие стула, прислоняется к столу и курит рядом с Чуей. От его пронзительного взгляда почему-то пробежала дрожь по спине. — Я тебя заметил, — говорит он мягким голосом, затягиваясь, не отрывая глаз от Чуи. — Всегда один тот же парень в одном том же месте, с бокалом вина в руке и сигаретой в губах. Меня, кстати, зовут Федор Достоевский. Можешь звать меня Федор. Чуя щурится. Он слышал об этом имени. — Русский джазист? С контрабасом? — О, ты слышал обо мне? Я польщен. Федор загадочно улыбается. Чем-то это напоминает Чуе Дазая, только Дазай ощущается осенью, а Федор — зимой. — Не собираешься назвать мне свое имя? — Может быть, я не хочу, — посмеивается в ответ Чуя, потягивая вино. — Хорошо. Чуя Накахара, не так ли? — Чуя бросает на него полуудивленный, полухолодный взгляд. Федор, кажется, нисколько не смущен, когда он еще раз затягивается сигаретой. — Я же сказал. Я тебя заметил. Чуя не отвечает. Когда он снова сосредоточивается на сцене, он замечает, что Дазай украдкой смотрит на него. Бокал у губ, он на время забывает выпить вино; по крайней мере, до тех пор, пока Федор снова не заговорит, приближаясь. — Слышал, все дамы заискивают перед тобой. Но тебе вообще-то нравятся парни, верно? — Слушай, придурок. Если ты думаешь раскрыть меня… — Я бы никогда не стал, — горячо выдыхает Федор, голос его похож на мурлыканье, и Чуя должен признать, что это согревает его. — Видишь ли, мне просто интересно. Он подчеркивает свои слова соблазнительной ухмылкой и поднимает руку, чтобы схватить прядь рыжих волос и скрутить ее между его пальцами. Чуя замирает. Эти темно-фиолетовые глаза — бездонная яма: ныряешь и тонешь в ней, и есть в этом что-то глубоко пугающее. Федор Достоевский пахнет снегом, сиренью и опасностью. Он — отравленный коктейль, который ты все еще хочешь пить. Он — кровавая ошибка, которую ты совершаешь, когда слаб. Чуя не слабый. Поэтому он открывает рот, чтобы что-то возразить, чтобы сказать Федору, чтобы он убирался к черту и перестал прикасаться к нему, как будто они друг друга знают, как будто они являются кем-то друг для друга — но он даже не успел ничего сказать, как кто-то отнимает у него слово. Дазай только что спрыгнул со сцены с микрофоном в руке, гитарой, висящей на шее благодаря ремню, и приближается к столу. Когда они замечают его, Федор медленно убирает руку, с любопытством разглядывая Дазая, а Чуя смотрит на него со слегка приоткрытыми губами и сверкающим взглядом, скрытым за очками. Дазай завораживает. Глаза следуют за ним, словно мотыльки гоняются за светом, и Чуя думает, что забыл, как дышать, когда Дазай опирается на стол и смотрит прямо на него. Поет прямо ему. «Я дышу твоим именем в каждой песне И мечтаю, даже если это неправильно О твоих огненных волосах, о твоих глазах цвета океана Позволь мне рассказать тебе еще немного лжи» Дазай не отводит от него глаз. И Чуя понимает, слышит: эта песня о нем. Эта песня для него. «Дорогой, люби меня Люби меня больше Дорогой, люби меня Люби меня больше Я нарисую созвездия на твоем лице Позволю тебе убить меня в своих объятиях Дорогой, поцелуй меня Целуй меня больше Дорогой, поцелуй меня Целуй меня еще…» Они в нескольких дюймах друг от друга, и дыхание Чуи сбивается, когда Дазай внезапно прерывает зрительный контакт во время соло Ранпо, просто чтобы бросить ледяной взгляд на Федора. Последний имеет смелость улыбаться. Но он не отплачивает ему той же монетой, просто воспринимает это как сигнал уйти и… боже. Чуя чувствует, как его сердце как сумасшедшее подпрыгивает в грудной клетке, горит, мечется; все взгляды обращены на него, смущение невыносимо — но настолько же все это было привлекательно. Но в первую очередь, он чувствует себя очарованным. Его лицо горит, сердце пылает, и, краснея до кончиков ушей, он может думать только об одном. После этого я так жестко его трахну. Сентябрь 1980 года. Лос-Анджелес, LAX. Как только они прошли все проверки безопасности аэропорта, Чуя измученный падает на сидение. Наконец он возвращается в Японию. Лейбл гордится им, и ему сказали, что, если он продолжит в том же духе, возможно, следующий тур будет длиннее и глобальнее. Немного головокружительно представить себе такую вещь – что через несколько лет он может сделать все это снова, и что это будет еще более ошеломляющим, чем раньше. У славы бывают взлеты и падения, а Чуя слишком молод и неопытен в этой области, чтобы полностью это осознать, но он знает одно: путешествовать из страны в страну, чтобы выступать на сцене – это самая фантастическая вещь на свете. Трудно сказать, что стоит на втором месте; но пока он сидит в ожидании своего самолета, идея о возвращении в Японию вызывает горько-сладкие воспоминания, от которых у него скручивает желудок. Он