Счастье в багровом

Он хмурится и в сочетании с налипшей на лицо улыбкой это выглядит еще более жутко. Он... Знаете... Он ведь не простит, не забудет, не закроет глаза – отомстит, подвесит на свои кишки, оторвет их поганые руки... Хотя это не важно... Он решит потом, что сделает с ними. Обязательно решит, но потом... Сейчас же имеет значение только... ничто. Ничто не имеет значение. Только чертова темная кровь не позволяет сейчас пустить пулю в висок...

(Он все так же любит лгать не только окружающим, но и себе...)

Мафия, да?.. Не якудза, не просто какая-то свора бандитов – мафия... Оскалила зубы на руку кормящую, предала – и ничего. Еще жива. Пока. Он истерически смеется, вероятно, мало чем отличаясь от психа... Сейчас он с этим согласен, хотя в другой день мог бы послать за такие подозрения. Руки судорожно сжимаются на пистолете, он глядит в небо.

Cum autem repleti sunt dolore corda nostra, gratias Agimus Deo pro omnibus benedictionibus, quas Dedit Defuncti Тсунаёши Саваду, et clamamus: Gratias Tibi Ago, Deus, Pater noster.

Гокудера воет над изломанным телом, как побитая псина, рыдает, а его только тянет кривиться от этого идиота и плевать, что он такой же идиот, привязавшийся к подделке, и плевать, что мафия никого не предавала, ведь никогда не была ему предана, и плевать на здравый смысл, ведь он все равно отомстит просто хотя бы за то, что мафия снова отобрала его свободу, только теперь немного по-другому.

Grazie Ancora Padre! Omnes Annos et dies quos Тсунаёши Савада vixit nobiscum.

Ламбо вцепился в Хром, изображает, что ему все нипочем, орет: "Великий Ламбо-сан спокоен!", но старательно не глядит на развороченную машину, и, черт побери, ему же не все равно. Он же мафиози, пусть и мелкий, он же знает, что такое смерть.

(Он бы убил Ламбо, если бы тот не знал этого. Он бы убил Ламбо, если бы тот не тосковал уже сейчас.)

Grazie Ancora Padre! Ad magnum donum baptismi sancti, propter quod Тсунаёши Савада filius tuus factus est.

Хром молчит, бледная, как черт знает кто, ее живот впал, и, наверное, иллюзия органов скоро развеется. Знаете... Он будет долго смеяться, если она и в самом деле умрет такой жалкой смертью – не справится с собственной иллюзией, удел слабаков. Придется тогда признать, что все это время она только притворялась сильным иллюзионистом, а он является никудышным сенсором.

Grazie Ancora Padre! Per te; et iste est unus modus analogiae secundum dicta [tua].

Рёхей, как и он, истерически смеется, не способный вылезти из маски оптимистичного полудурка даже сейчас. Такеши сжимает руки на рукоятях мечей и выглядит хуже Хром.

Ad eius servitium ad salutem familiae et aliorum.

А он... А что он?.. Он ничего. Он просто... Просто хочет застрелиться, только вот он уже пообещал, что отомстит, придурок, не мог просто сдохнуть. И сдержит же, откуда бы это идиотское благородство не взялось в нем... Интересно, как? Убить слишком просто, все знакомые ему пытки слишком банальны...

Grazie Ancora Padre!

Encore un peu de patience.

Гокудера подхватил тело Неба на руки, и, дьявол, он не мог позволить этому долбанутому унести Небо. Пуля наконец-то вылетает из дула, прекращает искушать его заманчивыми обещаниями и легко выключает жизнь для чертового Гокудеры.

Rogemus Deum ut fratrem Nostrum Defunctum N in Gloriam suam recipiat et clamemus: O Signor, Per Cortesia!

Дос-та-ли. Слышите? Достали. У всех тут есть мозги (почти у всех – два трупа не считаются), так какого хрена никто их не использовал, как Кёя и не свалил, что бы не видеть его смерти?

O Signor, Per Cortesia!

Sed ultimo fine fruitur Aliquis. Sit quod coepi continued.

