Картина, написанная у обрыва

Она была сорок четвёртой претенденткой на английский престол. В детстве ей нравилось представлять, что же такого должно случиться, чтобы она надела корону. Цунами, авиакатастрофа или сброс огромной атомной бомбы прямо на королевский дворец? Однако всё это были лишь мысли от скуки, не приправленные и капелькой желания. Леди Уолштэт никогда не интересовала власть. Её вполне устраивала богатая жизнь дочери почившего лорда. Перед ней были открыты лучшие дороги этого мира, и леди не преминула ими воспользоваться. Она была большой поклонницей и покровительницей искусства, особенно её увлекали скандинавская живопись и фортепиано. Она могла часами наигрывать вальсы Иоганна Штрауса, смотря на туманные улицы Лондона в своей городской резиденции. По этим узким тротуарчикам изредка чинно вышагивали маленькие, а от того ещё более нелепые люди. Они задирали свои горбатые носы кверху, а их большие серые глаза без капли интереса смотрели вперёд, даже не удосуживаясь оглянуться вокруг и, например, заметить, что где-то под забором ютиться кошка, на небе далеко-далеко застыл розовый след, точно от румян заката, ну и конечно же, заметить её, так пристально, до неприличия пристально, наблюдающую за ними. Картины же леди Уолштэт любила изучать внимательно, впитывая взглядом каждое движение будь то кисти или карандаши, она выслеживала каждый мазок, каждую линию, запоминая их раз и навсегда. На эти произведения искусства смотрели и ещё посмотрят сотни тысяч глаз, но никто не отдавал им всего себя так, как делала это леди Уолштэт, что часами разговаривала с полотнами Фрица Таулова, отпечатывая в своём сердце малейшие детали водной ряби и отблеск молочного снега его работ. Леди Уолштэт не любила шум и огромное скопление людей, что его приносило. Она не любила торжественные вечера и приёмы так же, как и не любила покидать своё поместье. Она была бунташной затворницей, умудряющейся выглядеть элегантно, но совершенно не по этикету. Её худощавое тело не могло быть и на долю соблазнительным, поэтому она не стеснялась показывать его части, демонстрируя бледную, не видавшую солнечных лучей кожу, сквозь полупрозрачную дымку вырезов и декольте. Она часто курила, иногда употребляла марихуану и что-то из лёгких клубных наркотиков. Обычно после них она могла часами играть за домашним роялем, раздевшись догола и измазавшись в красках, изготовленных вручную, ещё оставшимися мастерами, что помнили это нелёгкое ремесло прошлых лет. В её доме было всего четверо рабочих: повар, дворецкий, служанка и охранник, который скорее выполнял роль няньки для их сумасбродной леди. Связь между ними была куда глубже, нежели у слуг и господ. Они были семьёй, той самой с которой рождаются, но которую приобретают на жизненном пути. Они ели за одним столом, вместе отмечали Рождество и Пасху, правда, на день позже календарных, но всё же вместе. Они растили свою маленькую леди ещё с пелёнок, вместе читали книги, набивали первые синяки и любовались широкими озёрами, раскинувшимися в графстве Камбрия, по вечерам распивая горячий глинтвейн. Они с первозданным трепетом следили за картинами, что висели на всех невообразимо высоких и длинных стенах их поместья. Также вместе они следили за своей юной госпожой, когда та вновь в приступе безумства начинала с громким воплем бить тончайший китайский фарфор эпохи Тан, сажая мельчайшие осколки в свою кожу, точно цветы. Охранник оттаскивал её от осколков вазы, а дворецкий обрабатывал раны, пока служанка прятала всю посуду в дальние шкафы под замок. Их госпожа напоминала хрупкий капризный цветок, который клонило в сторону обрыва. Леди Уолштэт была англичанкой до самого правого желудочка её сердца, ведь в левом поселилась солнечно-рыжая горная кровь шотландцев, она была, леди-дикаркой, «безумной Мари», как любили называть её дворцовые перепёлки. Она же предпочитала, чтобы её звали исключительно по имени рода или по её третьему имени Уильям. Мари Виктория Уильям Георг Софья Уолштэт. Из этого списка можно было выбрать любое имя, однако леди Уолштэт неминуемо откликалась лишь на третье Уильям. Оно было дано ей дедушкой в честь гениального профессора математики, которую, к слову, леди Уолштэт не могла терпеть. Признаться, она практически не помнила своего деда, ведь тот скончался, когда ей было всего четыре года, но всё равно трепетно любила его, сохранив в памяти его скрипучий голос, рассказывающий историю их любимой старушки-Англии, и дряхлые морщинистые руки, на одной из которых он носил фамильное кольцо с кроваво-красным рубином в оправе из белого золота. Сейчас оно мерно покоится на груди леди Уолштэт, последней из ныни живущих представителей этой семьи. Ещё в детстве, когда ей было пять, она заболела ангиной. В то время у её родителей была назначена благотворительная встреча с детьми из Бурунди. Они везли туда вакцину от тифа. Их самолёт сбили, приняв за вражеское судно. На границах шла ожесточённая война. Так леди Уолштэт осталась круглой сиротой. Конечно, этот случай вызвал ажиотаж в прессе, и к бедной девочке устремились сотни готовых разорвать на части гиен, но её спас король, забрав дальнюю родственницу в Букингемский дворец, где никто не посмел бы её тревожить. Так, леди Уолштэт познакомилась со своим верным другом и милым господином, что спускал ей любую проказу. Маленькой леди — для няньки-охранника, дочкой Викторией-Мари — для короля, леди Уолштэт — для пожирающих глаз и для непосильно-тяжёлой раскаленной до красного света короны, что опустилась на голову аристократии, подобно кандолам на некогда обезглавленного Людовика Шестнадцатого. Её жизнь никогда не принадлежала ей самой. Она всегда являлась заключённой темницы Тауэра, хотя так и ни разу в нём не побывала. Эта диковинная пёстрая эбисова птичка не могла не приковывать взгляды. Её любили и ненавидели. От неё было невозможно оторваться, единожды вдохнув этот наркотический аромат нельзя забыть его и остановиться. Она редко появлялась при дворе, но каждый раз это было похоже на красочный Холи или бразильский маскарад. Невообразимо яркая громкая и неописуемо притягательная… Принц не мог в неё не влюбиться. Он часто сбегал в её поместье с букетом блёклых полупрозрачных колокольчиков. Она из раза в раз ставила их в вазу и пропускала его в своё маленькое логово, как будто эти цветы были своеобразной платой, проходным билетом, в чертоги творческого хаоса леди Уолштэт. Принц был расчётливым прогматиком, мыслящим на языке цифр, но он разбирался в искусстве. По крайней мере, стремился его понять, ведь для него воплощением всего этого наглого яркого искусства была леди Уолштэт. Он не отводил от неё глаз, чтобы она ни делала, в каком бы состоянии ни была. Он видел её в наркотическом бреду, валявшуюся в грязи и в собственной блевотине где-то на лугах её поместья. Леди Уолштэт безумно смеялась и брыкалась во все стороны, пока принц нёс её хрупкое тело домой, где слуги отмывали её и подолгу держали в постели, пока та корчилась, дрожала и изнывала от очередной ломки. Принц приходил чуть ли не каждый день, а она слабла и плакала, прося очередную дозу кокаина. Потом она снова завязывала и несколько месяцев блистала рядом с принцем. Он по-прежнему носил её на руках, но на этот раз та смеялась радостно, совершенно весело. Они мчались по просторным полям, и никто бы не посмел и подумать, что это будущий король с его наречённой. Никто бы не посмел услышать лязг кандалов, что отчётливо блестели на солнце, ведь улыбки этих двоих затмевали само небесное светило, настолько они были счастливы друг с другом. Она много раз говорила, что не любит его так, как должно любить будущего мужа, но никогда не отказывала стать его женой, ведь лучшего ей не найти. Кто готов понять и принять безумную Мари? Разве что, милая Темза с тягучей серой водой. Леди Уолштэт не изменяла себе ни в чём. Её вульгарные платья и совершенно неописуемый странный макияж сводили прессу с ума каждый раз, когда она появлялась рядом с принцем, но было это отнюдь не часто, а потому лишь подогревало толпу яркими фейерверочными вспышками. В последние дни она много рисовала и играла на рояле. Если бы не служанка и повар, то она, может быть, и вовсе бы перестала есть. Она играла так мрачно и истерично-безумно, что слушая её музыку хотелось разрыдаться, свернувшись «калачиком». При этом рисунки леди Уолштэт были яснее первого лучика солнца, немного блеклые колюче-холодные с ноткой скандинавских морей. О, это были неописуемо красивые марины. Она всё больше молчала, и даже когда приходил принц, не могла выдавить из себя и тени улыбки, лишь смотрела на него большими бездонно-синими глазами и плакала. Тот был с ней, терпеливо заворачивал в плед и убаюкивал, словно маленького ребёнка, пока леди не засыпала под нежные звуки его голоса. Никто не знал, что с ней происходит. Она то увядала, то вспыхивала вновь, и это всё превращалось в бесконечно надрывную истерию. Однажды вечером леди Уолштэт подозвала к себе принца и попросила больше не любить её, найти кого-то другого, кто смог бы рядом с верным другом нести свет в их милую Англию. Леди Уолштэт сказала, что больше не ждёт его в этом поместье и где-либо ещё, что в сердце её не осталось любви, чтобы можно было отдать её кому-то. Она тихо попросила: – Уходите. И он ушёл. Но… Принц всё также приходил под окна её комнаты, и сердце его отчаянно выло и брошенным псом стучалось в окно, он высматривал её в толпе на балах, надеясь поймать тонкий гипюровый силуэт, но леди Уолштэт ускользала от него, точно молочно-белая кисея церковного платка от падшего грешника. Леди снова подсела на вещества, и никакие доводы и действия семьи не помогали. Ничего не помогало. Она будто из воздуха доставала всё больше и больше морфина, заедая его кокаином. Это была омерзительная страсть. Леди Уолштэт не выходила из транса. В своём кислотном бреду она дергалась в конвульсиях и переставала узнавать людей, лишь голос принца она определяла безошибочно и снова бежала от него по золотому осеннему полю, громко смеясь. Тот ловил её и как будто бы по-старому, ещё не забытому, тёплому, относил её в дом, накрывал огненным пледом, заботливо согретым служанкой, и убаюкивал её. Затем смена передавалась охраннику, который не спускал глаз с маленькой леди до самой кровавой зари. Леди Уолштэт вновь привязали к кровати. Принц не отходил от неё ни на шаг. Был рядом каждую секунду её огонии, пока та сгорала в лихорадочном пламени. Она пронзительно кричала, дёргалась, била руками и ногами, пыталась умолять, слёзно плакала, шептала, точно змея-искусительница, но принц по-прежнему гладил леди по ломким вороньим волосам и говорил: – Нет. На четвёртый день она будто бы пришла в себя, но никто не спешил её отпускать. Леди была спокойной, говорила внятно и разумно и даже захотела есть. Принц осторожно кормил её, всё ещё боясь освободить и нежно целовал руки леди Уолштэт, плача. Она смотрела на него безмолвно и вымученно. Леди попросила его наклониться к ней, и после того, как принц выполнил просьбу, оставила на его губах целомудренный поцелуй, точно скользнувшее на миг крыло мелкой пташки. На следующее утро леди Уолштэт ушла из жизни. Всё своё имущество она оставила своей небольшой семье, кроме одной, единственной вещи – фамильного кольца, что до последнего было у неё на груди. Это кольцо она завещала своему единственному принцу в качестве благодарности за счастливые дни, проведённые вместе. Принц дал целибат, наплевав на все мыслимые и немыслимые законы. Он впервые в жизни, возможно, окончательно осознал насколько, насколько был зависим от леди Уолштэт. Она была его злосчастным морфином, кокаином, героином, да чем хотите… и без неё он не мог, никак не мог, принц как будто присоединился к ней, распластанной по постели и безумно сгорающей в бесконечной агонии, однако он был жив и ему было необходимо продолжать жить, неся на себе чёрную маску бесконечного траура по его маленькому божеству, индийской принцессе и вечному Холи. Леди Уолштэт умерла молодой. В возрасте двадцати четырёх лет, но глаза её были гораздо свободнее и трезвее всех этих чопорных английских придворных. Вся Англия скорбила о яркой звезде, что покинула её небосвод так рано, ещё не успев в полную силу зажечь священный огонь своей крови. Однако жизнь продолжалась дальше, даже для тех, кто уже не мог вдохнуть её пьянящий аромат. *** Англия. 