Wir setzen unsere Scherben zusammen,
Wir sind Eins wie Yin und Yang.
Fühlst du mich,
Wenn du atmest,
Fühlst du mich,
Wenn niemand da ist.
Fühlst du mich,
Wenn du atmest,
Fühlst du mich,
Hier in meinem Arm?
Wir setzen unsere Scherben zusammen
Wir sind Eins wie Yin und Yang
***
Билл в очередной раз хочет закашляться после того, как дотянул куплет финальной песни. Тысячи довольных фанаток подпрыгивают и визжат, что закладывает уши от шума и начинает болеть голова. Позориться ни в коем случае нельзя. Только лишь достойно держать свое лицо и делать до конца то, что предписано.
Ведь контракт похож на условия заключённых в колонии, и он не предполагает никаких ошибок.
Особенно таких, чтобы начинало ломать прямо на сцене, но брюнет справляется, ощущая, как по сосудам бешено бежит вскипяченная кровь, требующая очередной добавки. Биллу кажется, что ошибка в этой жизни – он сам.
Биллу Каулитцу двадцать один, и его группа – мировой лидер по количеству обезумевших фанатов, многомиллионному тиражу проданных пластинок и записей, музыкальных наград на всевозможных номинациях и, разумеется, рекордсмен по гонорарам в долларовых и евровых эквивалентах. Стабильность заключается лишь в том, что каждый раз после выступлений приходится тащиться на афтепати, где обязательно будут надоедливые до чертиков папарацци со своими гребанными вспышками, а затем кричащие заголовки во всех дешевых журнальчиках для сопливых, рыдающих девчонок.
Стабильность заключается в том, что бесконечно передвигаясь по всем городам то на самолете, то в тур-автобусе, Билл совершенно потерял понятие здравого сна и режима.
Стабильность заключается в том, что совершенно наплевав на все нудные речи Йоста и продюсеров, вьющих из него веревки уже добрые семь лет, вольно показывает фак и пускается в толпу, закуривает вместе с Томом его крепкие Marlboro Mint и не боится повредить золотой голосок.
Ведь у золотого мальчика есть все, о чем только можно мечтать в столь нежном возрасте – дом на шикарном песчаном побережье в самом премиальном районе Лос-Анджелеса, две квартиры в Берлине, одна из которых в подарок для любимой мамочки и отчима, белый спортивный Audi из лимитированной серии, вещи из последних коллекций Dior и Dsquared, обожание девушек (иногда и неравнодушных мужчин), которых Билл развлекает как может, а затем они сами прыгают в его постель на одну ночь.
А еще лучшие стилисты, визажисты, регулярные косметологические процедуры, потому что за золотым, покоряющим хрупкие женские сердца личиком необходимо следить и поддерживать красоту и очарование, для которой и был рожден. Чертов имидж холодного, недоступного принца, который украшает своим присутствием любое общество и мероприятия самых разных мастей, а затем быстро исчезает и скрывается в тень. Образ черного лебедя, обреченного на одиночество до конца своих дней, но так наивно поющего сопливые мотивы о бесконечной, но такой болезненной неразделенной любви.
– Билл, как ты, наверное, понимаешь, всех твоих поклонниц интересует только один вопрос, – схлестнувшиеся взгляды между ним и бесяще лыбящейся журналисткой, – Есть ли у тебя дама сердца или ты пока не поспеваешь за братом? Раскрой секрет.
Вся телестудия стоит на ушах, ожидая любого слова. Наивные дурочки, махающие самодельными плакатами с наклеенными портретами и пошлыми надписями разноцветными маркерами, так и норовят прыгнуть так, чтобы их заметили.
– Если расскажу, то это уже не будет секретом.
Конечно, не расскажет. Из всех только у его близнеца подано все на открытом блюдечке – и девушки, и развлечения, и дозволенность быть просто собой, каковым Билл не являлся.
– Если кто-то и захочет поцеловать моего братишку, то ей нужно будет попросить разрешения у менеджеров, а это непросто, – Том ухмыляется в микрофон в своей коронной манере, чем вызывает громкий гул в студии, смешанный с визгами.
Самый большой секрет, который точно не выйдет за пределы этой вшивой студии, где нервную систему снова насилуют заготовленные надоедливые вопросы – это то, что зрачки расширены так, что готовы вылететь из орбит. Благо, на фоне карих радужек и чёрных теней это незаметно, а эффект снежка уже начинает таять и провоцировать новую ломку.
