Освобождение без прощания

      Роза покинула пальцы так просто, словно не свершалось ничего особенного, словно и в эфемерном нарисованном мире стоять было не странно. Сознание заволок туман, стирая мысли, воспоминания, даже её имя — Ирис фон Эверек. Спина ведьмака, не задерживаясь, удалилась из виду, пространство расходилось, истаивая.       Ирис отрешённо смотрела сквозь слои краски. Внутри было привычно-больно, но она уже точно не могла сказать, почему. Всё разрушалось, словно возвращаясь в первозданность холста, к белому, ошеломительному ничто. Фрагмент за фрагментом. Ирис фон Эверек смутно ощущала, что что-то происходило и с ней. То, что даже теперь, по ту сторону выбора, до конца не осознавалось.       Наконец, спустя бесконечность одиноких ночей, протяжённость навязанной нежизни, история подходила к своему завершению. Единственному ей оставшемуся. Потому что все истории должны кончаться рано или поздно, даже если нет ни рассказчика, ни героев и сам сюжет едва не подхвачен, не развеян по ветру.       Ирис вдруг даже пожалела о своём решении. Но было поздно: холод уже вгрызался в спину. Будто она умирала. Снова, но как-то по-другому. Холодно ей не было уже много дней.       Боль и стылая пустота сплетались в её хрупком, недрогнувшем силуэте. И так хотелось снова сомкнуть глаза. Больше не думать. Больше не чувствовать. Ирис слишком устала, чтобы бояться. Слишком ослабла, чтобы впустить в своё призрачное тело что-то ещё.       Маслом совсем не пахло. Всё уступало так быстро, легко, подобно вздоху. И всё же, казалось, никак не кончалось. Ирис не тосковала ни по цветам, ни по светлым рассветам, где всякая мелочь, пейзаж в своей живописности — только метафора их любви.       Мазки исчезали, и уже не угадывались ни очертания ныне покинутого, мрачного дома, ни следы присутствия Ольгерда, ни женское тело. Поместье рода фон Эверек будто спало, опустевшее навсегда.       Мучительно было до самых последних мгновений. А после — не было ничего. Ни света, ни темноты, ни сохранившегося даже за чертой смерти чувства. И картины на стенах уже не помнили трепетных рук почившей художницы.       В конце-то концов даже душа её совсем истлела.       Спеть быть кому-нибудь песню, о любви, надрывную. Чтобы слова-обнажённые лезвия выбивали воздух из лёгких, оседали в сердце пылью, чтобы даже нити струн словно резали пальцы. Проклятую розу — последнюю ступень перед давно оглашённым приговором — назвать бы символом. Только нет сердец — сгинули. А в свидетелях лишь ветер и рваные, равнодушно-острые космы трав.       Господин Зеркало отряхнул прах с рукава и пошёл в трактир.