1876 год. Поместье лорда Мориарти. — Господин! Пора вставать. Ещё никто и никогда не называл леди Уолштэт господином, да и служанка не прибегала её будить, ведь леди всегда вставала с туманно-блеклой, слегка желтоватой лондонской зарёй. Она открыла глаза и не узнала комнаты, в которой очутилась. Слишком много света и роскоши, и странный атласный балдахин над кроватью, будто она и не дома вовсе, а в роскошной зале Букингемского дворца. Её старая домашняя кровать, пусть и была сделана из лучших материалов, но не столь роскошна. А эта… От неё веет деньгами и неприкрытым навязчивым аристократизмом. — Юный господин, лорд и леди Мориарти ждут вас в столовой, — послышался совсем близко тоненький девичий голосок. Господин? Леди Уолштэт поморщилась от головной боли. Всё казалось странным сном, очередным наркотическим бредом. Господин, да? Она неуверенно взглянула на служанку. То было совершенно незнакомое лицо юной девушки с блестящими волнами каштановых волос и мягкой улыбкой. Леди недовольно скривилась, осознавая в какую отходную яму ей удалось провалиться на этот раз. Оставалось лишь вновь водрузить на свою склонившуюся в поклоне голову старую изувеченную шипами терновника корону аристократии. Даже в посмертии долг настиг её. Какого чёрта?! Играть свою роль — это то, для чего рождён человек и по совместительству это то, что лучше всего получается у леди Уолштэт. Нет, теперь уже у Уильяма Джеймса Мориарти, младшего сына дома Мориарти, если судить по инициалам на подушке и словам служанки. — А Альберт? — сонно зевнув, спросил Уильям. — Господин Альберт отбыл на утреннюю прогулку с мисс Клаус, — тревожно ответила служанка, опустив свой испуганный взгляд в пол. — Как обычно. Братца никогда не бывает дома, — язвительно процедил Уильям, подставляясь под руки служанки, что со сноровкой заядлой портнихи одела юного господина. Уильям всегда умел ориентироваться в трудных ситуациях. Вот и сейчас он ухватился за знакомую фамилию Мориарти, вспоминая знаменитый роман Артура Конан Дойля, а после и частные уроки истории, которые давал ему в прошлой жизни профессор Оксфордского университета. Уильяму было нетрудно догадаться о своей новой личине. Сотни вопросов метались у него в голове, но не за один из них он не соизволил зацепиться, считая бесполезным пытаться объяснить то, что произошло. Ему нужно просто следовать сценарию, придерживаться своей маленькой роли и достойно склонить голову на плахе во имя Короны. Единственное, о чём он жалел, хотя нет теперь уже не он, а старая леди Уолштэт, да и у неё было так много сожалений, ужасно много. Неправильно, всё неправильно. Она оставила принца, опозорила свою семью, поддалась наркотическому соблазну, сбежала в бесконечный мир картин, чтобы что? Чтобы не быть одинокой, но ведь вокруг неё всегда были люди. Столько людей, готовых помочь, но она отказалась. Добровольно выбрала страдать и разрушила, сожгла себя окончательно, чтобы стать проклятым мальчишкой, который к тому же скоро умрёт!! Чёрт!! Чёрт!! Чёрт!! Чтоб оно всё сдохло! Почему даже сейчас она не может быть свободной? Зачем это всё? Она этого не хотела. Лицемерие. Фальш. Маскарад разлагающихся трупов, танцующих на ошметках своей же плоти. Её тошнило от одной лишь мысли о дальнейшей жизни в этом теле. Но истерика резко ушла, её сменила волна смирения. Она всё равно скоро умрёт. Год-два не сделают погоды. Почему бы не прожить это время без сожалений? Пусть это будет маленькая отсрочка от её приговора. Раз кто-то дал ей шанс вдохнуть полной грудью тяжёлый лондонский воздух, значит, это кому-нибудь нужно. Пусть так оно и будет. Небольшая отсрочка. Комната Уильяма была обставлена роскошно, даже в его прошлом поместье всё было на пару тонов проще. Рояль из красного дерева, шкафы, снизу доверху набитые всевозможными книгами, глобус и даже телескоп. Здесь было всё, чего только могла пожелать душа тринадцатилетнего мальчишки. Переодевшись и умывшись, он спустился в столовую. Найти её было не так уж и сложно, стоило только прислушаться к голосам родителей этого тела. — Доброе утро, отец, матушка, — Уильям сделал вежливый лёгкий поклон. — Ох, Уильям, ты наконец-то проснулся, скорее же присаживайся за стол, ты наверняка проголодался. Почему ты пропустил вчерашний ужин? Это всё из-за тех мелких паршивцев? – его матушка была стройной женщиной с копной густых светло-рыжих волос и вздёрнутым тонким носом. Её вполне заслуженно можно было назвать красивой. Она следила за модой и всегда надевала самые лучшие наряды, тратя на платья и шляпки баснословные суммы, однако герцог Мориарти мог себе это позволить. — Нет, что вы матушка, я просто хотел ещё немного позаниматься. Вчера я нашёл удивительную книгу Иоганна Гёте и не мог от неё оторваться. Простите, что заставил вас волноваться. — Ох, милый, будь осторожен с этой учёбой, не стоит слишком переусердствовать. Всё-таки ты аристократ тебе ни к чему морить себя голодом. — Будет вам матушка, право слово, со мной всё в порядке и этот инцидент не стоит вашего беспокойства. — Розали! Наш сын наконец-то взялся за ум. Прекрати этот бессмысленный поток слов и дай ему нормально поесть, если ты не хочешь, чтобы он упал в голодный обморок, – отец был гораздо старше матери, и его волосы уже покрыла первая седина. Он был суровым и внушительным. Обладал звучным громким голосом и, говорят, в молодости отлично пел, но с возрастом герцог стал находить это занятие слишком детским и недостойным его статуса. — Ах, дорогой, прости меня я не хотела подвергать твою жизнь опасности. Ешь же, ешь же скорее, — с неподдельным беспокойством затрепетала мать. Завтрак прошёл в относительной тишине и лёгкой болтовне ни о чём. Уильям пребывал в каком-то странном приподнятом настроении духа и даже тот факт, что он стал вторым наследником дома Мориарти, которого в скором времени должны убить, ничуть его не смущал. Это должно стать отличным опытом для его маленьких палачей. Уильям искренне надеялся, что на его убийстве они натренируют руку и станут ещё более профессиональными в дальнейшем. Покинуть одну клетку, лишь для того чтобы вновь очутиться в другой. Это было поистине комично. Сардоническая улыбка искривила его тонкие губы до онемения мышц. Даже после смерти ему не видать свободы. Бог вновь наказывает его за грехи, но разве не расплатился ли он ещё в прошлой жизни? А наказание ли это? Может быть, это и вовсе милость Всевышнего? Но зачем жизнь тому, кто сам же продал её за белый порошок? Галлюцинация или не галлюцинация? После завтрака Уильям направился к себе в комнату, прыгая по доскам паркета ровно через одну. По пути туда он встретил служанку и приказал ей привести старшего из пригретых братьев. Сквозь высокие длинные окна лился тёплый весенний свет. Уильяму хотелось петь и танцевать, и, пожалуй, сыграть что-нибудь на рояле, чтобы избавиться от тяжёлого камня, что тащил его на дно Атлантики. Он не преминул этой идеей и уселся за инструмент, по памяти наигрывая «Прелюдию №5» Рахманинова. Каким бы невежественным ни был предыдущий хозяин этого тела, но комната у него была прекрасно оборудована. Чего стоил один этот рояль. Уильям был в чистом восторге. Стремительная и прерывистая музыка, отскакивающая от быстрых ударов клавиш, необузданно взлетала ввысь и постепенно сменилась на «Весенний вальс» Шопена, но в отличии от оригинальной переплывчито-плавной капели из-под пальцев Уильяма рассыпался громкий смех первых майских лучей, но это ничуть не портило музыку, даже наоборот, делало её только лучше. Душа Уильяма пела вместе с клавишами фортепиано, она избавлялась от всех чернеющих камней, что тяготили её. Музыка бережно заштопывала раны, заставляя улыбаться и тянуться к её солнечным лучам. Дверь отворилась и служанка втолкнула в комнату невысокого юношу в опрятных, но обношенных до заботливо заштопанных дыр, одеждах. Его волосы были бледно-золотыми, как цветки ванили, а глаза горели багряным закатом в сочетании с бледной кожей он скорее производил впечатление аристократа, нежели простого выходца Ист-Энда. Уильям махнул рукой, приказывая служанке удалиться, и как только та поспешно скрылась за дверью, он скользнул в сторону Лиама, что покорно стоял у двери. Его глаза были опасными, в них мерцала жажда крови прерожденного убийцы, но это не пугало, а придавало ещё большую завершённость образу юноши. Но если не знать заранее, то разве возможно увидеть в этой сиротке будущего палача и судью? Нет, он всего лишь бродяжка с больным младшим братом, что были пригреты благородной семьёй аристократов. — Моя певчая канарейка, ты когда-нибудь играл на рояле? — схватив за подбородок юношу, спросил Уильям. — Нет, сэр, — меланхолично ответил тот. Они долго изучающе смотрели в глаза друг другу. Никто не мог проиграть в этой битве, так что юноши оба отступили. Уильям схватил Лиама за руку и потянул к роялю, заставляя того сесть на обитую бархотом скамью. — Ты умеешь читать ноты? — Нет. — Ах, и какая же из тебя певчья птичка?! Совсем не хорошо. Вырастишь, будешь за каждый час платить мне цветами. Люблю алые розы и ни слова более, — недовольно проворчал Уильям. — Амелия! Принеси мне ноты, бумагу и чернила живо! И не забудь попросить Горацию заварить чай! — за время завтрака Уильяму удалось запомнить имена некоторых служанок. Например, Амелия была его личной служанкой, и именно она приходила его будить. — Слушаюсь, — раздался