Неестественно худощавые ладони с черным лаком на ногтях еле заметно подрагивают на коленях и сжимаются в кулаки буквально не до хруста, и по телу пускается свежий залп ломающей боли.
При финансовых размахах парня кокаин приходит наилучшего качества, прицельно бьющего в мозг и затмевающего дурным облачком весь остальной мир. И все равно Билл надеется как можно дольше не сойти с ума, но наивно пускает свою жизнь по белой дорожке, разбитой банковской карточкой и втягиваемой трубочкой из стоевровой купюры. Том наверняка догадывается вместе с Георгом и Густавом, почему у его брата часто красные глаза, болезненная худоба в теле, дрожь в руках и порой абсолютно дебильная улыбочка на лице, но боится интересоваться. Знает, что за пределами сцены и прочих обязанностей в нелегком мире шоу-бизнеса брат достаточно агрессивен и дерзок, как только срывается с поводка продюсеров и их вечных указок, как жить и что делать.
Потому что Билл сам знает, как лучше доставить себе удовольствие, ликвидировать ломающий стресс и прожечь собственную жизнь, позволяя все, что пожелает.
Сердце так сильно скачет во внутреннем пространстве, что буквально замирает дыхание, едва не до катастрофической черты. Зайдя в уборную, пригладил влажной рукой и без того идеальную укладку, заботливо наведенную Наташей, и шумно втянул снежок, припасенный в одном из колец. Может, в этом хотя бы преимущество всех этих имиджевых побрякушек.
– Мальчик мой, не стесняйся, говорю же, тебе понравится, – несколько мужчин сидели неподалеку и смотрели на нерешительного юношу. Похожего на птенчика, выпавшего из гнезда и оказавшегося в окружении злых коршунов.
Еще один бар, еще одно расслабление и гудящие мышцы и связки после очередного выступления и фан-митинга.
Он был достаточно пьян, чтобы возражать. И с первой затяжки закололо нос и горло, но отчего-то хотелось продолжить.
– Берешь и втягиваешь. Ничего сложного, малыш, – приговаривал чей-то голос сверху.
А потом темнота.
Расслабляющая, одухотворяющая. Там нет глупых продюсеров и надоедливых журналюг, пьющих кровь.
Пусть у золотого мальчика с нежно-приторным прозвищем «Билли» не типичная немецкая внешность с кристально светлыми глазами и волосами цвета жженой охры. Даже наоборот – насыщенного оттенка вороньего крыла идеальная, залакированная к затылку укладка и глубокой темноты радужки, он научился сводить с ума своей элегантностью, утонченностью, и заставлять поверить всех вокруг в собственную привлекательность, граничащую с легкой женственностью.
Скрывая ото всех, что подлинно прячется за столь прекрасным, выстраданным фасадом и холоднее ледяного шторма взглядом.
Может, прелесть макияжа состоит еще и в том, что он прекрасно вуалирует все несовершенства и общую худобу в лице, уже очень хорошо заметную.
А потому, невзначай прося Тома прикрыть его перед продюсерами, тайно идет к черному ходу здания, накрывает голову капюшоном и надевает солнцезащитные очки от Versace, чтобы никто не заподозрил. Ныряет в холодный салон своего белого спорткара Audi и разгоняет стрелку спидометра, как и собственное удовлетворение снежком, следуя по вечерним трассам до The Ritz Carlton. Он знает, что
она там уже ждет. Наверняка постукивает каблучками об мрамор фасадных величественных ступеней, а потому прибавляет, чтобы не задерживаться. Хорошо, что не пробки.
Лишь бы копы не остановили, а то во мне кокса сейчас больше, чем нулей в вероятном протоколе со штрафом.
Не отправляет никакое приторно-ванильное сообщение на мотив «жди меня, любимая», просто едет, наплевав на все. Том ведь прекрасно все знает и в случае чего, прикроет, как мастерски мог уже на протяжении нескольких лет в жестоком мире шоу-бизнеса. Всем плевать. Ебало попроще и делай, что скажут. Надо – будешь улыбаться. Надо – будешь всем пиздеть низкосортные сказочки про прекрасного суперзвезду-девственника, ищущего свою принцессу. Единственную и ангельски непорочную, прямо как и жеманно-фальшиво воссозданный образ.