оглядывается вокруг, чтобы увидеть, есть ли телефонная будка, куда он мог бы пойти, но внезапно останавливается в сомнении. Его сердце нервно стучит. Сколько сейчас времени в Токио? Может ли он позвонить? Должен ли он? Получит ли он вообще ответ? Черт, у него вообще есть номер Дазая? Он встает и просит свои вещи, а затем начинает лихорадочно в них рыться. Сопровождающий его экипаж устал почти так же, как и он сам, поэтому никто не обращает на него внимания. В конце концов он находит небольшой блокнот, немного грязный, немного помятый, с бумагами, полными воспоминаний во всей их простоте. Чуя перелистывает страницы, пока не появляется знакомое имя. Он даже не знает, что ему сказать. Они вообще не разговаривали во время его тура. Возможно, Дазай решил двигаться дальше и больше не думает о нем – и это было бы для него ударом ниже пояса, потому что он все еще слишком много думает об этом ублюдке. Дазай берет трубку после трех гудков. — Ало? Сердце Чуи замирает. Его голос застревает в горле, и кровь приливает к голове. — … Алоооооо? Он не знал, что может так сильно скучать по голосу. Он хочет снова услышать этот бархатный голос воочию; он хочет видеть, как он слетает с красивых губ, таких нежных для поцелуя, он хочет ощущать его на своей коже, как теплое дыхание, заставляющее его вздрагивать. Он скучает по Дазаю. — Хорошо, ну… — Привет. Линия замолкает. Чуя нервно ковыляет по кабине, продолжая поглядывать на свою команду, просто чтобы проверить, сколько у него времени. Все в порядке. У него должен быть еще как минимум час. — Чуя? Голос звучит в хорошем смысле потрясенным, как будто сам Дазай был искренне шокирован, но рад его слышать. Хотя, если быть откровенным, Чуя даже не знает, правда ли это или это просто то, чего он хочет. — Ага. — Он прочищает горло. — Просто подумал позвонить, прошло некоторое времени. — … Некоторое время, да. Это неловко. Это глупо, невыносимо неловко, и Чуе хочется повесить трубку настолько, насколько он боится этого сделать. Он хочет слышать Дазая, он хочет говорить с Дазаем — еще, еще, еще. И все же он не может вынести расстояния и неловкости между ними, потому что это точно не они. — Я возвращаюсь в Токио. Типо очень скоро. Мой тур закончился. — Оу, понятно. Круто. Тишина. Чуя мысленно проклинает Дазая — неужели этот ублюдок не хочет приложить ни единого усилия, серьезно? Действительно ли Чуя единственный, кто хотел позвонить ему, поговорить с ним несмотря на то, что они не разговариваешь месяцами? Это похоже на ебаную шутку. Это нелепо. Он чувствует себя нелепо – насколько жалко быть одержимым кем-то, кто не одержим тобой. И теперь он известный рок-певец, он стоит большего, чем просто глупое уныние для джазового музыканта-самоубийцы. — Полагаю, ты будешь очень занят последствиями тура, когда вернешься домой. Чуя тупо моргает. Это правда. Он как-то забыл об этом. — … Ага. С интервью и прочим… И они уже хотят, чтобы я поработал над своим следующим альбомом. — Ух ты, ты действительно теперь рок-звезда, Чиби, а? Чуя усмехается, опираясь на стену кабины. Он хочет лечь на матрас, положенный на пол. Он хочет курить травку и сигареты, пить вино и виски, заниматься любовью и играть музыку с брюнетом, чье очарование за пределами этого мира. — Заткнись. Как дела, а? Все еще играешь в «Люпине»? — Ага. Уютно и спокойно, совсем не похоже на ваши дегенеративные рок-н-ролльные шоу. — Отвали, рок-шоу — это потрясающе. Перестань быть пафосным придурком. — Не совру, я действительно пытался дать этому шанс. Даже купил несколько виниловых пластинок рок-групп. — Ах, да? Чьи например? — Лед Зеппелин… Дазай вдыхает, и кажется, что слово почти слетает с его губ — и Чуя почти ожидает услышать мягкое маленькое «твои», но оно явно не звучит. Конечно. Зачем Дазаю покупать его музыку и слушать ее? Какое-то время они были просто приятелями. Еще раз почему он позвонил ему? Верно. Ему плохо. — Мм. Ну, продолжай это делать. Может быть, тогда у тебя появится хороший вкус. — Вкус слизняка определенно не то, к чему я стремлюсь, — усмехается Дазай. Чуя улыбается и подносит телефон ближе к уху. Он открывает рот, чтобы снова заговорить, но краем глаза видит, как член его команды машет ему рукой. Он уверен, что их вылет не прямо сейчас, но, может быть, они хотят о чем-то поговорить... Удрученный, он лжет: — А, у меня скоро самолет, мне придется повесить трубку. — … Конечно. — Это шепот. — Пока, Чуя. Он тяжело сглатывает. — Пока. Он выходит из телефонной будки и возвращается к своей команде, чтобы выслушать все, что они говорят. Это последний раз, когда он разговаривал с Дазаем до 1983 года. Июль 1983 года. Иокогама, Cosmo Clock 21. Дазай издалека видит Ёсано, ожидающую со скрещенными руками недалеко