робкий голос за дверью. — А танцевать? Скажи же, моя канарейка, умеешь ли ты танцевать? — с превеликой надеждой спросил Улильям. — Нет. — О мой Лорд, чем занимается этот нахальный любитель вина! — Уильям схватил юношу за щиколотку, вытянув ногу Лиама вверх, и принялся пристально изучать его стопу, обутую в старый поношенный ботинок. — Хм, мои туфли должны тебе подойти. Лиам был в молчаливом оцепенении перед сошедшим с ума аристократом. Таких людей ему ещё не доводилось видеть. Это интриговало. Раньше этот молодой господин с лёгкостью мог проткнуть руку служанки вилкой, нисколько не чувствуя вины, а даже получая наслаждение от этого, а сейчас он захотел, чтобы Лиам для него танцевал и пел, что ещё мог выкинуть этот паршивый аристократ? — Ботинки! Ботинки! Ботинки! Ты знаешь где лежат мои ботинки? — спохватившись, затароторил Уильям. — В крайнем шкафу, сэр. Третья полка снизу, если вы про танцевальные туфли, если же вам нужна обувь на выход, то это вторая полка сверху, — отозвался Лиам. Ему часто приходилось чистить обувь господина. — Какая феноменальная память. В какой библиотеке ты засиживался, пташка моя? — роясь в шкафу, спросил Уильям. — В Центральной, что при Глионе. — Замечательно. Ты обязан меня туда сводить, — победно доставая коробку с туфлями, сказал Уильям. Юный господин вернулся в комнату с парой чёрных туфель для танцев. Их подошва была более мягкой и подвижной, чтобы придать ноге манёвренность. Юноша вновь схватил Лиама за щиколотку и, стянув грязный ботинок, примерил туфлю. Она идеально подошла по размеру. — Думаю, так будет лучше, – Уильям широко улыбнулся, рассматривая лакированной мысок черной туфли. — Зачем вы всё это делаете? – тягуче-медленно произнёс Лиам, стараясь сделать максимально равнодушный вид, что, впрочем, совсем у него не получалось. — Разве не очевидно, мне скучно, и я хочу себе маленькую певчую канарейку, — посмотрев на гения, как на идиота, ответил Уильям. Раздался стук в дверь, и после разрешения в комнату поспешно вошли Амелия и Горация с подносами. Они расставили все принадлежности на столе и, поклонившись, удалились. Уильям налил в белую фарфоровую чашечку чай и протянул её Лиаму, тот недоверчиво уставился на господина. — Когда тебе что-то дают, лучше никогда не отказываться, знаешь ли, другого шанса может и не быть. Ты уже давно не ел ничего существенного, так что много нельзя, а то будет плохо, поэтому пока выпей чай с печеньем и слушай. Я сделаю из тебя настоящую певчую птичку. — Зачем вам это? — такая экспрессивность сбивала Лиама, будто перед ним сидел другой человек, он не узнавал Уильяма Мориарти. — Я же уже говорил. Считай, что мне скучно, и я решил позабавиться с тобой. Всё, не отвлекайся, твоя очередь преподавать ещё не наступила. — Вы хотите чтобы я преподавал? Вам? Что? — Математику, — Уильяму хотелось послушать те гениальные речи, которые так вдохновили его деда дать ему третье имя. — Не люблю и не понимаю математику, но так получилось, что все мои близкие люди помешаны на ней, я хочу узнать, в чём её красота. Ты поможешь мне? Эти слова не были похожи ни на приказ и ни на просьбу, они звучали как мольба заблудшего путника в пустыне. Солнечный свет игрался с медными кудрями юноши, сверкая в них радужными переливами, бледная кожа будто совсем выцвела, а глаза лихорадочно расширились и с влажным глянцем смотрели прямиком в алые омуты, не боясь утонуть в их крови. Они были такими чистыми и наивными. Лиам нашёл эту картину преступно красивой и тут же содрогнулся. Как мог он посчитать этого человека красивым? — А взамен вы научите меня светскому этикету? — успокоившись и наконец-то поняв ситуацию, спросил Лиам. — Верно. Ты очень проницательный, — Уильям добродушно улыбнулся. Он сел в кресло напротив своего гостя и выжидающе посмотрел на него. Лиам подумал секунду и протянул свою тонкую руку. Уильям осторожно еле коснулся её кончиками пальцев, а затем наклонился опалив чувствительную кожу своим дыханием. Лиам вздрогнул от неожиданности и уставился на молодого господина, точно тот сошёл с ума. Хотя, может быть, это было недалеко от истины. — Начнём наш урок, мой милый птенчик. Знаешь ли ты кто придумал записывать музыку в виде нот? *** Шли недели. Вереницы ясных солнечных дней, которые очень редко посещали сумеречный Лондон. В залах поместья Мориарти играла музыка. То дерзко-смелая с нотками озорства, то робко-ласковая ещё не совсем уверенная без последнего штришка, иногда она сменялась убийственным маршом одного очень недовольного младшего брата по имени Льюис, что тоже присоединился к обучению. — Лиам, ну же, послушай своего брата! Он талантливый музыкант. — Который испускает пары ненависти от одного твоего появления, — поддразнил Лиам. — Ох, в этом и есть его очарование. Эти эмоции придают его музыке характер, делают её живой. Уильям вспомнил их первые занятия, когда они занимались ещё вдвоём. Лиам не доверял ему, но старался не показывать этого, был отстранённым и подчёркнуто вежливым. Но потом однажды он увидел, как Уильям помогал Амелии собирать осколки разбитого сервиза и защитил её от Горации, взяв вину на себя. Собирая фарфор, он порезал руку, но продолжал играть на рояле и поправлять Лиама как ни в чём не бывало. После этого Лиам привёл на занятия Льюиса – это было знаком появившегося доверия. С тех пор юный господин ежедневно слышал в свой адрес сотни нелестных фраз, но никогда не воспринимал их в серьёз. Уж очень ядовитым на язык оказался малыш Льюис. — Я научился читать ноты, выучил столько композиций, но мне всё ещё не сравниться с тобой. Ты явно рождён для этой среды, – сказал Лиам. Они стояли в центре бального зала с огромными ветражными окнами в пол. Цветные осколки стекла скользнули на поверхность пола яркими фрагментами мозаики. Если подобрать разноцветные кусочки, то, возможно, кому-нибудь бы удалось сложить их в одну картину, но пока они хаотично мешались, украшая пол. — Как и мне с тобой. Мы слишком разные. Однако всё же я, кажется, начинаю понимать прелесть чисел, – сказал Уильям, рассматривая синий кусочек ветража. — О, правда? — Лиам удивлённо изогнул брови дугой. — И в чём же она для тебя? — Конечно же в их значении. Мы считаем сколько живём, сколько зарабатываем, сколько тратим, на наших надгробиях пишут даты рождения и смерти. По сути, числа, и есть вся человеческая жизнь, не находишь? — Это довольно-таки занятно. Но лично я нахожу в математике способ достижения своих целей. Она как музыкальный инструмент в моих руках. С её помощью я могу просчитать сотни вариантов и выбрать наилучший. — Эх, маленький интриган, — рассмеялся Уильям, прикрыв свою улыбку тонкой мальчишечей ладонью. — В этом твоя ошибка. Музыка — не инструмент для достижения цели, музыка есть способ выражения нашей души. И, кажется, мы проспали вступление, — подорвавшись с места, сказал Уильям. — Льюис, можешь начать заново? Ребёнок гневно сверкнул глазами в сторону рыжеволосого господина и особенно громко начал наигрывать вальс, путая портаменто с глиссандо, что сделало музыку ещё более выразительной и агрессивной. Уильям протянул руку Лиаму и, дождавшись, когда тот вложит в неё свою ладонь, повёл его медленным шагом вальса. — Неприлично танцевать с одной и той же девушкой больше трёх раз. Шаг в сторону – поворот. — Тщательно выбирай партнёршу перед ужином, ведь потом тебе придётся прислуживать ей и сопровождать после банкета до её компании, – Уильям игриво пощекотал бок Лиама, от чего тот недовольно цыкнул, нападая на друга в ответ. Сквозь большие ветражные окна в залу проникал струящийся свет тёплого летнего солнца, искажаясь под разноцветным стеклом. Льюис, что краем глаза наблюдал за братом, развивая у самого себя косоглазие, шипел, стиснув зубы, и продолжал играть так, что нежный вальс Моцарта превратился в грубый барабанный марш Фучика. От чего вальсирующие движения партнёров, стали ещё более раскрепощёнными и порывистыми. Уильям подстраивался под музыку. — Милый Льюис, ты хочешь увидеть, как я танцую с твоим братом кадриль или как мы сражаемся на рапирах? — Заткнись, скотина, — пробубнел Льюис под нос, слишком поздно осознав свою ошибку. — Скотина имеет острый слух, мой юный друг. Сегодня вечером ты будешь упражняться в каллиграфии. — Неужели Льюис снова сквернословит? — Ты воспитал настоящую ревнивую жёнушку, — пожаловался Уильям. — Ох, прости. Иногда он бывает чересчур заботливым, — прикрыв глаза, улыбнулся Лиам. — Нет-нет, я понимаю. Никому не захочется делиться таким очаровательм братом. На самом же деле, истинной причиной беспокойства Льюиса было совсем другое. Юный Лиам начал привязываться к Уильяму, что создавало препятствие их дальнейшему плану. Но несмотря на осознание этого факта, Уильям подумал, что не хочет прекращать их уроки. Даже если однажды ему придётся умереть, он не против отдать свою жизнь за милую старушку Англию, тем более если так пожелает его добрый друг. Уильям уже прожил свою жизнь, и каждая дополнительная минута — не более чем подарок судьбы, а потому он не имеет право желать о большем, а потому он покорно принимает смерть, как итог своего маленького путешествия, но... Уильям не хотел причинять боль другим. Они кружились по залу, легко горцуя и переплетаясь в такт льющейся мелодии. Лиам улыбался, покорно следуя шагам Уильяма, чтобы в ту же секунду перенять контроль и, сверкнув алыми рубинами глаз, продолжить танец. Уильям был не против такого хода, рано или поздно он сам бы предложил поменяться ролями, однако Лиам, как всегда, не мог усидеть на месте. Уж очень он любил всё контролировать. И вновь Уильям не мог не думать о свободе, о том, что будь его воля, он бы уже давно убежал в скандинавию к фьордам и там бы и остался писать чудесные марины до самой седены. Но жизнь вновь вставляет палки в его колёса, однако ничто не мешает ему мечтать однажды скинуть тяжёлые кандалы и пуститься галопом в поля. Он метался меж свободой и долгом, что был тесно связан с любящей семьёй. Жить одиноким отшельником или аристократом в разлагающемся обществе – действительно трудный выбор. Скорая смерть не привлекала его, и надежда на избавление от неё всё же теплилась в сердце. Но Уильям не хотел сбегать от своих учеников. Он решил, что все они заслужили счастья, пусть и совсем недолгого. Юноша обещал себе ни о чём не жалеть, и он будет очень стараться, чтобы и дальше было именно так. Но за любое счастье придётся платить, и он отдаст эту цену с гордо поднятой головой. А пока они должны улыбаться, пока на душе солнце и не давать дождливым тучам печали омрачить эти прекрасные дни. После продолжительных танцев им пришлось расстаться, ведь Уильяма ждали уроки немецкого и семья, но он обещал заглянуть к юношам вечером, чтобы послушать очередную лекцию от Лиама. По пути в свою комнату он столкнулся с братом. Альберт всегда отличался особым умом, за что его очень любил отец, ещё с малых