Теперь, когда вся суета в виде выступлений, автограф-сессий с визгливыми и неуправляемыми фанатками, пресс-конференций, съемок для реклам и журналов и всего прочего позади, можно и передохнуть.
Адель слышит шум мотора невдалеке и уже прекрасно различает знакомый Audi. Вечерняя прохлада так некстати заползала под тонкую ткань платьица и будоражила кожу, отчего она слегка вздрагивала.
– У тебя смешная прическа тут, хи-хи, – девчонка тычет пальцем в старый фотоальбом, где вложена почти вся жизненная хроника. Вот тут мама, вот тут еще настоящий отец вместе с ней до развода и оба маленьких близнеца. Том как всегда неуправляем и доволен собой в отличие от брата, который по всей видимости, от чего-то разнылся.
Как потом поведал Билл, все из-за того, что Том первый слопал все сладости и даже ничего ему не оставил, кроме пустых фантиков. Каждый приезд отца из какого-нибудь очередного рейса был воистине праздником, а если он еще и привозил что-то памятное и особенное по типу австрийских сладостей, то радости близнецов не было предела. Тогда они даже в шутку подрались, и на фото попал как раз момент, где у Билла было смешное гнездо на голове. Кто бы знал, что именно оно станет его личной визитной карточкой, – Такой злой прямо!
Девичий смех заполняет пространство. Нередко Адель заглядывала после школы в гости к близнецам в просторный частный дом, они теперь жили с матерью и отчимом, имея все возможности заниматься музыкой более основательно.
И юноша смеется вместе с ней, вспоминая эту дурацкую историю. Им так хорошо в окружении пустых упаковок от чипсов и литровок спрайта, валяющихся на полу. Им откровенно плевать на домашку и предстоящий срез по математике, а Биллу на полном серьезе порой казалось, что она – скрытый третий близнец в их маленькой, уютной компании.
– Все равно потом он не ушел от моей великой мести, – коронно хмурит брови мальчишка и при этом улыбается, – правда мать потом обоих нас ремнем отходила, впрочем, эту историю ты и так уже знаешь.
Адель придвигается ближе и обнимает своего друга, слегка втягивая уют, которым были пропитаны все его футболки. Всегда. Что-то мятное с привкусом любимых беконовых чипсов. Уже настолько постоянное и полюбившееся до тупой рези под ребрами. Том ушел к очередной подружке, не забыв одарить оставшуюся парочку многозначительным взглядом и намеком, что «все необходимое вы найдете в тумбочке справа от кровати».
Хотя это было откровенно хреновой идеей, как после просмотра какого-то ванильного и чересчур взрослого фильма им в четырнадцать гормоны ударили в голову, и они решились на то, о чем уже шептались одноклассники. Пусть не так красиво, как во всех этих фильмах, но быстро, резко и очень неумело. А потом Адель долго лежала рядом с Биллом, все еще не способная осознать, что и они это сделали. Будучи друзьями, просто по приколу, по любопытству, по зову идиотских гормонов.
– Ну по крайней мере, педиком меня теперь точно не будут считать, – первое, что он пробубнил в потолок, чем позабавил девчонку.
Действительно, предпочитающий косметику и лак на ногтях юноша с волосами чуть ниже плеч не производил у типично деревенских парней впечатления натурала.
– Предлагаешь прийти в школу с громкоговорителем и всем об этом рассказать? – пальцем по ключице, к затылочной зоне. Где была набита первая корявая татуировка в виде иероглифа.
– Пусть это будет нашим с тобой секретом, – усмехается Билл и целует девчонку в щеку.
Пусть это был подростковый секс по дружбе, отношений между ними он никак не нарушил. Разве что послужил крутым фундаментом для тупых шуточек от Тома, как он мог. Одним словом или предложением вогнать обоих в краску.
И вот, скоро близится конец учебного года. Адель с грустью вздыхает, находясь в объятиях юноши, понимая, что скоро не увидит его еще очень долго. Как и Тома тоже. Близнецы заканчивают год экстерном прежде чем уехать в столицу и заниматься музыкой. За группу взялся какой-то очень серьезный и заинтересованный в их успехе продюсер, за что придется пойти на некоторые жертвы.