от места встречи, где они договорились пересечься, прямо у колеса обозрения. Она постукивает ногой по земле, справедливо раздраженная тем, что он опаздывает, и он ослепительно улыбается ей, как только она замечает его. Ему это не особо помогает, но он по крайней мере попробовал. — Привет, Акико. — Осаму, я-обещаю-я-не-опоздаю-на этот раз, Дазай, как приятно тебя видеть, — шипит она с угрожающей улыбкой. Его собственная улыбка неловко становится шире, и он наклоняет голову, надеясь, что его милость сработает. Он должен знать – она не Чуя, и ей даже не нравятся парни; жаль. — Я хочу, чтобы ты знал, что я прервала свидание с Коё только для того, чтобы прийти сюда, а у тебе даже не хватило порядочности, чтобы прийти вовремя. Надеюсь, это срочно. Он одаривает ее еще одной яркой улыбкой в ​​ответ и обнимает ее за плечи, заставляя их идти. Она сразу понимает: когда Дазай ведет себя как кто-то, кого можно рассматривать как ее парня, это означает, что он хочет, чтобы они выглядели натуралами, чтобы они могли говорить о гомосексуалах. Ёсано расслабляется – лишь слегка – и следует за ним в маленькое кафе, где Дазай заказывает отвратительно сладкий напиток, в то время как она пьет только капучино. — Хорошо, что случилось? Это снова твоя маленькая рок-звезда? — Что ты имеешь в виду, «снова»? — Дазай преувеличенно надувает губы. — Дорогой, он — все, о чем ты говоришь в последнее время. И ты правда думаешь, что мы не заметили, что все твои песни о нем? Ты ужасно влип, это довольно жалко. Дазай вздрагивает. Он полагает, что заслуживает такого обращения, но на самом деле он даже не пытался вести себя деликатно со своими друзьями. В конце концов, она права: он ужасно переживает из-за Чуи. Он был там уже много лет, и воссоединение с ним заставило огонь, который он пытался приручить, вспыхнуть в его сердце. Со вздохом он снова сосредотачивается на своей чашке и медленно отпивает, погруженный в мысли, которые, как ему хотелось бы, исчезли. Перестать думать вообще — это чудесно, потому что его мысли всегда слишком дики и слишком многочисленны. — Он закончил запись своего нового альбома. — Хорошо. И? Дазай хмурится и еще больше опускает голову. — Так что он скоро снова отправится в турне. Ёсано останавливается, поднося чашку к губам. Она медленно кладет его обратно, своим взглядом проделывая дыры в черепе Дазая. —…Знаешь, — осторожно говорит она, — у твоей проблемы есть довольно простое решение. — Да неужели? — Да. Ты не повторяешь ту же ошибку, что и в прошлый раз, а это значит, что вы действительно нормально общаетесь, а значит, ты признаешься в чувствах и поддерживаешь контакт, даже когда он на гастролях. Дазай громко вздыхает и раздраженно съеживается на стуле. — У тебя это звучит так просто. — Потому что так и есть, — невозмутимо говорит она. Дазай драматично скулит. — Нет! Я не могу просто признаться этому слизняку, это… — Я тебя умоляю. Ты делал это тысячу раз в своих песнях, чем это сложнее? — Это другое. — Не совсем, но продолжай говорить себе это, чтобы убежать от своих чувств. Она пьет капучино, и Дазай хмуро отводит взгляд. Когда он решил встретиться с Йосано и поговорить с ней обо всем этом, он знал, что она не позволит ничему ускользнуть. Он знал, что за его чушь зацепятся, и так оно и было. Но быть полностью искренним – это страшно; любить Чую в песнях уже достаточно, как будто держать его обнаженное сердце в ладонях. Август 1983 года. Иокогама, квартира Дазая. Чуя поднимает голову, когда слышит шаги. Он тут же встает хотя бы для того, чтобы не выглядеть так, будто он ждал, свернувшись калачиком, на пороге квартиры Дазая – даже если это правда. На улице сейчас ужасно жарко, поэтому неудивительно, что Дазай возвращается измученный и мокрый от пота, хотя и замирает, когда замечает Чую. Это не должно быть таким уж сюрпризом, учитывая, что за последние несколько месяцев они начали видеться почти каждый день, но… Что ж, Чуя полагает, что эта реакция отвечает на его сомнения по поводу того, что Дазай избегал его на прошлой неделе. — Что ты здесь делаешь? — Очевидно, жду тебя, ублюдок. Дазай вздыхает, не отвечая. Он проводит рукой по своим темным кудрям и снова движется, чтобы открыть дверь, не удосужившись закрыть ее после себя, поскольку знает, что Чуя последует за ним. Чуя так и делает и громко закрывает дверь. — У тебя будут проблемы, если тебя здесь заметят, — спокойно заявляет Дазай, закуривая сигарету. — Я прихожу сюда все время, что изменилось сейчас? — Ну, обычно ты не ждешь перед дверью, как мокрая собака, мистер рок-звезда. Пойман. Чуя сопротивляется желанию сильно ударить Дазая. Вместо этого он сердито бросает свои вещи в привычный угол комнаты и быстро приближается, украв сигарету