лет тот поручал старшему сыну многие семейные дела, и преемник ни разу его не подводил. Мать же нечаяла души в младшем сыне. С детства он был слабым и больным ребёнком, который по полгода проводил своё время в постели, мучаясь от жара и очередной болезни, что плотно засела в его организме. Мать опекала его и часто баловала, позволяя делать всё, что вздумается, а отец… Он просто не вмешивался, всего себя направив на воспитание старшего сына. Таким образом семья разделилась на два лагеря, однако неприязнь Альберта к младшему брату была вызвана вовсе не этим, а его убеждением в том, что душа Уильяма прогнила насквозь. И его сложно обвинить в чём-либо, ведь тот исчезнувший владелец, и вправду, был не лучшим человеком. Однако даже так, мнения нынешнего Уильяма в корне отличались от убеждений Альберта, от чего они не могли найти общий язык. Старший брат ненавидел аристократию и всё, что с ней связано, ему было противно осознавать себя частью этого общества, когда как младший спокойно принимал его, как неотъемлемую часть мира, потому Альберт всячески отказывался хоть сколько-нибудь нейтрально относиться к надоедливому Уильяму. — Брат! Мы так давно не виделись! Как твои дела? Как учёба? Почему ты так долго не возвращался домой? Родители беспокоились о тебе. — У меня были дела. Это не касается тебя. — Ты как всегда брат. Ни одного приветливого слова, а ведь в детстве ты постоянно приносил мне тайком сладости и запускал вместе со мной воздушного змея. — Ты уже не ребёнок. — Но всё также люблю сладости и… тебя люблю. — Это не имеет значения. Мы братья, а не пара слащавых любовников, чтобы вместе ворковать, поедая пирожные, — уставше потерев переносицу, сказал Альберт.– Иди к себе. У тебя должны быть занятия. Его костюм был в дорожной пыли, он осунулся и ссутулился, что было совершено не похоже на Альберта. — Я попрошу Амелию приготовить тебе ванну. Отдохни. Альберт захлопнул дверь своей комнаты, так и не взглянув на брата. Уильям подозвал служанку и, отдав приказ, ушёл к себе в комнату, где его уже ждал учитель. Это был грузный мужчина лет пятидесяти с серыми глазами и большим выразительным носом. Брови его были кустистыми и представляли собой широкую, практически слившуюся в едино, полосу. Однако внешность у него была очень даже приятная, по-своему харизматичная и запоминающаяся. По характеру же он был мягкосердечен и очень терпелив. Особенно трепетно он относился к детям, так как своих иметь ему не удалось, учитель берёг чужих. В общем, это был очень приятный мужчина, которого не хотелось расстраивать. — Прошу прощение за опоздание. Сегодня наше занятие придётся отменить. Но не беспокойтесь, это не повлияет на вашу зарплату. Попрошу не распространяться об этом, мисье Жак, — на чистом немецком сказал Уильям. Дело в том, что ещё в прошлой жизни Уильяму пришлось изучить французский и немецкий по наставлению своих родителей. Мать его была чистокровной француженкой, потому с самого детства Уильям говорил на двух языках, а неменцкий полюбился ему в школе после «Фауста», поэтому в уроках мисье Жака не было смысла, однако Уильяму не хотелось лишать такого доброго человека работы. — Как пожелаете, сэр, — ответил ему пожилой учитель. — У вас что-то случилось? Вы выглядите расстроенным. — Увы. Наши убеждения с братом по поводу некоторых философских деталей разняться, а потому он не желает общаться со мной. Это угнетает. — Разве тема эта может быть столь серьёзной, чтобы пошатнуть братские узы? — Боюсь, что в его глазах это именно так. — Тогда вам очень не повезло с братом, сэр. Ведь чтобы ни занимало головы наши, но родная кровь всегда должна быть превыше этого. Даже если окажись мой брат трижды преступник, я бы не открестился от него. Простые убеждения не идут и в сравнение. — Спасибо за поддержку, мисье. Однако Альберт — хороший брат, просто я не тот младший, который ему нужен. — Что ж, — не зная, чем ещё он способен поддержать юношу, протянул учитель. — Удачи вам, сэр. — Благодарю. И вам всего наилучшего, мисье Жак. По широким коридорам Уильям направился в самую глубь поместья, где расположилась кухня. В отличие от остальных помещений она выглядела более просто, не без доли изящества пожалуй, но её точно нельзя было сравнить с роскошными залами особняка, где жила семья Мориарти и где встречали гостей. Здесь во всю трудились старые повора и служанки. В котлах кипела вода, стучали ножи, доски и вилки. Сотни пряных, кислых и сладких запахов смешались в один несусветно исторгающий вонь поток, от которого с непривычки могла закружиться голова. Появлению господина уже никто не удивлялся. С недавнего времени тот стал часто заглядывать на кухню, чтобы заварить чай, а потом попросить какую-нибудь из служанок отнести его членам семьи. Вот и сейчас он по привычке замешивал чайный сбор, когда среди толпы слуг заметил знакомую блондинистую макушку. — Малыш Льюис?! — удивлённо воскликнул он. — Сэр? — Льюис подбежал к господину с корзиной моркови в руках. — Неужели, дворецкий снова отправил тебя на кухню? Разве не говорил я ему отстать от тебя и твоего брата. — В этом нет вашей вины сэр, — Льюис поставил корзину на пол. — Мы на птичьих правах здесь, так что нет ничего удивительного в его поведении. Уильям подумал, что должен будет найти дворецкого и втолковать ему всё ещё раз. Или в конце концов можно было бы попросить мать уволить этого слугу. Уж слишком он задирал нос. Уильям передал корзину моркови проходящей мимо служанке и взглянул на растерянного Льюиса с большими хмурыми серьезными глазами. — Хочешь, научу готовить любимый чай Альберта? – улыбнулся Уильям. — А вы знаете какой он любит? — резко воодушевившись, спросил Льюис. — Ещё бы. В руках Льюиса тут же появился блокнот и кусок угля. Мориарти не мог не улыбнуться такому рвению. Льюис тщательно следил за каждым мановением рук Уильяма и умудрялся ещё делать пометки в своем блокноте. Когда чай был готов, Льюис поспешил отнести его Альберту по просьбе господина. Оказывается, тот тоже был очень заботливым младшим братом. Это смогло немного растопить сердце ледяного Льюиса. Вечером, когда солнце уже село за горизонт и на улицах Лондона царила тьма, лорд и леди Мориарти покинули своё поместье вместе со старшим сыном, чтобы отправиться на бал. Альберт явно нервничал, ведь его маленькие воспитанники, которых он самолично привел в поместье, остаются один на один с коварным младшим братом, который, наверняка, захочет над ними поиздеваться. После ванны и чая он значительно похорошел и стал куда более презентабедьным, однако все усилия Уильяма сойдут на нет после продолжительного ночного бала. Мило распрощавшись с матерью, и пожелав семье счастливого вечера, Уильям направился в самый дальний флигель, где расположились братья. Лиам как обычно читал, пока Льюис занимался каллиграфией. В их маленькой грязной комнатушке было до неприличия уютно. Из крохотного окна можно было смотреть на звёзды, не съеденные морозным туманом, и тёмно-синее бархатное небо. Жёлтый тусклый свет разливался по комнате, оставляя дальние углы в загадочной тьме. Именно в такой обстановке чаще всего проходили уроки математики младшего господина Мориарти. — Сегодня мы поговорим о золотом сечении, – отложив книгу в сторону, сказал Лиам. — Я слышал, что многие художники эпохи Ренессанса любили использовать его в своих картинах. — Да. Например, «Тайное вечере» Леонардо да Винчи было написано с использованием этого приёма. — Его также используют в архитектуре. — О, а ты весьма осведомлен. Золотое сечение — соотношение двух величин, равное соотношению их суммы к большей из величин. Приблизительно 1,618 к 1. — Ты точно издеваешься. По праву рождения я англичанин, но не понимаю ни слова из твоей речи, – возмутился ученик. Лиам улыбнулся и поманил Уильяма к столу. Желтоватые отблески пламени освещали его лукавое лицо. Длинные ресницы отбрасывали кокетливую тень, а мягкие губы изогнулись в лёгкой улыбке. Он обмакнул кончик гусиного пера в чернила и принялся выводить на бумаге прямоугольники. — Смотри, вот эта сторона относится к её сумме с другой стороной как 1 к 1,618. Понимаешь? — Да. — А теперь нужно провести фрагменты окружности в каждом прямоугольнике, — его руки плавными движениями выводили изгибы линий. Уильям положил голову на пшеничную макушку и с довольством сытого кота смотрел за чужой работой. — Они должны соединиться вот в такую линию. — Было бы здорово построить лестницу по этому правилу, чтобы можно было сказать, что ты ступал по самому «Золотому сечению». — Ты и так по нему ступаешь, — подал голос Льюис, оторвавшись от очередного томика Шекспира. — Ну, малыш Луи, не будь букой, — Уильям ущипнул мальчика за щеку, от чего тот скривился и вновь уткнулся в книгу. Уильям запрыгнул на деревянную кровать и, заложив руки за голову, смотрел на чёрный потолок. Свеча потухла, погрузив комнату во мрак. Льюис, повинуясь молчему приказу брата, захлопнул книгу и недовольно завернулся в одеяло. Послышались тихие шаги. Лиам осторожно пробрался к себе на кровать. От него исходил морозный холод вечера. Он улёгся у стенки, прижавшись к тёплому боку Уильяма. — Что интересного в грязном потолке? — тихо спросил Лиам. Его практически не было видно из-за темноты. И Уильям просто размышлял о том, что был бы не прочь съесть вишнёвый пирог и поиграть в дартс завтра утром, но для поддержания образа он решил углубиться в бессмысленные рассуждения. — Там целый мир. Большое масляное пятно похоже на цветы гибискуса, а от угля на пуделя, а ещё здесь есть кольцо из белого золота с красным рубином, что покоится на груди юной леди. — Разве это не семейное кольцо рода Уолштэт? — Оно самое. Говорят, что в нём запечатаны души всех членов этой семьи. — Разве можно верить в такую глупость? – спросил Льюис. — Конечно, нет. Просто иногда очень хочется знать, что ты не один, что в случае промаха найдётся человек, готовый перехватить твоё тело, летящее с обрыва, – Уильяму вспомнился образ принца, его трепетные касания и обещание никогда не покидать, но даже от него он сбежал, оказавшись в новой не менее роскошной клетке. Однако он действительно любил этих детей. — Полночь, — угрюмо проворчали с соседней кровати. — Кажется, мне пора, а то моя карета превратиться в тыкву. Спокойной ночи. — Приятных снов. — Что б вы не проснулись, ублюдок-сэр. *** За пределами Лондона Англия была совершенно другая. Морозная и воздушная с бесконечными полями, тянущимися за горизонт, и с протоптанными телегами дорогами. Летом солнце радовало бледные лица англичан всё чаще, от чего они недовольно щурились и разъежались по своим загородным поместьям, где можно было бы вдоволь насладиться природой. Семья Мориарти не была исключением. Герцог Мариарти и его старший сын остались в Лондоне решать рабочие дела, когда как леди и младший отпрыск вместе с многочисленными слугами и двумя призренными сиротами отправились