Записки, запачканные кровью

      Цзюнь У наблюдает, как принц смотрит вниз. Он наблюдает за его учебой слишком долго, чтобы Се Лянь знал, что его наказания очень суровы. Поэтому тот пытается написать иероглифы с первого раза выше, чем идеально. — Перепиши это двадцать раз. Мне не нравится, как ты его пишешь.       Се Лянь просто соглашается. Ему приходится это сделать. Это было 服從. Послушание.       Принц оставался спокойным, его лицо совсем не дрогнуло от этого приговора. Но только потому, что он знал, что иначе было бы еще хуже. Послушание, какое ироничное слово. Он рисовал иероглифы тщательно, словно художник, рисующий свой шедевр. Тишина только стала еще тяжелее.       Цзюнь У молча смотрит на него, его глаза холодны. Се Лянь чувствует его взгляд на своей спине, зная, что он настолько интенсивен, что ему становится не по себе. Он пишет это слово, снова. — Сяньлэ!       Он кричит, что заставляет принца вздрагивать от внезапного вызова. Он прекращает писать, роняя кисть, так как он слегка вздрагивает. В то же время он молча смотрит на него этими большими, оленьими глазами.       Прекрасные медовые очи, в которых плещется вопрос: «за что?»       Се Лянь тихо выдохнул, он быстро пришел в себя, он не мог проиграть прямо сейчас. Он снова перевел взгляд на свиток, успокоенный тем, что на нем не осталось ни капли чернил. Взяв кисть, он продолжил рисовать иероглифы, выглядя каким-то упрямым.       Цзюнь У смотрит на него, его довольно забавляет его упрямство. Он медленно идет к нему, каждый шаг, который он делает, настолько тяжел, что кажется пугающим. Он смотрит вниз на Се Ляня, который все еще продолжает писать слово, пока его шаги эхом разносятся по комнате. Это единственный звук, который сейчас наполняет комнату, пока Цзюнь У медленно идет и наконец останавливается позади него. Он стоит позади него, нависая над ним, как темное облако, закрывающее чистое небо.       Се Лянь продолжает работать над каллиграфией, он не останавливался ни на секунду. Его манера письма была изящной, более чем идеальной, но этого недостаточно. Что-то, что просто давило на него, когда он чувствовал на себе его взгляд. Кисть легла на свиток ровным слоем. Послушание. В конце концов, прошло время, и он написал иероглиф двадцать раз.       Чертово послушание.       Цзюнь У наблюдает, как Се Лянь пишет последний иероглиф. Он наклоняется, слегка наклоняясь, так что его лицо оказывается рядом с ним. Он медленно протягивает свои длинные тонкие пальцы, чтобы нежно коснуться этих черных прядей, отодвигая их от своего лица. Когда он заканчивает, он останавливается там. Се Лянь чувствует, что лицо Цзюнь У находится совсем близко от его. Он чувствует его дыхание на затылке, когда он медленно проводит по прядям, и его палец медленно скользит вниз к его плечу.       Се Лянь был послушен, когда дело касалось чего-то, что не могло каким-то образом доставить ему неприятности. Звучит парадоксально, конечно. Но теперь он чувствовал, что за этими прикосновениями скрывается что-то скверное. Он отстранился от него еще дальше, стараясь сохранять спокойствие. Но в его глазах мелькнуло отвращение.       Ему неприятны прикосновения, якобы ради похвалы. Потому что несмотря на попытку к нему уважение и поиск добра — он знал... что-то и очень плохое. И эта попытка сделать что-то интимное вызвало в нём отголоски какой-то тошноты.       Цзюнь У усмехнулся его реакции, наблюдая, как тот отдаляется от него. Он медленно убирает руку и перестает его касаться. Заместо этого он сжимает его подбородок пальцами, крепко, медленно заставляя его посмотреть на него. Он наклоняется еще ближе, так как его лицо теперь находится в нескольких дюймах от принца. — Тебе не следовало этого делать, мой дорогой Сяньлэ.       