изо рта Дазая. — Я осторожен, большое спасибо за заботу, ублюдок. Теперь могу я узнать, в чем, черт возьми, твоя проблема? — Моя проблема? — Ты избегаешь меня. — Он пытается скрыть свою боль под еще большим гневом. — Так что, черт возьми, произошло? Дазай какое-то время стоит неподвижно. Его бесит, как красиво он выглядит, даже когда тот выводит его из себя. И Чуя ненавидит то, что ему нравятся парни, ненавидит то, что ему нравится Дазай, ненавидит то, что что бы он ни делал, ни говорил и на что ни надеялся, эти карие глаза будут преследовать его вечно, потому что в этот момент Дазай вытатуирован на его коже, и он просто не может избавиться от него. Он пытался. Бог видит, он пытался. Он поет, путешествует, трахается, и его любит весь мир, но в конечном итоге его песни вращаются только вокруг одного парня. Черт возьми, он рок-звезда. Дазай — всего лишь джазовый музыкант, который даже не надеется на будущее. Они не принадлежат одним и тем же мирам и этому пузырю, который они создали — он хрупкий и уже рушится. — Ничего не произошло, — врет Дазай, как лжец, которым он и является. — Твоя слава снова вскружила тебе голову? Ты не центр моего мира. — Иди. Нахуй. — Он раздавливает сигарету между пальцами. — Не думай, что я позволю тебе играть в эту игру со мной. — Какую игру, Чуя? — Я не знаю, ты мне скажи! — рычит он сквозь стиснутые зубы. — Мы начали встречаться почти каждый день, а теперь я вдруг почти не вижу тебя. Так какого черта, Дазай? На этот раз Дазай отводит взгляд и гримасничает. Это противный взгляд, но, по крайней мере, честный. Похоже, он слишком много думает и хочет сказать слишком много всего, но он только произносит: — Спустись на землю. В чем вообще дело? Ты скоро снова уедешь, и мы не будем больше разговаривать сколько лет, еще три, может быть, четыре года? Потом ты вернешься, мы потрахаемся, потому что тебе нравится со мной общаться, и я — хорошее воспоминание, а потом повторишь, да? Чуя видит красный цвет. В голосе Дазая капает яд – это подло, и Чуя больше не борется со своим желанием: он сильно бьет его. Дазай не уклоняется, и его щека быстро краснеет. — Ты чертов ублюдок, — шипит он. Он немного дрожит. Хуже всего то, что… возможно, Дазай прав. Может быть, именно так это и случится. И все же Чуя не хочет, чтобы все пошло именно так, он не хочет, чтобы Дазай был прав, он не хочет, чтобы они снова разлучились, чтобы они перестали разговаривать, просто были случайными приятелями, когда он приезжает в Иокогаму — но что если это то, что предпочитает Дазай? Что, если он предпочтет такие отношения? И это было бы вполне разумно, потому что Чуя скоро уедет, будет занят, и так будет еще долгие годы. — Ты… — выплевывает он, тыкая пальцем в грудь Дазая, — лицемер, трус, и я чертовски ненавижу тебя. И я чертовски люблю тебя. — Если ты меня таким видишь, — добавляет он слишком эмоционально, и очевидно, что Дазай это слышит, потому что его глаза слегка расширяются, — Тогда можешь пойти на хуй. Он ждет несколько секунд. Он действительно не знает, почему – возможно, чтобы осознать то, что он сказал, что только что произошло, или, может быть, потому что часть его надеется добиться реакции Дазая. Хотя, конечно, ее нет. Тогда он резко разворачивается, хватает свои вещи и, не оглядываясь, хлопает дверью. Он не знает, какое выражение сделал Дазай. Он не знает, что он чувствует и что думает, но… пошел он. К черту этого ублюдка, к черту этого парня, к черту его. Чуя не может смириться с тем, что его сердце разбито таким образом, это слишком глупо и слишком жестоко. С него хватит. (Так ли это?) Сентябрь 1983 года. Иокогама, квартира Дазая. Дазай – это множество вещей, которые можно объединить довольно просто: он в полном беспорядке. Он невменяемый, глупый засранец, и он продолжает все портить. Беспорядок, который портит его и без того беспорядочную жизнь, потому что, очевидно, он чертовски профессионален в совершении ошибок. Прошло уже три недели с тех пор, как он в последний раз видел Чую, и он сходит с ума. Он так скучает по нему. Он продолжает класть свой плащ на стул перед пианино на случай, если появится Чуя, но он не появлялся уже три недели. Насколько он дурак? Он чувствует себя настолько ужасно, что друзья обратили его внимание на депрессивное состояние и явно волнуются, потому что его депрессия должна была пройти, но внезапно ухудшилась. Ёсано, конечно, сразу поняла — и Ранпо, вероятно, тоже, если честно. Наедине она его отругала, потому что знает, что его не нужно в таком случае утешать или нежно поддерживать: ему нужен, блядь, звонок для пробуждения. Дело в том, что он боится. Страх делает его злым. Страх заставил его оттолкнуть Чую. Теперь последствия кусают его за задницу, сожаления