в далёкое имение на берегу Кельтского моря. Оно было достаточно простое без излюбленной помпезности и надменности городских резиденций, однако к нему прилегала огромная территория в 5 гектаров. Мягкий теплый климат, принесённый в Кельтское море Гольфстримом, делал эту территорию очень выгодной, так как она прекрасно подходила для посева пшена и выращивания овощей. Все эти богатства принадлежали леди Мориарти, в юности Вайет. Она была единственным ребёнком в семье так же, как и её отец, а потому лишь леди могла унаследовать графство Саусфилд. Она часто сбегала туда от изменника-мужа вместе с детьми, но всегда возвращалась обратно, как только он приходил к ней вымаливать прощение. Леди Мориарти любила герцога всей душой и была готова простить ему всё, лишь бы он был рядом с ней, однако мужчина не разделял её чувств. Он находил свою жену миловидной, недалёкой и до ужаса шумной, и раздражающей. Она была идеальной кандидаткой на роль жены. И два подаренных ею сына доказывали это. Хотя, скорее лишь один — старший Альберт. Младший же был полной копией матери. От медных, на солнце огненно-рыжих волос, до маленьких тонких губ и вздернутого острого носа, даже мимика их во многом была похожа. Когда они искренне улыбались, то всегда щурили глаза, а когда сильно злились прикусывали щеку. Герцог не возлагал особых надежд на младшего сына, он был для него эквивалентен дочери, вся цель и смысл которой - удачно выйти замуж. Альберту же он доверял. Тот был строптив, но умел держать лицо. Природа наделила его тонким умом и выдающимися дипломатическими способностями. Старший сын был лицемером. Герцог Мориарти это осознавал, однако считал данную черту полезной и, в общем-то, был прав. Он знал, что рано или поздно Альберт может подсыпать яд в его виски, однако это было бы нисколько не поражение, а победа, ведь старший сын превзошел отца. Уильям же никогда бы не осмелился пойти против отца. Он был трусом, способным кидаться лишь на слабых. За это отец его презирал. Однако в последнее время младший сын как будто бы взялся за ум, но вместо точных полезных наук, его привлекло искусство. И вновь промелькнувшая в миг надежда рухнула, точно чай в Бостоне, герцог Мориарти решил наконец-то завести список подходящих жён. — Это издевательство, — ворчал Льюис, неся коробки с красками и пробираясь сквозь полевую траву. Рядом с ним шёл Лиам. К его спине был привязан мольберт, который собственными руками сколотил Уильям, не мало удивив братьев. Сам же юный художник умчался вперёд, освобождённый от ноши, он рассматривал пейзажи вокруг и дышал полной грудью. Холодный морской бриз развевал его отросшие до плеч кудри, а трава щекотала босые ноги. Он повернулся, скользя на пятках, подхватываемый ветром, и улыбнулся своим братьям, как маленький лучик солнца, ангел, спустившийся на землю. Ему было вовсе не стыдно. Уильям весело помчался вперёд к самому обрыву, где комья земли падали в холодное тёмное море. Он на минуту остановился, смотря в бездну воды, что была совсем близко — один шаг и ты уже летишь к ней. Ему захотелось прикоснуться к манящей морской воде, но Уильям слишком поздно вспомнил, что плавать его не учили. — Дурень, отойди оттуда! — Льюис рывком оттянул Уильяма с выступающего участка земли, который тут же свалился в море. Мальчик ошалело смотрел за комьями грязи, что потонули в тёмных щупальцах воды, его руки ещё сильнее сжались на льняной рубашке господина. — Чёртов дуралей, у тебя есть мозги или нет? А если бы ты, ты, ты?! Да чтоб ты сдох! Суицидник! Дармоед! Оглобля сушёная! Уильям притянул Льюиса в объятия, ритмично поглаживая по спине. Тот продолжал проклинать его и рыдать, дрожа от страха. Солнце было высоко. Лиам поставил мольберт, предворительно рассчитав безопасное расстояние, и разложил краски. Его сердце на секунду остановилось от криков Льюиса, но и сам он, признаться, готов был побить этого дуралея. Иногда ему казалось, что у их друга совершенно нет чувства самосохранения. — Успокоился? — разомкнув объятия, спросил Уильям. — Чтоб ты сдох! — было ему ответом. Льюис подорвался с земли и, сердито топая ногами, ушёл к брату. Уильям улыбнулся этому детскому порыву и прокричал мальчишке вслед: –Спасибо! *** Лиам читал в слух роман Жорж Санд, пока Льюис вышивал крестиком розы на шёлковом платке, Уильям же рисовал, то и дело поглядывая на блондинистые макушки братьев. Они вполне могли сойти за благородных девиц, если бы двое из них не хотели убить Уильяма. — «Так в искусстве малейший проблеск таланта, малейшее стремление к новым завоеваниям покоряет людей быстрее, нежели все заученные, общеизвестные приемы», — прочитал Лиам. — Что ты думаешь об этом? — Люди в преимущесве своём боятся нового, тут нужна правильная реклама, — замешивая оттенок золотых колосьев, ответил Уильям. — Или неотвратимые изменения. Ведь человек ко всему привыкает, и не будет противиться тому, что не в силах исправить, — предложил Лиам. — Лучше проводить изменения незаметно для общественного сознания, — подчеркнув свет на картине, сказал Уильям. — Чтобы о них узнали, когда большая часть уже произойдет, — кивнул Лиам. — Вполне разумно. — Иногда я вас не понимаю, — признался Льюис. — Как от искусства вы перешли к политике? Когда небо уже клонилось к закату картина была готова, книга практически дочитанна, а на платке красовалась одна аккуратная роза. Лиам подошёл посмотреть на картину и был порядком удивлён. Этот капризный господин притащил их к морю, чтобы нарисовать его портрет. — Нравится? — спросил Уильям, собирая краски. — Я думал, ты маринист. — Вообще-то, я, и вправду, никогда не писал портреты. — Вульгарно, — выразил своё мнение Льюис. — Завидуй тише, малец. Уроки каллиграфии никто не отменял. — Не ссорьтесь. Это… очень красиво. Могу ли я его забрать? — Не-а. Он мой. Вдали загрохотал гром. Молнии прорезали ткань неба. Хлынули первые капли дождя. – О нет! Побежали!!! В торопях собрав вещи, и завернув картину в скинутые рубашки, друзья побежали по полю, пачкая босые ноги в грязи. Дождь хлестал их по лицам, ветер метал в стороны, а они улыбались и мчались вперёд. Уильям вспомнил, как раньше он также бегал с принцем, и чувство ностальгии овладело им. Он смотрел на две блондистые головы, что практически слевались среди пшеничных колосьев и улыбался. Это детство, которое он хотел им подарить. Прибежав домой, они зашли с чёрного входа, где их застала пышнотелая Горация – пожилая строгая, но добрая женщина. – О, мой Лорд! Не сносить нам головы, коль увидит вас госпожа! А ну быстро раздевайтеся и бегом отмываться! Юноши были в срочном порядке помещены в бадьи с водой. – Нет, ты погляди на них, Амелия! Какие негодники! Вы зачем к обрыву пошли? – оттирая тряпкой от грязи Льюиса, спросила Горация. – Там вдохновения больше, – ответил Уильям. – Ах, вдохновения больше? А ты знаешь, что в прошлом году оттуда свалился Джек? – Горация опустила тряпку в воду. – Так эта скотина чуть сама не..., – начал было Льюис, но Лиам вовремя остановил брата. – Мы знаем, тётушка. Мы были очень осторожны и не подходили близко, – улыбнулся Лиам. – Ах, лиса! Совсем за дуру держат меня! – Горация принялась ещё более усердно оттирать грязь. – Амелия, так он чуть не свалился! – девушка неодобрительно покачала головой, смывая грязь со спины господина. – Вы только матушке не говорите, – попросил тот. – Да не скажу ж я, не скажу, – уже более спокойно ответила Горация. – У Льюиса слабое здоровье. Вы когда к себе придёте, ты его в одеяла заверни и печь-то растопи. Я вам потом молока принесу с мёдом. А перед сном окно открой проветриться, но потом обязательно закрой, а то продует. И не дай боже, вы заболеете. Я вас всех троих за уши вздёрну, – разгорячилась Горация. – Полно тебе. Они же ещё дети, – попыталась успокоить разбушевавшуюся подругу Амелия. – Черти они, а не дети. Совсем о нас не думают. Я ж тебя ещё вот таким крохотным на руках качала, с ложечки молоком козьим поила, в саду-то с тобой мы играли, а ты скотина неблагодарная решил с обрыва сигануть. – Да не хотел я, не хотел, Горация. Прости меня. И ты прости, Амелия. Мы честно больше так не будем. – Обещаем, – хором проблеяли волки в овечьих шкурах. Но и этих слов хватило, чтобы растопить женские сердца. Тайна этих гуляний была ими разделена и похоронена на поверхности мутной воды. *** — И что мы здесь делаем? — спросил Лиам. — Гуляем, — непроницаемо ответил Уильям, делая набросок понравившегося цветка. — Ты привёл меня в лес, чтобы просто погулять? — А разве нужна более серьёзная причина? Юноши уже два часа бродили по старинному дубовому лесу время от времени натыкаясь на белок и серых, ели заметных птиц. В лесу было темно и особенно холодно. Мошкора снувала повсюду. Но ничто не могло смутить юного художника-натуралиста, что решил по максимуму воспользоваться их поездкой на юг. Перешагивая через буреломы и пачкая исключительно босые ноги грязью, он прокладывал дорогу в неизведанную тёмную глубь, покрытую мхом и лешайником с запахом сырости и пожухлой травы. Среди высоких деревьев было по-своему оживлённо. Не так как в городе, где бесконечный топот копыт и гул людских голосов, здесь же пели птицы, жужжали пчёлы и шуршала молодая зелёная листва, танцующая с потоками ветра. Оттуда не хотелось уходить. — Единственный минус у фортепиано — это то, что его нельзя взять с собой на прогулку, — остановившись перед очередной скрюченной веткой, сказал Уильям. — К нему можно приделать колёса, а лестницу покрыть деревянными досками, — улыбнулся Лиам, наблюдая за движениями угля в руках художника. — О, тогда фортепиано идеально, — резкая чёткая линия наметила изгиб ветки. — Твоя любовь к музыке безгранична. — Не буду отрицать. Они вышли к небольшому озеру. Его диаметр был невелик, но дно темнело вдали прозрачной воды. Редкие лучи солнца танцевали на его поверхности, оставляя белые следы бликов. Лиам удивлённо застыл, любуясь неизведанным уголком природы. И Уильям решил украдкой зарисовать этот момент. — Я так и знал, что это не бесцельная прогулка по лесу. — Да-да, ты меня раскусил. Уильям отложил листы бумаги и уголь в сторону, а сам стянул с себя брюки, оставаясь в одной лишь длинной рубашке. Он зашёл в воду и прошёл вперёд, остановившись в двух-трёх шагах от берега. — Ты умеешь плавать? — Да. А что? — Я бы хотел, чтобы ты принёс мне вон тот цветок, — Уильям указал на фиолетовый бутон гладкого ириса. — У того берега очень глубоко, а плавать я не умею, а он растёт у самой воды. Мне его никак не достать. — Хорошо. Я его принесу. — Только можешь выкопать с корнем. Я посажу его в горшок. Лиам усмехнулся такой заботе и быстро скинул с себя ненужную одежду, оставшись также в одной рубашке. Он недовольно поморщился, когда его ноги коснулись воды, уж слишком она была холодная, но Лиам уже дал обещание, а потому не мог забрать слово обратно. Расстояние было небольшим, так что это