– Ты будешь звонить хоть иногда? Ну или смайлики присылать? – тихо спрашивает девчонка, чувствуя на плечах родные ладони, обнимающие в ответ, – или зазвездишься и забудешь меня?
Так не хочется отпускать. Так не хочется ходить в школу без Билла за одной партой, учинившего очередной прикол над математичкой и Тома, гоняющего прямо по коридорам на скейте. Без этих двоих – нудная рутина и мрак, как во время облачной погоды.
Они всегда были рядом, всегда неделимые, но сердце на автомате тянулось именно к младшему. И нет, Адель не хочет вспоминать, как по приколу в десять лет Том первый поцеловал ее на глазах у брата, после чего они тоже подрались. А затем Билл тоже поцеловал ее, только по-настоящему. И как тогда трепетало юное, не обезображенное тяготами сердце...
– Буду, проказница, – щипает он ее в бок. Знает, что это не оставит ее равнодушной, – но и ты пиши мне, ладно? Или Тому. Но лучше мне!
Адель вздрагивает от щекотливого касания и подпрыгивает, щипая Билла за чувствительные точки, – Хей хей хей, я же пошу... ахахаха!
Они снова смеются, и девчонка грозится защипать и защекотать друга до смерти. До чего забавный, взъерошенный как воробей на морозе.
– А ну стой! – он убегает, завязывая импровизированную игру в догонялки.
Восторженные, легкие, радостные, они бегут вокруг замкнутого пространства.
Счастливые. То закатное солнце из окна грело и освещало довольные мордашки.
Адель подбегает к машине и наскоро залезает внутрь.
Больше нет ни солнца, ни мордашек, ни зайчиков на потолке из карманного зеркальца. Больные воспоминания ударили в голову так же, как и столкновение со стеной, если с разгона убиться бы об нее лбом.
Не смотреть, не чувствовать.
Мальчишка из ее прошлой жизни возмужал и превратился в отстраненного, холодного черного лебедя, живущего в своем мире.
В котором оставил ей персональные апартаменты и вопреки всему заваливает подарками, на ценники которых страшно смотреть. Браслеты, цепочки от Chanel и вещи из лучших видов кашемира и шелка. Она никогда этого не требовала и всегда думала про себя, что все это – ничто по сравнению с подарком, который она ждала по настоящему.
Который не имел ни цены, ни красивой упаковки из бутика лакшери сегмента.
Тот, что молча включил обогреватель в машине и сосредоточенно смотрел на дорогу, плавно обхватив руль чертовски эстетичными, худощавыми руками с кучей колечек. Как и всегда.
Лобовое стекло покрывают мелкие капельки от надвигающегося дождя, разбавляя загробную тишину. Так всегда. Все их приветствия и общение – на ментальном уровне. Адель знает, что продолжительные туры и интервью выматывают, что хочется иной раз помолчать.
Знает каждую его привычку и по взгляду может предугадать предстоящее действие, эмоцию, будто прочла эту загадочную для всех книгу в черном матовом переплете. Даже немного гордится собой, что таков он именно с ней. С той, кому можно по-настоящему доверять после Тома.
Щелчок ремня безопасности и резко оживившаяся музыка из маленького радиоприемника. Их хитовый, рвущий все чарты и открывающий шоу Noise гасится одним несдержанным, раздраженным движением по кнопке.
– Заебали, – тихо различает она из его рычащего полушепота и кожей чувствует злость. Каулитц ненавидит, когда начинают крутить что-то из их собственного репертуара.
А потому сейчас дает по газу на максимум, чтобы как можно скорее оторваться на край света. Где нет надоедливых журналистов с их идиотскими вопросами и фотокамерами, нет никого.
Кроме нее рядом.
Почти всю свою карьеру Билл таскает ее по миру вместе с собой словно памятный талисман или просто удобную куклу, которая никогда не оттолкнет, не откажет. Будет всегда рядом и стерпит любой невротический скачок или очередную дозу кокаина со всеми прекрасными и не прекрасными последствиями.
Адель опасливо поглядывает на скульптурно очерченный профиль и даже в вечернем свете видит запредельно расширенные зрачки. Точно вкинул. В этом нет сомнений.