Небо был умней. Он приучал их к себе в багровом – одевался в красный, ел клубнику, покупал красные простыни, знал, что мозги на деле имеет только Кёя, и, дьявол, пытался отучить его носить с собой огнестрел, вернуться к тому с чего начинал – хотя вряд ли хоть кто-то помнит, что лет пять назад не только пистолет и Пламя были его оружием.

(Им и так слишком долго удавалось бегать от смерти. И ты это знал, верно? Только не лги снова.)

O Signor, Per Cortesia!

Dimitte ei pro omnibus peccatis quae fecit.

Он подхватывает изрезанное осколками тело Тсунаёши и испаряется. Глаза скрыты за синими очками, в мире нет ничего, кроме синего цвета, и в голове – туман.

Vivat memoria in cordibus nostris.

Мелкое недоразумение выскакивает из ничего как черт из табакерки, что-то вопит: "Мукуро-сама!" и пытается помешать. В каком месте "Мукуро-сама", ничтожество? Его нет. Он сейчас с Кёей шляется где-то в гостях у Сатаны, проводит экскурсию по Аду для Гокудеры, пытается заглянуть в Рай к своему Небу, но ангелы не спят и выгоняю его. Где ты видишь "Мукуро-сама"?

Oremus Deum ut fidem et spem in dolore confirmemus et ad Eum invocemus: "Domine, confirma fidem nostram".

Трезубец легко вспарывает ее от горла до ног и откуда он взялся в руках не сможет ответить и Бог, но он же не больной, чтобы идти в Рай, как Мукуро, и спрашивать такую хрень. Он поднимает пистолет, надеется добить, но, черт, пуля же только одна и даже у пиратов из фильмов оставляли одну пулю. Жаль, придется пачкать руки. Шея сворачивается с громкость разорвавшейся гранаты, ничтожество закатывает глаза, неверяще смотрит на него...

(Стоп. Она же уже закатила глаза и умерла, что за несуразица? Плевать.)

O Signor, Per Cortesia!

Кажется это Хром, без разницы, надо будет сходить к психологу, что-то с памятью неполадки и зрением – синий экран уже выдало. Реборн смотрит с пофигизмом, спрашивает: "Совсем башню сорвало?", снимает пистолет с предохранителя, но это все иллюзия. Мир выключается, включается – Реборна нет, Хроме лежит и истекает кровью, хотя вроде бы уже должна быть просто трупом без эффектных фонтанов. Он выскакивает в окно и скользит в тумане над головами мафиози и вскрывает их память как консервы, ищя виновника. Вария — нет. Джиги — нет. Джиглио Неро — нет. Мельфиоре, Шимон, Каваллоне, Каркасса, Бовино... Нет, нет, нет, нет... Вонгола. Он хмурится, составляет договор с Варией, скрывается у них и однажды вернувшись в замок встречает только трупы и свихнувшегося Принца Потрошителя. Он улыбается, набирает кровь мафиози в ванную и моет тело своего Неба в ней. Он улыбается, и, нет, он совершенно точно не видит в зеркалах призраков варийцев и прошлых Хранителей своего Неба, убитых им же. Он улыбается и несет свою клятву в массы, а в голове поставлена на вечную прокрутку молитва-литания об усопшем на латыни. O Signor, Per Cortesia! И плевать, что он клялся мертвецу. O Signor, Per Cortesia! И плевать, что он – мертвец, а в груди, напротив сердца, темнеет дыра от пули. O Signor, Per Cortesia! И плевать, что от чертовых жертвоприношений перед кроватью с телом Небо не воскреснет, не попытается снова пригладить хохолок на голове и поцеловать с улыбкой искусителя, больше подходящей Мукуро. Поэтому когда к нему подошел седой жнец с такой же налипшей улыбкой и сказал, что знает как вернуть человека к жизни... Мукуро не сожалел, что согласился. Мукуро не сожалел, что приостановил месть. Он часто подводил Тсунаёши. Он докажет, что Тсунаёши больше не будет сожалеть о его спасении.