не должно было стать проблемой. Привыкнув к воде, Лиам легко заскользил по её глади к противоположному берегу. Аккуратно выкопав цветок, он лёг на спину и стал грести ногами. — Лиам! Ты отклонился по курсу. Плыви чуть правее, — направлял капитан. Через две минуты цветок был в руках счастливого Уильяма, а Лиам пытался отдышаться, жадно хватая ртом воздух. Он давно не плавал. — Спасибо-спасибо-спасибо! — в порыве эмоций Уильям чмокнул Лиама в щеку, от чего тот забавно покраснел. — Пожалуйста, — прошептал юноша. — Теперь мы можем идти? — уже более громко спросил Лиам. — Нам нужно поторопиться, а то мама заметит моё отсутствие. — Леди Мориарти очень переживает за тебя. — Конечно, кто ещё будет сплетничать с ней в этой глуши. Месяц в Саусфилде прошёл незабываемо, но они не могли остановиться там надолго, ведь Лондон никогда их не отпускал. Собрав свои вещи, чета Мориарти направилась обратно домой — в столицу, оставив позади широкие вольные поля юго-запада. *** В карете было неудобно. Из-за постоянной тряски Уильям не мог заснуть. А тёмные стены с четырёх сторон напоминали клетку. Пожалуй, только мать могла скрасить эту пытку своим бесконечным говором. — Уильям откуда у тебя этот цветок? — спросила леди Мориарти, указывая на глиняный горшок с ирисом. — Его мне подарил добрый друг. — Неужели, ты наконец-то нашёл себе друга? Кто он или это она? О, я знаю! Это леди Роуз или мисс Кларк. Нет-нет, это точно должен быть сэр Чарльз. Вы так чудесно играли на фортепиано. — Нет. Ты не права. — Как же? Я точно запомнила всех девушек и юношей, что приходили к нам за этот месяц, — озадаченно проговорила леди Мориарти. — Но ведь друга можно найти и в нашем поместье, – уклончиво ответил Уильям. — Это юноша? — озадаченно спросила Розали. — Определённо да. Он переплыл целое озеро, чтобы достать для меня этот цветок. — Как самоотверженно. Помню как твой папа, во время нашей конной прогулки остановил мою Жезель, что очень испугалась охотничьей собаки. Я тогда чуть не упала, а он так смело её остановил. Клянусь Богом, я не видала никого храбрее и прекрасней, чем твой папа в тот момент. Ох, как давно это было. Я была так молода и глупа. Но постой же. Расскажи, кто же приглянулся твоему сердцу? — Возможно, тебе не понравится это. — Я всё же настаиваю. Нет ничего хуже незнания, дорогой. А мама тебя всегда поддержит. Разве что, надеюсь, это не наш конюх Франц? Уж слишком он уродлив и запах от него, хуже чем от промокшей собаки. — Нет, как можно. Это один из нами призренных. Тот, кого я учу танцевать. — Ах, твоя канарейка! Он не глуп, но всё же… Хотя изволь, не буду я похожа на свою мать. Коль хочешь с ним дружить, то не буду против. Но знай, если обидет он тебя, я тут же вышвырну его из дома. — Не бойся. Он очень добрый, может быть, немного замкнутый, да и только. Ох, а вот брат у него настоящий тиран. —Помню-помню. Если бы не ты, то я бы вышвырнула их в Ист-Энд. Как может он называть тебя такими грязными словами? — Всё дело в юности ума. Он подрастёт, и бранные слова уйдут от наших глаз. Дети всегда несдержанны. Но его брат и тут сделался исключением. — Расскажи же, расскажи про него. Как давно вы дружите? Каков он в общении? А как его манеры? – Ну матушка, я же его учитель. Конечно же он будет утончённым и элегантным джентльменом. – Другого я и не ожидала от своего сына! *** — Лиам!!! Собирайся мы идём в Ист-Энд любоваться звёздами. Эта идея уже давно крутилась в голове у Уильяма. Раз он не мог уехать в Париж к прекрасному Фрицу Таулову, а гастроли «короля вальса» по милой матушке-Великобритании закончились уже несколько лет как, то он мог исполнить своё маленькое детское желание и посмотреть, как живут низы этого общества. В двух своих воплощениях он родился аристократом и, пусть, никогда не питал ложных надежд по поводу процветания Англии, но всё же его представление об истинном положении дел было довольно скудным, что вовсе не устраивало Уильяма. Ну и ещё он хотел посмотреть на Лондон во всей его красе. — Ты действительно намерен идти в Ист-Энд? — оторвавшись от сочинений Руссо, спросил Лиам. — Абсолютно. Оттуда будет прекрасный вид на ночное небо. — Сквозь лондонский смог ты надеешься увидеть синию гладь неба? — Не будь столь прагматичным, Лиам. Даже если мы не увидим закат, сам факт прогулки уже замечателен. Я так устал от этих стен. Чувствую себя канарейкой запертой в клетке. — Не ты ли пару месяцев назад называл меня «своей певчей птичкой»? — улыбнулся Лиам, наблюдая за тем, как Уильям лёжа на сафе рисовал очередной норвежский пейзаж с могучими фьордами океана. — Признаю быть запертым в клетке отнюдь не весело. Но и ты меня пойми, я в ней с рождения. Я пёс, что никогда не видел воли, ты же волк, забравшийся в загон овец. Лиам встал с кресла и отложил книгу на мраморную столешницу с ножками из старинного дуба. Он подошёл к Уильяму и сел на паркет рядом с сафой. Глаза юношей встретились, и Уильям нежно улыбнулся, заправляя выбившуюся прядь за ухо Лиаму. — Мой маленький гений, иногда я забываю, что ты ещё ребёнок. — Говоришь так, будто сам старик. — Не сердись, на самом деле я бы хотел, чтобы у тебя было самое простое, обычное, счастливое детство. Чтобы где-нибудь в крохотном домике на северо-востоке Англии, в беззаботной сельской глуши они играли вместе с Льюисом в крикет, а по вечерам читали книги у камина. По воскресеньям бы вставали с рассветом и шли в церковь, но не молиться Богу, а слушать чудесный хор юношеских голосов и разглядывать златописные иконы. Как было бы хорошо купить домик в Дареме, вдали от раудов и бесконечных балов там, где нет стольких глаз и предубеждений. Уильям часто думал о том, что если доживёт до шестнадцати, то он обязательно станет художником и будет писать Лиама где-нибудь на берегу Гейрангера зимой, когда там особенно пустынно. А потом они бы пили глинтвейн и слушали скандинавские легенды, греясь у камина. Льюис бы как всегда ворчал, но внимательно слушал, впитывая каждое слово. А Альберт, он мог бы пить согретое в языках пламени вино, любуясь берегами Северного Ледовитого океана. — Ты уже подарил нам его. Может быть, для тебя это не так, но, выбрав свой путь, мы не можем просить о большем, – Лиам замер с затаённой тревогой и посмотрел в медовые глаза. – Дни, проведённые с тобой за роялем – самые прекрасные дни. Ты – мой свет, Уил, моё воплощение искусства, – Лиам расплылся в улыбке, победно щуря глаза. Их сердца бешено стучали в унисон. — Болван, — Уильям швырнул шёлковую подушку в голову Лиама, а тот даже и не подумал уклониться. — Болван, болван, болван, — он продолжал кидать подушки, пока те не закочились. — Горация, уведи этого придурка, у него начался августовский бред! *** После пятичасового чая они тайно покинули поместье через чёрный ход, оставив Льюиса отвлекать остальных жильцов. Выбравшись из благополучного центра Лондона, они направились по узким улочкам Ист-Энда. В основном вёл Лиам, пусть идею и предложил Уильям. Улицы города были грязными. Повсюду доносилось тысяча самых омерзительных запахов, криков и брани. Кто-то зазывал в лавку, где-то разворачивалась драма, а в дали извозчик гнал кнутом свою тощую кобылу. Лиам крепко держал Уильяма за руку. Этот огромный мир был опасен для двух мальчишек, что так нарочито дерзко решили сбежать. Уж кому как не ему, выходцу с самых низов, знать об этом. Сколько раз его и Льюиса пытались поймать и продать на чёрном рынке, столько же пытались изловить и использовать. Всё это продолжалось, пока они не укрылись в библиотеке, а затем и в приюте. Возвращаться в Ист-Энд было не очень приятно, но ради улыбки маленького господина из семьи Мориарти он был готов пожертвовать своим удобством. — Будь осторожен. Не отходи от меня ни на шаг. Если что, притворяйся больным, — тихо нашёптывал инструкции Лиам. — Не волнуйся ты так, всё будет хорошо. Лиам привёл их к высокому заброшенному зданию, в котором укрывались бездомные дворняги да старики. Всех их ждала одна и та же участь — мучительная смерть от голода и болезни. Их большие впалые глаза с жадностью смотрели на юные лица, казалось, стоило лишь отвернутся, и они вцепятся тебе в горло. — Не смотри. Лиам повёл их по узким коридорам, минуя этажи. Всюду вонь и разруха. Где-то крысы вцепились в плоть умершего мальчишки, растаскивая её во все углы. За эту плоть дрались ещё пара бездомных, в конце своём потеряв человеческий лик. Здесь никому не помочь. Каждый готов был разорвать друг друга в клочья. Лишь сильнейший выживал и получал право горбатится по пятнадцать часов за несколько пенсов в день. Наконец-то юноши вышли на крышу. На удивление, там никого не было. С неё открывался вид на неприглядные развалины Лондона, где помойка соседствовала с роскошными домами, где во время балов, на окраине города кипели заводы. Это был город контрастов. Вечный смог и туман обычно не давали всматриваться в даль, но сегодня небо было чистое, без единого облачка, совершенно девственное огненно-красное, как лепестки мака. Рыжие разводы смешивались с глубинной синевой, первые звёзды мельчайшими крапинками вспыхивали в небе. Вечерняя прохлада опаляла кожу. Здесь на верху была тишина, и только небо разливалось над ними, точно разноцветный бензин по воде. — Ich steh auf dich! — выкрикнул на всю округу Уильям. — Что ты делаешь? — Ругаюсь на немецком. Попробуй! Ich steh auf dich! — Ich… steh auf dich? — неуверенно промямлил Лиам. — Ну же, громче. Ich steh auf dich! –Ich steh auf dich. — Ich steh auf dich! — округу заполнил звон юношеских голосов. Они кричали, надрывая голоса, и весело смеялись, а закат пылал, разгорался, закручивался в вихре и утихал, уступая своё место синеве ночи. Они были свободны. В этот миг, в этот час ничто не могло сковать их летящие души. Ветер бушевал, неся с собой далёкие волны океана. Небо усыпали осколки звёзд. Все они переливались, точно паетки на платье леди. И всё же они были далеки от светской жизни, пиров и балов. Всё, что волновало их сердца, это свобода, данная им на эту ночь. Вот бы полуночная мгла никогда не уходила, ведь только её тени могут спрятать истинные лица людей, подарив неописуемый миг полёта над бездной. Лиам лежал на коленях Уильяма и смотрел на небо. Юный господин расчёсывал пальцами его волосы, нежно касаясь кожи головы. Лиам мог слышать его сердцебиение. Под этот мерный звук он готов был уснуть, но всё ещё старался сохранить бдительность. — Почему ты не хочешь избавиться от классового неравенства? — снова начал, порядком надоевшую Уильяму песню, Лиам. — Как всегда самая неподходящая тема для разговора, Лиам. — Праздные беседы должны быть по вашей специальности, господин. — Но всё-таки гость здесь я. — Да... Совершенно верно. — От человеческого неравенства никогда не избавиться. Все твои планы — лишь идеалистическая утопия. — Я знаю, что этому никогда не сойти на нет, но разве невозможно поправить уровень жизни