душат его, и он чувствует себя совершенно ужасно. Он пытается утонуть в выпивке и музыке и надеется, что игра в «Люпине» с виски в крови поможет ему почувствовать себя лучше, но на самом деле все еще хуже, потому что он привык видеть Чую краем глаза и больше не видеть его — это удар в живот. Так что же он может сделать? — Признайся, — сказала Ёсано. — Поговорите цивилизованно. Он не знает, как это сделать. Видите ли, он и Чуя никогда как следует не разговаривали. Они всегда говорят через подтекст, полуправду, поэзию и секс – через взгляды, через поцелуи, через ложь и музыку. Они не говорят: «Я скучаю по тебе» или «Я забочусь о тебе»… (или «Я люблю тебя») …потому что им никогда не нужны были для этого слова. По крайней мере, не такие слова, потому что Ёсано права, Дазай тысячу раз признавался в своих песнях. И возможно… возможно… Гром гремит снаружи. Над регионом Канто бушует буря. Хотя Дазай в основном ассоциирует Чую с солнцем, он не может не думать о нем, когда видит и слышит эту ненастную погоду, потому что Чуя – это шторм – тот, который уничтожает все на своем пути, такой красивый, тот, который крадет у тебя дыхание и тот, который ты никогда не забудешь. Дазай проигрывает имеющуюся у него виниловую пластинку с альбомом Чуи. Возможно… «Жалко, правда Какое мне дело? Что, если меня это волнует? Почему меня это волнует? Твои улыбки, твои глаза, твоя ложь Жалко, правда Хочу забыть! Как забыть? Заставь меня забыть! Нахальные улыбки, карие глаза, знойная ложь». Дазай впитывает слова широко раскрытыми глазами, анализируя каждое из них. «Жаль, правда… А что, если в конце концов мне не все равно, я люблю и не могу забыть? Мягкие прикосновения в темноте и в беспорядке в твоей постели. Гитара у окна и сигареты на матрасе Если мне придется забыть, будь виновником, принцесса» И… Оу. Дазай понял. Он никогда не был единственным, кто писал песни о другом. Все это время… Все это время Чуя делал то же самое. Все это время они неосознанно разговаривали друг с другом посредством музыки. Они любили друг друга через музыку. И неважно, рок это или джаз — это музыка и это они. Дазай проводит остаток дня, снова и снова слушая каждую песню Чуи. Затем он проводит вечер и ночь за написанием собственной песни, убаюкиваемый громом вдалеке. К утру его пол завален нотными листами. Сентябрь 1983 года. Токио, Бар Люпин. Чуя глубоко вздыхает, открывая дверь. Ему очень, очень не хотелось приходить сюда снова. Но Тачихара спросил, свободен ли он, тот ответил, что дел нет, а затем его друг практически умолял его прийти сегодня вечером в «Люпин». Чуя пытался отказать ему, учитывая, что Тачихара отказался объяснить ему причину. Но Чуя — тот, кто очень любит своих друзей, ставит дружбу превыше всего и поэтому, в конечном итоге, слаб по отношению к своим друзьям. К черту Тачихару. Он громко вздыхает и заходит в бар, спустившись по лестнице. Народу уже довольно много. Свет такой же приглушенный, как обычно, здесь все еще пахнет табаком, выпивкой и апельсинами, а его обычное место пусто — почти: на стуле лежит знакомый плащ. Сердце Чуи делает сальто назад при этом виде. Краем глаза он видит, как Тачихара машет ему рукой и указывает подбородком на стул: подталкивая его сесть там, где он сидел все это время раньше. Чуя правда, очень не хочет. Он готов поклясться, что не хочет. Но Тачихара кажется непреклонным, и место зарезервировано для него этим раздражающим плащом, который он слишком хорошо знает, и… ладно, у Чуи может быть больше слабостей, чем он готов признать. Он садится там. — Рад видеть тебя здесь, — говорит Тачихара с яркой улыбкой, когда приносит ему бокал красного вина. — Да пошел ты, — усмехается Чуя. — Для чего я здесь? — Клянусь, ты скоро узнаешь. Можешь ли ты быть немного более терпеливым? — Зачем? — Ну, ты же не хочешь прийти сюда просто так, и тебе любопытно, верно? Чуя фыркает в ответ и делает глоток вина. Тачихара удовлетворенно ухмыляется и оставляет его, чтобы вернуться к работе. Скрючившись на стуле, приклеив глаза к своему красному вину, Чуя ненавидит то, что он все еще осознает все, что происходит вокруг него – он решает не обращать внимания на то, когда музыканты выйдут на сцену, но его сердце не соглашается и прислушивается к звукам. И действительно, приближаются шаги, люди пропускают других, а ноги на деревянной сцене сопровождают звуки хватаемых или перемещаемых инструментов. — Bonsoir, Люпин. Чуя ненавидит, что он научил Дазая французскому языку. Теперь у этого ублюдка довольно хорошее произношение с легким намеком на японский акцент, который в сочетании с его естественным бархатным голосом звучит невероятно сексуально. Чуя ненавидит то, что ему нравится этот звук, и хочет проглотить его поцелуем. Он