Он говорит, но его голос на удивление спокоен. Хватка, которую он схватил за подбородок, крепнет, когда он заставляет себя поднять лицо, чтобы лучше рассмотреть его.       Конечно, он не разрушил бы невинный источник юного целителя... но реакции на прикосновения были усладой его глаз. Как будто он держал в руках котёнка, с которым мог сделать всё. Почти всё, на самом деле, поскольку милые комочки имеют свойство ломаться, если надавить сильнее, чем это нужно. — Теперь ты будешь писать это слово всю ночь. Без сна, но... тебе не грозит смерть от недосыпа, хах.       Се Лянь проснулся от ощущения того, как его нежно и осторожно, но трясут за плечо. Воспоминание окатило яркими всплесками утренних лучей, из-за чего он сонно прищурился. Кажется, он действительно устал до такой степени, что проспал всю ночь и какую-то часть утра. Он принял сидячее положение, устало протирая лицо, казавшееся подозрительно мокрым. Итак, он также незаметно пытался стереть следы утренних (или полуночных?) слез.       Его нежданный во всех смыслах попутчик смотрел на него озабоченно, но с той тонкой хмурой линией между глаз, как будто зная смысл сна.       Конечно же, принц не рассчитывал на то, что это вообще возможно. Тихо зевнув, он наконец стряхнул с себя остатки сонливости. Повозка остановилась, покуда её хозяин бросал на них красноречивые взгляды. Несмотря на очень удобное местечко и приятный запах сена, ему все-таки нужно было идти дальше. Только сейчас он заметил на себе меховую накидку, которой раньше не было определённо точно. Он мог сказать наверняка — это очень дорогая вещица. Мех был пушистым, но и красная тканевая подкладка из шёлка ничуть не хуже.       Он бросил взгляд на юношу, который поглядывал за ним подобно хитрому лицу. Отчего-то ему стало легче с ним болтать. Се Лянь, весь такой вежливый и говорящий любезно, почувствовал, что без проблем сможет говорить с ним на «ты». Дело ли в той обаятельности или же в выражении лица, таком мягком, но при этом внимательном. Целитель сам не понимал. — Это твоя накидка? — расценив, что у бедного возницы нет денег на роскошь, он чуть стушевался от собственного вопроса, но решил просто перевести в русло. — Не знаю, как она здесь оказалась, извини.       Он осторожно положил накидку рядом с ним, пытаясь преподнести это так, будто это просто дань уважения. На деле же его щеки чуть покраснели от самого факта, что незнакомец — да, относительно незнакомец — так ему помогает... даже если это было просто покрывалом для сна. Се Лянь чуть приподнял бровь, когда тот обратно перетащил накидку к нему, причём с самым невинным видом.       Увидев этот немой вопрос, «Сань Лан» тихо усмехнулся, махнув небрежно рукой. — Эка невидаль, а тебе-то нужнее. Бери, гэгэ, бери.       И вот что с ним поделать, с этим упрямым гордым сорванцом, который вот так заботится? Честно, он не знал. Целитель ещё больше смутился, но всё же принял этот нежданный подарок, попутно пытаясь стереть с лица этот гадкий-гадкий румянец. О, эта напасть возникала каждый раз, когда кто-то к нему так хорошо относится.       Се Лянь сошёл с повозки, напоследок прихватив с собой свои нехитрые пожитки. Юноша же, вместе с тем, с смешком спрыгнул вслед за ним, словно каждую ночь ночует на повозках с незнакомыми целителями. Покачав головой, он чуть прищурился, осмотревшись вокруг себя.       Маленькая деревенька у подножия горы. На распаханных полях уже вовсю трудятся не покладая рук. Он тяжело вздохнул, почувствовав, что горный воздух здесь действительно очень холодный, но свежий, немного терпкий. Не самое густонаселённое местечко, рассудил он, но и селиться в городах он больше не желает. А здесь тишь да гладь. И, насколько он мог судить, здесь идеально начали бы расти лекарственные травы. Пока что это кажется ему самым идеальным вариантом для аптеки.       