рабочих, сделать его хоть на долю лучше? — Конечно возможно. Я не спорю. Но какой ценой. Чтобы что-то создать, нужно что-то разрушить. Умрёт много людей за столь сомнительный результат. Я не хочу в этом участвовать. С меня довольно бремени короны. — Разве она уже тебя сдавила? — Лиам, ты многого не знаешь. Я ещё столькому тебя не научил. Нх, с самого рождения на мне весит долг. Я верный раб, покорный слуга старушки-Англии. Я отдам за неё жизнь, будь уверен, но сил моих больше нет. Я хочу тихо и мирно писать свои марины и, если позволишь, твои портреты. — В стране бушует ветер перемен. Мирной жизни не видать. Если не сделать что-нибудь сейчас, поднимется восстание или того хуже революция. Я не хочу этого. — Я знаю. Поступай так, чтобы никогда не жалеть о сделанном, а я никогда тебя не осужу. Чтобы не случилось, я на твоей стороне. — Даже если я погружу весь мир в огонь? — Даже если ты сожжёшь мою душу… Они замолчали. Несколько комет одна за другой посыпались с неба, оставляя яркие разводы. — Спасибо. В поместье они вернулись в молчании. Каждый думал о своём. Они распрощались на лестнице, ведущей в дальний флигель братьев. Стало ещё холоднее. Уильям медленно поднялся к себе на этаж, понимая, что спать ему осталось недолго. Он осторожно прошмыгнул в комнату, где его уже ждал Альберт. Он сидел в кресле. Его пронзительный взгляд уставше смотрел на фигуру брата. В нём не скрывалось презрение. Это задевало Уильяма, но чтобы он ни делал, мнение брата оставалось неизменным. — Брат, почему ты ещё не спишь? – удивился Уильям. — Хотелось бы спросить тоже самое у тебя. — Я гулял. Мне не спалось. — И где же ты гулял пол ночи? – Альберт встал с кресла и сделал шаг навстречу Уильяму. — В городе. — С кем? – ещё один шаг. — Один. — Ты знаешь насколько это опасно? – их разделял ничтожный метр. — Знаю. — Нх, не притворяйся. Я знаю, что ты был с Уильямом. Что ты с ним сделал? – Альберт вплотную навис над Уильямом, но тот по-прежнему уверенно смотрел в изумрудные глаза брата, нисколько не боясь. — Тебе лучше спросить это у него, – Уильям двинулся в центр комнаты, минуя брата. — Он вернулся?! — Мы пришли вместе, – Уильям принялся расстёгивать пуговицы на жилетке. — Вместе?! — Будь тише, ты разбудишь мать. Я знаю, что ты беспокоился. Проведай его и ложись спать. — Нх, а ты? — Со мной всё в порядке. Ну же, иди. Слишком поздно играть роль заботливого старшего брата. Нет, Альберт был хорошим человеком. Добрым, отзывчивым, сострадательным, но брата он не любил, не смог и тогда, когда тот прекратил свои издевательства и взялся за ум. Он не ревновал, нет. Ему не нужно было бороться за внимание родителей с братом. Но всё же, он не испытывал к Уильяму никаких тёплых чувств. Тот был для него лишь прохожим, чужим человеком. Уильям привык. За месяцы проведённые в поместье он редко видел брата, но его отношение было вполне понятным, так что он не особо пытался что-то сделать. Уильям знал, что это не поможет. Умывшись и переодевшись, он заснул, думая о том, что было бы очень здорово всей семьёй съездить в Саусфилд. *** Жаркое лето прошло, и за ним наступила морозная осень. Дожди и туман сменяли друг друга день за днём. Грязь и слякоть были повсюду. Капли барабанили в окна, гремел гром, а ветер бился в истерике, отчаянно стуча по стёклам домов. Уильям любил слушать дождь и находил его песню успокаивающей. Последнее время Альберт всё реже покидал поместье, а потому братья не могли видеться с Уильямом, что сильно злило юного господина. Ему хотелось зарыться ладонью в пшеничные волосы и лежать на узкой кровати на чердаке, рассматривая потолок в поисках новых галактик. На соседней койке бы спал Льюис, забавно хмурясь и спинывая одеяло на пол, а он бы перед уходом по обычаю снова накрыл бы его и потрепал по голове, но всё портил Альберт, а точнее его неприязнь к Уильяму. Старший брат коршуном летал вокруг Лиама и Льюиса, не подпуская к ним и на дюйм, от чего Уильям всё чаще и чаще оставался на едине с собой. И вместе с осенней погодой это наводило на него редкостное чувство апатии и опустошения. Уильям практически перестал покидать свою комнату. Леди Мориарти заметила, что её сын стал часто грустить и подолгу сидеть за роялем. Как и любая мать, леди очень обеспокоилась этим и, выяснив в чём дело, решила устроить бал-маскарад. Как раз был достойный повод — день рождения её маленького Уильяма. Ему исполнялось четырнадцать лет. — Ты сможешь свободно общаться со своими друзьями, и никто не узнает об этом. — Матушка, а как же ты? — Считай, что на этот вечер я слепа и глуха. Я не могу видеть как ты страдаешь, моё дитя. Уж лучше я поступлюсь его происхождением, чем буду видеть как ты льёшь слёзы за этими нотами. Ну же, улыбнись своей матушке. — Спасибо, – на сердце стало чуточку теплее, и Уильяму вновь захотелось танцевать и петь. Он сможет увидеться с ним, и Альберт ничего не узнает. *** Подготовка к балу – это трудное и времязатратное дело. Написать каждому приглашение, заказать наряд у портнихи, выбрать меню, пригласить оркестр и договориться с дирижёром о танцевальной программе – всё это легло на плечи леди Мориарти и её слуг. Бальный сезон подходил к концу, а потому нужно было проявить особую оригинальность, чтобы впечатлить присытившихся аристократов. Каждой персоне был назначен цвет, в котором та должна была появиться на балу. Никаких исторических личностей и мифических персонажей, лишь яркая политра красок и масок, скрывающих надменные лица. Уильям и братья сидели в садовой беседке. Погода не располагала к прогулкам, но и в поместье находится было невозможно из-за назойливой суеты. Лиам и Уильям играли в шахматы. Последний безбожно проигрывал чуть ли не всухую, но не терял азарта и продолжал с особой игривостью воровать чужие пешки, чтобы в конце потерять коня и слона. Льюис наблюдал за игрой, из раза в раз поражаясь совершенно глупым и нелогичным ходам Уильяма. Ядовитый комментарий так и наровил выскочить из его рта, но он помнил о том, что задолжал ещё десять каллиграфических страниц, над которыми он как раз-таки работал. Льюис был способным учеником, но почерк его оставлял желать лучшего, а потому Уильям с идеальными вензелями не мог с этим смириться и терзал юношу своей каллиграфией. Впрочем, терзал успешно. Сейчас почерк Льюиса стал твёрдым и агрессивно прекрасным. Лучшие его работы Уильям тайно хранил в своём шкафу. – Предстоящий бал будет твоим экзаменом, – ферзь h4. – То есть я приглашён? – король e2. – Естественно, – ферзь e7. – А Льюис? – король f2. – Он уже сдал, но и для него у меня есть приглашение, – ферзь h4. – Не интересует. – Не упрямься Льюис. Невежливо отказывать в приглашении без причин, – пешка g3. – Не стоит, Лиам. Пусть решает сам. Я не обижусь, если он не придёт, но ещё пять листов каллиграфии вполне смогут скрасить его унылый вечер, – Уильям самодовольно съел пешку, стоящую на g3. – Чёртов капиталист! – разозленно сказал Льюис, пока Лиам переместил короля на 2g. – И по совместительству твой учитель, – припечатал Уильям. – Я слышал, что Амелия скоро выходит замуж, – между делом бросил Лиам. – Как? Горация мне совсем ничего не сказала. И кто же её избранник? – Мистер Волт. – Неужели ей понравился этот старик?! Так переругиваясь и обмениваясь сплетнями, наши «НЕ леди» провели целый день вплоть до самого позднего вечера. *** Бал начинался в десять часов, а значит последний гость должен был прибыть не раньше двенадцати. В такие моменты Уильям искренне ненавидел английский этикет позволяющий опаздывать знати. Амелия ловко помогала ему с облачением. Затягивала шнурки и поправляла ворот, крутилась около господина, точно вокруг рождественской ёлки. – Что прикажете делать с волосами? – задорно спросила она, поглядывая на Уильяма в зеркало. По всем правилам этикета он должен был собрать волосы, чтобы демонстрировать открытую шею, но с его длиной не сделать изысканной причёски, а обрезать рыжие кудри не хотелось. – Оставь так. – Фух, я так боялась, что вы захотите их отсечь. Слава Господу, ваши волосы великолепны. – Они не сравнятся с твоими. Вот повезёт Волту с супругой. – Ах, откуда вы узнали, господин? – Что ж, мне пора, – Уильям надел маску, скрывая лицо. – Не забудь помочь Лиаму и Льюису с бутоньерками. – Не беспокойтесь, господин. Всё будет в лучшем виде, – девушка добродушно улыбнулась и побежала к лестнице, точно молодая газель, сверкая своими карими глазами. Амелия напоминала Уильяму простодушную старшую сестру, которая искренне мечтает выйти замуж и воспитать множество маленьких детишек. Было бы славно подарить ей на свадьбу небольшой домик за городом. Тогда она точно будет счастлива. *** Девица в изумрудном платье весело отплясывала кадриль, крутясь по всему залу и стуча своими каблучками по паркету. Её тонкие напомаженные губы виднелись из-под чёрной маски с инкрустированными изумрудами. Её огненные кудри спадали на плечи с ярко выраженными кукольными ключицами, а медовые глаза лукаво выглядывали в прорези. Музыка закончилась, девушка поклонилась своему партнёру и остановилась в нише у большой колонны. К ней подошёл юноша с бутоньеркой в виде алой розы. — Я вас нашёл, – он склонился пред леди в поклоне. — Как прискорбно. – Сегодня ночью мне снились ваши глаза, разрешите и сейчас любоваться ими. – Как отказать, мой искуситель. Маленький дьявол протянул ладонь облачённую в белую перчатку, и юная леди покорно вложила свою руку, совсем не боясь отдать за этот танец душу. Заиграла пронзительная порывистая скрипка, подчиняя себе движения танцоров. Рука милейшего дьявола легла на талию партнёрши, они переплелись в прикосновениях и зашагали в такт. Их глаза встретились. Алое море столкнулось с хмельным вереском. Отстраниться было невозможно. Они улыбались, следуя мелодии и продолжая безотрывно смотреть друг на друга. — Я сдал экзамен, учитель? — горячий шёпот мурашками прошёлся по коже. Леди улыбнулась кончиками губ, подчиняясь уверенным шагам партнёра. — Здесь слишком душно, — дамы закружились вокруг своих спутников. — Предлагаешь сбежать? — притягивая своего маленького ангела обратно, спросил дьявол. — Хочу на крышу, — медовые глаза сияли с большой надеждой. Им хотелось свободы. На этот вечер и навсегда убежать от дворцов и интриг, от смуты, лжи и иллюзий. Но они уже были частью светского общества, частью той самой элиты, что сидели в золотых кандалах. Дьявол знал, что ему суждено их разрушить. — На улице холодно, — неохотно возразил он. — С тобой нет. Они исполнили последний элемент и поклонились. Их руки были соединены вместе, деля тепло этого прикосновения на двоих. — Как пожелаешь. Придерживая подол, девушка повела своего партнёра вглубь поместья, далеко ото всех этих шумных лиц и навязчивых затей. За их спинами раздавался шёпот, который постепенно перерастал в гул. Танцоры сбегали с глаз оживлённой публики. Они пробирались в тишину, где лишь изредка