ненавидит то, что все в Дазае разжигает в нем огонь и вдохновляет его так чертовски – так чертовски сильно, что почти все его песни о нем. — Я очень, очень рад видеть тебя сегодня вечером. Когда он слышит это, произнесенное слегка дрожащим голосом, Чуя не может устоять: он поднимает голову. Сияющие темно-бордовые глаза смотрят прямо на него, и его сердце на секунду замирает. — Видите ли, эта ночь особенная. — Дазай говорит легкомысленно, но не отводит глаз от Чуи, и его взгляд напряжен. Чуя задыхается, находясь под ним. — Несколько дней назад я написал песню. Она очень важна для меня, и я надеюсь, что вам понравится. Несомненно. Дазай ясно говорит «я написал это для тебя», а Чуя отчаянно хочет, чтобы это было не так, потому что… почему? Почему сейчас, почему после того, что он сказал и сделал? Его сердце сжимается одновременно с любовью и болью, и теперь уже слишком поздно: он не может пошевелиться, он не может идти, он проклят и должен остаться. — Человек, для которого я это написал, предпочитает, когда я играю на пианино, — посмеивается Дазай в микрофон. — Но у меня дома нет пианино, на котором можно было бы сочинять, только старая гитара, так что я надеюсь, что меня простят. Чуя закатывает глаза и кусает щеки, чтобы не улыбнуться. Идиот. — В общем, начинаю. Дазай тихо перебирает струны. Нежно, и все в его выражении лица невыносимо мило. Его глаза тепло сияют, легкая улыбка скользит по губам, а черты лица странно расслаблены. Чуя не может поверить, когда эта мысль приходит ему в голову, но… Дазай выглядит влюбленным. «В моей голове яд, и ты не лекарство. я тону я лгу И мне часто хочется умереть Но в моем сердце горит огонь, и ты — дрова, которые его разжигает. я боюсь я бегу Но я так сильно люблю тебя» Чуя так сильно сжимает свой бокал, что смутно беспокоится, что разобьет его. В голосе Дазая, когда он поет, слышится нотка отчаяния; нисколько не похожее на гладкий, очаровательный голос, которым он обычно поет; этот такой полный от эмоций, что от него кружится голова, и Чуе кажется, что его сердце весит тонну, но в то же время собирается взлететь. Это слишком. Это уже через край – потому что Дазай поет о нем, о нем и для него. Эти слова принадлежат ему. Дазай любит его. В каком-то смысле это кажется глупым. Он мог бы сказать ему это лицом к лицу вместо того, чтобы лгать, причинять ему боль и избегать его. Но были ли бы это они? Чуя тоже ничего не сказал. Возможно, потому, что он просто предположил, что Дазай не чувствовал того же, или, возможно, потому, что он не хотел, чтобы его чувства были обузой и мешали их отношениям. Этой ночью кажется, что Дазай чувствовал то же самое – но дистанция между ними пугает его еще больше, чем их близость, и он вкладывает душу в слова, которые знает больше всего: в те, которые поет. «Может быть, я трус, лицемер и ублюдок…» Чуя фыркает. «Но я люблю солнце, и оно обжигает меня до костей. Сжалься Прости меня Я просто боюсь, что ты бросишь меня» Это странно, Дазай честен. В то же время мило. Голубые глаза встречаются с карими, и Чуя чувствует, что влюбляется снова. Это смесь джаза и блюза: мягкая и меланхоличная, ноющая и любящая. Кроме гитары, здесь почти нет другого инструмента – это весь Дазай, только он, только его сердце и его слова. Он выходит на сцену, свет и все, что нужно, и весь мир может мечтать услышать такие слова, спетые Дазаем с такой любовью и отчаянием, но… это все для Чуи. Все это для Чуи. «Я любил тебя молча Я люблю тебя в своих песнях Я буду любить тебя так, как ты пожелаешь» Глаза Дазая смотрят на него так, словно он единственный человек в помещении. Последние ноты звучат так, словно тянутся в воздухе целую вечность. «Дорогой, я болен, жесток и мелонхоличен И я лгу, Но я люблю, И я твой…» Чуя встает так резко, что его стул падает. Так близко к сцене, когда все внимание Дазая сосредоточено на нем – что весь Люпин, должно быть, заметил в этот момент – Чуя ясно видит, как он немного тревожно икает. И боже, его сердце уходит в пятки, и он не может найти в себе сил переживать о толпе. Его горло сжалось, глаза затуманились горячими слезами, и он так резко схватил Дазая за воротник, что их лбы почти столкнулись друг с другом. Вместо этого соприкасаются их губы. Он смутно осознает, как все аплодируют вокруг него. Но ему все равно, потому что Дазай обнимает его и целует с неземной любовью, а ноги Чуи дрожат, и он изо всех сил пытается продолжает стоять. Он едва замечает, как Куникида хватает плащ Дазая, но вскоре Дазай прячет его под ним. Толпа свистит и требует встречи с возлюбленной Дазая. Чуя улыбается в поцелуе, сердце пылает, глаза сверкают, и он нетерпеливо следует за Дазаем наружу. Они отходят немного от бара. Плащ падает на