Грохот уходящей повязки отвлёк его от радужных фантазий, вернув в реальность. Он вновь посмотрел на хитрого лиса, который скучно зевал и потягивался — но стоило только ему уловить взгляд принца, так тут же словно начал прихорашиваться. Возможно, тот сорт людей, которые не хотят показать себя с слабой стороны. Целитель задумчиво покусал губы, чувствуя, что это становится уже как-то немного неловким моментом.       К счастью для них обоих, Сань Лан выдал самым милым просительным тоном: — Ах, гэгэ, могу я стать твоим учеником? Я буду очень стараться тебе помогать! — словно предвидев вопросы, он надул губы в капризной детской манере. — Ведь я хочу помогать людям... и, кто знает, и того, кого я ищу, тоже.       Хитрый-хитрый лис хорошо всё устроил, словно утоптав для себя тёплое гнездышко.       Се Лянь не знал, как на это реагировать, плохо то или хорошо. Он соскучился по хорошей компании, но... это все-таки звучало очень подозрительно. Не в том плане, что этот юноша сделает ему больно — поскольку он не боялся боли, больше нет. Скорее в том, что зачем вообще это беглому сыну семьи торговцев? Но ученик... ах, ах, это звучало так заманчиво и искушающе.       Рассеянно приглаживая растрёпанные волосы, он все-таки уточнил у него: — Но ты об этом не пожалеешь? У меня есть... кхм... к неудаче. Не хочу этим заразить.       Сань Лан грациозно махнул рукой, пару раз, словно отгоняя чушь. — Нет, не пожалею. Оставлю это чувство каким-нибудь отбросам.       Удивительное сочетание просьбы и сарказма светилось в этих чуть красноватых глазах. Как будто юноше было всё равно, насколько неудачлив был его попутчик. Кажется, даже если из-за целителя город упадёт под землю, и тогда бровью тот не поведёт. Только милостиво пожмет плечами и пойдёт за ним. Конечно, принц не мог знать этого наверняка, но предчувствие такое и было.       Успев только кивнуть на столь горячо оказанную просьбу, юноша приблизился к нему ещё ближе. В этот раз этот лис казался нежным лисёнком, которому подарили вкусное мясо или же игрушку. Балансируя на какой-то тонкой грани между бесстыдством и тактильностью, он непринуждённо повёл его за собой. И если крестьяне и смотрели на них как-то косо, то потом они сразу же отводили взгляды, чувствуя неладное. Хотя не всё ли равно?       Деревня оказалась немного больше, казалась на первый взгляд. Хотя в основном так казалось из-за нескольких брошенных домов. Некоторые из них развалились, что даже на сарай не годится. А какие-то уже приспособились в качестве хлипких амбаров для урожая. Камни под ногами приятно хрустели. Солнце сияло, но не припекало голову. И если не считать неловкости, которая потихоньку улетучилась, принц чувствовал себя нынче лучше, чем два вечера назад.       Се Лянь остановился только тогда, когда заметил небольшой домик, тоже разваливающийся, ещё пригодный. Деревянный дом, явно раньше был зелёного оттенка, но теперь выцвела краска, отчего цвет стал больше болотным, травяным. Подняв голову вверх, он заметил, что крыша протекает, но больших дыр он ещё не заметил. Несколько досок, уборка, и было бы неплохое начало для аптеки (и места для жилья, естественно). Что ещё больше привлекло его внимание, поблизости не было никаких храмов. И, судя по всему, он никому не помешать не сможет.       Он бросил взгляд на новоиспечённого ученика, торжественно объявив: — Вот здесь будет аптека... хмм... Пуци.       Сань Лан тихо хихикнул, но в мягкой манере, поскольку жареные каштаны в качестве прозвища для места исцеления — это звучит гордо.