можно было заметить пару бегущих слуг. Петляя по роскошным коридорам, партнёры вышли на балкон. Оттуда открывался вид на богатые поместья соседей, но молодые люди совсем не обратили на это внимание. Девушка скинула туфли и запрыгнула на перелила, а дальше, взибраясь по выступам фасада, поднялась на крышу. Дьявол усмехнулся такой прыти и последовал за своей спутницей. Небо было, точно пролитая тушь, глубокое и безвозвратное. Дул ветер. Они сняли маски одновременно, не сговариваясь. Их лица были давно знакомы, но именно в этот момент показались совершенно новыми, так что хотелось смотреть и запоминать каждую деталь. От изгиба пухлых губ до густых золотых ресниц. От бледных веснушек и до самых кончиков заострённых ушей. Оба они знали, что больше таких встреч у них не будет. Лиам болезненно усмехнулся и присел на заранее подготовленное одеяло. Уильям последовал его примеру, поправляя подол платья. Они сидели совсем близко, так что можно было почувствовать тепло другого. У обоих на сердце было тяжело, но в такой момент они старались не грустить. Уильям откинулся на покрывала и потянул за собой Лиама. Ночь была беззвёздной, лишь одинокое чёрное небо с белёсыми разводами тумана. От крыши исходил пробирающий до самой души холод, но от тел их шло разгорячённое танцами тепло, что резко контрастировало между собой. — Когда-нибудь ты будешь играть в дуэте с виолончелью. — А у тебя будет свой собственный розовый сад. — Обещаешь? — Конечно. — Ты ведь… — Не нужно, — Уильям остановил бессмысленный поток слов. — Позволишь? — Всё, что угодно. Уильям поцеловал Лиама в уголок губ. Это было осторожное мимолётное касание, пронзающее сильнее и глубже, чем ядовитая стрела. Юноши переплели руки и в безмолвной тишине пролежали на крыше до самой зари. Им не нужны были слова. Каждый знал всё то, что должно было быть произнесено наперёд. Ничего уже не изменить, поэтому они наслаждались блеклым акварельным рассветом, сплетя свои руки вместе. День юноши провели порозень. Уильям читал Гюго, но смысл слов всё никак не укладывался у него в голове. На сердце было тревожно. Он то и дело смотрел на стрелки часов, те то бежали опрометью, беспощадно несясь вперёд, то застывали на едином месте, будто и вовсе время больше не ведёт свой ход. За ужином Альберт не появился, так что Мориарти были втроём. Леди была необычайно весела, и всё щебетала о чудесной шляпке какой-то Беатрис. Герцог же не выносил громких трелей жены, а потому был особенно суров. Уильяму же кусок не лез в горло, а потому он покинул залу досрочно, нарушив этикет. В последнее время он всё чаще и чаще стал его нарушать. Всё-таки это шотландская кровь, спрятавшаяся в злосчастном сердце. Кажется, он до последней секунды будет желать свободы, будет тянуть к ней свои заледеневшие руки, пока вконец не застынет. И всё же жаль. Когда часы пробили полночь, двери в его комнату скрипнули. Уильям отложил книгу. Он думал, что увидит всех троих, однако пред ним предстал лишь Лиам. Ах, значит, кое-что он всё же изменил. – У нас ещё есть время? – Немного. – Тогда, наверное, как учитель я должен наставить тебя на верный путь, – Уильям усмехнулся с долей сарказма и подошёл к Лиаму. Они стояли совсем вплотную, что захоти Лиам всадить в него кухонный нож, ему бы даже не пришлось тянуть руку. Уильям улыбнулся и провёл горячей ладонью по щеке Лиама, заправляя непослушную пшеничную прядь, что как обычно выбилась из идеальной причёски. Лиам вздрогнул. – Знаешь, я распланировал такую речь, но сейчас не могу связать и слова. Просто береги себя и Альберта, а Льюис позаботится о вас двоих. И не грусти слишком сильно, такова жизнь. О, и, конечно, не опозорь наше имя, Уильям. – Обязательно. – Могу я тебя обнять? Не дожидаясь ответа, Уильям притянул Лиама в объятия, обвив юношу в кокон. Было так тихо, тепло и уютно, что эти объятия не хотелось покидать никогда. Уильям почуствовал, как намокла его рубашка, но ничего не сказал. Он вдыхал запах яблок и осени с ноткой горечи и привкусом гари. В нём не было сладости романтики и первой любви, лишь горький вкус несбывшихся мечтаний. Но в данный момент они были вместе, и каждый хотел выгравировать у себя на душе эту минуту, чтобы никогда не забывать. Им столько хотелось сказать друг другу, столько сделать, но теперь это были лишь мечты, детские, наивные, такие сладкие, но далёкие мечты. Уильям почувствовал острое лезвие, упирающееся ему в живот, Лиам дрожал и не мог пошевелиться. Уильям улыбнулся и в который раз подумал, что было бы неплохо просто сбежать. Когда же так получилось, что он перестал представлять свою жизнь без этого маленького чуда рядом? Уильям накрыл ладони Лиама своими и осторожно сжал. Юноша поднял свой заплаканный взгляд на Мориарти и застыл. Уильям смотрел в эти очаровательные алые глаза, им так не шли слёзы. Он вытер их кончиками пальцев и задержал свою ладонь на лице Лиама, в ту же секунду Уильям с силой вонзил в себя нож. Горячий поток крови хлынул наружу, заливая белоснежную рубашку и пол. Лиам осторожно подхватил, падующее тело и прижал его к себе. Он не мог прекратить плакать. Слёзы молча лились у него из глаз. А Уильям улыбался. – Нет... – Спасибо. Кажется, я наконец-то свободен, Уил. Обними меня крепче. Лиам вцепился в Уильяма, причиняя своими движениями боль, но тот молчал и осторожно продолжал гладить юношу по спине. Он пах покоем. Тем самым солнечным домом, который не мог дать ему принц. Вот бы где-нибудь в Дареме играть в крикет и пить чай... Он не мог остаться с ним до конца. Не мог. Солнце в глазах Уильяма затухало, постепенно пряча свои лучи в глубину зрачков. – Уильям! Лиам встал и подошёл к столу. На нём одиноко лежал тот самый портрет с короткой припиской: «Вспомни обо мне на краю обрыва, маленькая певчья канарейка». Тихие слёзы перешли в рыдания. Лиам прижал к себе картину и оглянулся в последний раз, слёзы застилали глаза, так что он увидел лишь слабый мутный силуэт. Его схватила чья-то рука. Малыш Льюис. – Пойдём! Сейчас всё взорвётся! – он на секунду заглянул в комнату, чтобы резко отвернуться и потянуть брата на себя, уводя его в убежище к Альберту. Прогремел взрыв. Повсюду валялись обломки. Трещал огонь. Братья поспешили наружу. Уильям прижимал к себе картину, стараясь огибать препятствия. Льюис поранил щеку. Альберт вёл их вперёд. Всё смешалось из-за бесконечных слёз. Он своими руками убил его. Убил того, кто был по-настоящему добр, кто заранее простил, того, кто искренне его любил. Убил во имя Англии, во имя короны. На сердце будто положили могильную плиту. Он задыхался, словно оказался под землёй вместе с ним, с тем, кого никогда там не похоронят. Он убил их всех. Амелия никогда не выйдет замуж, Горация не испечёт сладких булочек в воскресенье, учитель Жак больше не улыбнётся, и ещё десятки слуг больше никогда не проснутся. Ради чего? Ради титула? Ради больших возможностей? Ради чего... Зачем всё это? Он хотел равенства. Всю жизнь декламировал: «Долой аристократов!». Но этот чёртов аристократ подарил ему свет, уголок счастья, его собственный дом. Уильям... Он отдал всего себя. Знания, воспоминания, личность, всю свою жизнь он отдал в руки простого мальчишки из Ист-Энда, потому что поверил, поверил не в его идеи, но в него самого. Воздух обжог октябрьским холодом. Вот и всё. Конец. Его больше нет. – Уильям Джеймс Мориарти, – он должен носить это имя, очернить и умереть вместе с ним, разделив судьбу его владельца. Добровольно отдать свою жизнь за чужие идеи... Глупец, болван, идиот. Лиам проклинал его в голове, но ещё больше ненавидел себя. Он был дьяволом, убившим своего первого друга, свою первую любовь во имя воображаемых идеалов. Глупец. – Этот придурок... – Был лучше всех нас, – закончил за Льюиса Лиам. Альберту они решили ничего не говорить. *** – Ты сам выращивал этот сад, – не вопрос, утверждение. – Почему розы? – высокий мужчина с угольно-синими волосами вышагивал по тропинке вслед за проводником. – Почему розы, Лиам? – Так просил он. Повсюду были кусты алых роз. Пышные цветы, точно капли крови, выбивались сквозь листву и какетливо качались на стебельках. Молодые люди вышли на поляну. В центре стояла непримечательная стелла без каких-либо гравировок. На ней отражались красные всполохи нежных лепестков. Тишина приятно баюкала это место, мурлыча в полудрёме простоватый народный мотив. Лишь двое гостей особенно сильно выбивались из умиротворенной обстановки. – Это? – Уильям Джеймс Мориарти. Мужчины застыли в неловком молчании. Оба они смотрели на пустое надгробие, но Лиам вспоминал. Этот человек оставил огромный след на всей его жизни. Благодаря нему, он понял, что хотел бы стать учителем математики и пошёл преподавать в Дарем, встретил Шерлока и сыграл с ним дуэтом, пусть пока и не на виолончели, но у них есть ещё много времени, чтобы это исправить. Он не раз участвовал в балах, но перед глазами у него всегда было лишь платье цвета изумруда и рыжие кудри, а ещё звонкий голос, дающий наставления. Вечно в заботах, у него так и не было времени нормально проститься. Лишь тогда, на лестнице корабля «Кампания», Лиам вспомнил их уроки о золотом сечении и с болью подумал, что сейчас не променял бы ни за что на свете эту проказливую улыбку и солнце в медовых глазах. Только тогда, на лестнице, он понял, что так и не исполнил обещание, данное Уильяму в их последнюю ночь. – Полагаю, просить благословение мне нужно у него? – игриво склонившись над могилой, спросил Шерлок. – Он предсказал нашу встречу, так что у тебя уже заведомо оно есть. – А всё же жаль, мы бы, наверняка, поладили. – Неприменно. Знаешь, а ведь только вас двоих Льюис хотел убить. Уильям, правда, мстил ему уроками каллиграфии. – Ах, так вот почему у мальца такой идеальный почерк. – А помню, как он заставлял меня кричать на крыше: «Ich steh auf dich». – Серьёзно? Ты мне нравишься? – Я тогда думал, что это какое-то ругательство, а потом спросил перевод этой фразы у мисье Жака на балу. Он тогда так загадочно улыбался. – Ха-ха-ха! Буду знать, как тебя подловить, Лиам. Ну ты и даёшь, так легко попасться. Не узнаю своего преступного лорда. – Тогда я был ещё ребёнком и безоговорочно ему доверял. Знаешь, смотря на всю ситуацию сейчас, я вижу столько ходов, пусть и гораздо сложнее, но всё же были варианты его не убивать. – Прошлое на то и прошлое, что его не изменить. Не вини себя. – Знаю. Он бы этого не хотел, да и я тоже. Столько слов, жаль, но у фортепиано есть один недостаток – его нельзя взять с собой. – Вообще-то можно. – Да, но тогда будет уже слишком поздно, – Лиам вздохнул, ласково обвёл надгробный камень взглядом и взял Холмса за руку. – Пойдём, Шерли. Льюис смутится, если мы застанем его здесь. – Ха-ха, сентиментальный дурак! В море из роз стояла одинокая могила. Навряд ли её когда-нибудь ещё навестят, да и ведь это неважно. Она лишь поддельный муляж. Вечерело. Солнце клонилось в закат.