землю, затем шляпа и очки Чуи, а затем они снова целуются. Чуя держит Дазая за бедра, а Дазай обхватывает его щеки; их лбы нежно прижимаются друг к другу, и их поцелуи теплые и любящие. Страсть, конечно, есть, и Чуя никогда не чувствовал столько бабочек в животе – но эти поцелуи тоже медленные, ужасно, головокружительно медленные, и когда на них начинает лить дождь, Чуя даже не пытается пошевелиться. В конце концов Дазай обнимает его за плечи, а другую руку кладет на поясницу Чуи. Что касается Чуи, то он сильно обхватывает талию и улыбается в губы Дазая, когда его возлюбленный незаметно начинает с ним медленный танец. Они продолжают молча целоваться, согревая друг друга горячим дыханием, крепкими объятиями и горящими губами; их тяжелое дыхание звучит в ушах Чуи гораздо громче, чем проливной дождь – это просто тихий, отдаленный фоновый шум. Они мокрые, но не отпускают друг друга. Во всяком случае, они только пытаются приблизиться. — Временами твоя композиция была беспорядочной, — наконец шепчет Чуя, когда их носы соприкасаются. — Я писал в спешке, — парирует Дазай, прежде чем прикусить нижнюю губу Чуи. Чуя улыбается и снова целует его. Медленно, тепло, долго. — Не лучший твой текст. — Лучше, чем у тебя. — У меня? — Я написал ее после того, как прослушал все твои песни, — шепчет Дазай, и Чуя чувствует, будто он горит, несмотря на дождь. — Знаешь, те, что обо мне. Чуя поджимает губы и кладет голову на сердце Дазая. Он наслаждается звуком учащенного сердцебиения. — Чья бы корова мычала. — Да, знаю. Они остаются в таком состоянии какое-то время. Чуя чувствует себя комфортно, но ему все еще ужасно жарко. Однако в какой-то момент поцелуев и объятий оказывается недостаточно, чтобы согреть их, и Дазай чихает – он чихает, как кот, и это заставляет Чую нежно посмеиваться, потому что этот идиот слишком милый. — Хочешь домой? — шепчет он, обхватывая и поглаживая щеку Дазая. Дазай закрывает глаза и кладет голову на руку Чуи, а затем медленно поворачивается, чтобы поцеловать его ладонь. — Ага. Они хватают брошенную на землю одежду и спешат обратно в квартиру Дазая, прежде чем действительно успеют простудиться – хотя на данный момент это, вероятно, ничего не изменит. Они смеются, когда приходят и все вокруг становится мокрым, вот насколько они промокли. В конце концов они бросают свою одежду в стирку и спешат под душ, немного дрожа. Дазай включает горячую воду и крепко держит Чую в своих объятиях, ожидая, пока вода нагреется; потом они заходят под него и оба удовлетворенно вздыхают. — Дазай, — туманно выдыхает Чуя. — Хм…? — Je t’aime. Он почти слышит, как замирает сердце Дазая – но разве не он утверждал, что французский язык — язык любви? Какой лучший способ сказать «я люблю тебя»? Когда он поднимает голову, чтобы посмотреть на своего возлюбленного, Чуя видит его ярко-красным и не может удержаться от улыбки до ушей, его глаза блестят от счастья: этот вид совершенно чудесен. Он хочет запечатлеть это. — …Так несправедливо, Чиби, — тихо скулит Дазай. — Я не был готов. — Ты слишком медленный. Только попробуй назвать меня слизняком после этого. Дазай фыркает и тыкается носом в изгиб шеи Чуи. Чуя нежно смеётся, и они наконец моют друг друга – Дазай начинает целовать его между каждым их движением, и Чуя бы разозлился, если бы не бесконечное «Я люблю тебя», которое шептали ему в рот. Они медленно вытираются, надевают удобную одежду, а затем валяются в постели, как будто им снова девятнадцать. Но на этот раз они влюблены и знают это, поэтому прижимаются друг к другу, сплетают конечности и целуются, как настоящая пара. — Дазай. — Хм? — Поезжай со мной, — шепчет Чуя. Дазай быстро моргает, видимо, в замешательстве. — Что ты имеешь в виду? — В мой тур, — немного застенчиво объясняет Чуя. — Поезжай со мной. Здесь, когда они так близко, Чуя отчетливо слышит, как Дазай тяжело сглатывает. Это нервирует, и ему приходится держаться крепче, чтобы заземлиться. — Ты уверен, что всё будет в порядке?.. — Я тот, кто предлагает, — вздыхает Чуя и цокает языком. — Так что да. Дазай рассеянно мычит. Кажется, он весьма шокирован. — Ну, если ты уверен, то… Красивая улыбка освещает лицо Чуи, и он снова погружается в губы Дазая, целуя его со всеми чувствами, которые он к нему испытывает – есть любовь, но есть также обожание, нежная досада, дружба, партнерство и многое другое. Он любит Дазая во многих словах и цветах, и целой жизни, наполненной песнями о любви, кажется, недостаточно, чтобы описать все это. Наконец они вместе. Январь 1984 года. Париж, Олимпия. Люди перемещаются повсюду. Это кружит голову и откровенно раздражает, но это не первый закулисный концерт, свидетелем которого стал Дазай, и он начинает к этому привыкать. Он старается не мешать, но на него было направлено множество неприятных взглядов, и, если честно? Он понимает. В его защиту, он просто должен быть лучшим другом, у которого есть много времени, которое можно потратить впустую, и много поддержки, которую он может оказать. — О, ты здесь! Пойдем со мной. Дазай сияет, когда видит своего парня – приодетого и накрашенного, сексуального, горячего и красивого, звезду дня и звезду мира. Он облизывает губы и позволяет затащить себя в одну из комнат. Чуя проверяет, никто ли за ними не следовал, прежде чем запереть дверь и потянуть Дазая за галстук, чтобы поцеловать его. Дазай с радостью подчиняется: он тает рядом с Чуей, прижимая его к двери и целуя его с любовью, то горячее, то глубже. Чуя вздыхает и отталкивает его. — Не порти мне прическу и макияж, скумбрия, — ворчит он, краснея. Дазай очаровательно наклоняет голову и ухмыляется. — Но это сексуально, и тебе это нравится. — Пошел ты. Чуя показывает ему средний палец и быстро поправляет волосы – что глупо, потому что они по-прежнему идеальны, и он по-прежнему красив. — Знаешь, — вдруг задумчиво напевает он, — я несколько раз смотрел по телевидению твой первый концерт в Париже здесь. — … Правда? — Ага. — Он меланхолично улыбается. — Также я ходил на все твои концерты в Японии. Чуя замирает. — … Каждый из них? — Ага. Наступает тишина; затем Чуя снова прыгает на него и жадно целует, а Дазай отшатывается назад, чуть не падая. Он держит Чую за талию и целует его в ответ, огонь расцветает в его груди, и на этот раз именно Дазаю придется оттолкнуть своего парня. — Если будешь продолжать в том же духе, мы займемся сексом, и ты опоздаешь. Чуя закатывает глаза, словно говоря, что он глупый, но не противоречит ему. — Сегодня ты не спишь, — угрожающе бросает он, отпирая дверь, но от этих слов Дазаю становится невероятно тепло. Он ждет, пока Чуя исчезнет, затем медленно тоже выходит и занимает VIP-место, которое его ждет. Все выступления Чуи чем-то похожи друг на друга и в то же время совершенно разные, потому что на каждом концерте Чуя заново раскрывает себя по-новому. На сцене он солнце, звезда и огонь, словно полностью убежденный, что весь мир смотрит и хвалит его – как и должно быть. Дазай каждый раз пьет это зрелище и чувствует невероятную, непреодолимую гордость. Это человек, которого он любит. Это его парень. Дазай перестал ждать Чую после окончания его концертов. Это всегда занимает слишком много времени, и они все равно редко остаются одни, поэтому он сначала возвращается в отель. В том, где они остановились, есть музыкальная комната, которую можно арендовать; поэтому Дазай возвращается и идет прямо туда, сидит за пианино, играя песню за песней, ожидая Чую. Он знает, что ему не нужно говорить ему, где он. Чуя найдет его, как Чуя всегда находил его раньше. Уже поздно, когда дверь открывается. Чуя подходит ближе, принимает душ и переодевается в более удобную одежду, совсем не похожую на рок-н-ролльный топ и узкие кожаные штаны, в которые он был одет ранее на концерте. За фортепиано Дазай медленно заставляет пальцы танцевать на клавишах, тихо напевая. Чуя опирается на инструмент и смотрит на него слишком голубыми глазами – глаза голубого неба, мечта голубого неба. Дазай поднимает голову и улыбается ему. — Устал? — Немного, — вздыхает Чуя. Он еще больше опирается на пианино, его глаза не отрываются от Дазая, тепло сияя. — Ты можешь спеть для меня? — спрашивает он тихим голосом. — Что ты хочешь, чтобы я спел, Чиби? — Твоя песня-признание. Дазай нежно посмеивается. Чуя выглядит одновременно мило и горячо, с очаровательным сонным лицом и горящими похотливыми глазами. Он такой, Чуя. Пожар, который невозможно потушить. Жажда, которую не можешь утолить. Дазай полностью убежден, что он никогда не насытится им: каждый день, каждый поцелуй и каждая ночь заставляют Дазая влюбляться еще сильнее, еще сильнее увлекаться, и уже слишком поздно — он ни за что не сможет отпустить этого человека. Даже если им придется прятаться, он будет любить его всю жизнь так сильно, как только сможет. «В моей голове яд, и ты не лекарство. я тону я лгу И мне часто хочется умереть Но в моем сердце горит огонь, и ты — дрова, которые его разжигает. я боюсь я бегу Но я так сильно люблю тебя» Он позволяет своему голосу раскачиваться в воздухе, мягкому и очаровательному, гладкому и любящему, и ему нравится чувствовать, как Чуя становится все жарче и жарче – голоднее и голоднее. В конце концов он даже не допевает песню, и они не добираются до спальни. Дверь заперта — к счастью. А Дазай мечтает синим, любит синим – а Чуя мечтает красным, любит красным – так что, возможно, фиолетовый станет цветом песни, которую они, наконец, напишут вместе однажды.