Но не решается спросить напрямую, дабы не терзать лишнюю гневливость в нем. Вены рельефно выделяются на руках, свидетельствуя о зашкаливающем пульсировании. Скорость была словно вторым сердцем для Билла. Вот такое абстрактное, абсолютно вольное понятие, характеризующее всю степень желания парня. Быть таким же вольным и независимых от всех чертовых букв в контракте, перекрывающим кислород и стягивающим руки.
Скорость – сердце.
Кокс – жажда.
Девушка на пассажирском сидении справа – душа. Единственная, живая в давно выжженой пустыне изнутри.
Они не боятся разбиться. Во имя свободы свято все, даже съехать с обочины жизни.
Или с катушек.
Тебя так изуродовали бесконечные туры и тяготы шоу-бизнеса – думает она и находит этому подтверждение в холодном огне карих глаз. Каждый раз одно и то же. Каждая их встреча как невидимое лезвие, больно полоскающее по искромсанному естеству, вывернутого наизнанку. Так хотелось видеть рядом того беззаботного и весёлого мальчишку, жившего в светлой завесе, уже такой далеко и недосягаемой. Открытого и любознательного.
– У меня есть ровно три дня в чертовом люксе этого отеля, прежде чем я снова буду приторно улыбаться на радость всем этим визгливым девочкам, – голос Билла искажен до болезненной, выкрученной на максимум дрожи и безысходности.
В ее светлых воспоминаниях по-прежнему улыбается такой же светлый мальчишка, который всегда твердил, как прекрасна жизнь. И он смеялся, размазывая по лицу черные тени и закуривая еще одну крепкую горечь. По всей видимости, его стала вдохновлять Смерть, к которой он неминуемо себя приближал день за днем.
– Я здесь. И всегда буду, – шепчет она, игнорируя его усмешку. Не хочет видеть, в какое подобие кошмара он переродился.
Бормочет это себе под нос буквально одними губами, материализовав мысленный диалог. Будто сумасшедшая. Воображение предательски рисует черты, которые хоть на малую часть, но огрубели и заразились катастрофической ненавистью буквально ко всему, что имело бы способность двигаться, и болезненным, пугающим похуизмом.
Рука стискивает ремень безопасности, словно действительно что-то угрожало. Свернув за множество кварталов, они приехали на какой-то безлюдный холм. Где нет чёртовых вспышек и бесконечных тупых вопросов от таких же тупых слащавых журналистов, действующих на и без того заведенные нервы.
– Выходи, – сухо и черство. Безэмоционально.
Кайф догоняет его только сейчас. Адель послушно выходит из спорткара и облокачивается следом о капот, последовав примеру Каулитца, уже пытающегося прикурить с третьего раза, крутя гребанное колёсико зажигалки.
– Будешь? – заботливо протягивает девушке чернично-никотиновую отраву, поджигая и ей тоже. Стягивает с себя тяжёлую косуху и накидывает на хрупкие плечи, надеясь, что так будет теплее.
Хотя кого она обманывает? Тепло здесь только от кончика парящего яда каких-то дорогущих сигарет. Даже косуха не смогла вобрать тепло
любимого человека, стоящего рядом. Потому что нельзя вобрать то, чего нет.
Адель кивает безмолвно, неумело затягиваясь, хотя она никогда не любила сигареты. И искренне не понимала, зачем их курить, если они напрямую вредят связкам?
Нервно улыбается, все так же поглядывая на его сосредоточенно-отстраненный профиль, уже без капюшона и прочих прикрытий. Пора побыть собой, насколько это возможно. Городская панорама как на ладони, блесящая миллионами огоньков. В каждом из этих огоньков, возможно, найдётся хотя бы одна, которая без ума от дерзкого черноволосого солиста и его группы. И знай они истинное расположение дел, разочаровались бы? Разлюбили? Перестали бы покупать как помешанные все последние выпуски желтушников и диски, вешать в рамочку почеркушку с автографом?
Никогда бы не подумали, что их любимый — наркоман?
Билл и сам не знал, и не хотел толком задумываться, уже наслаждаясь, как снежок прицельно подействовал на нужные сплетения и разнес по телу нужную, живительную дозу. В голове становится одновременно и легко, и хорошо, а весь шум, словно от улья разъяренных пчёл или же от оглушительного ора фанаток смолкает, сменяясь долгожданным дзеном.
– Как... Прошёл твой день? – Адель осмеливается сказать что-то впервые за вечер. Ей действительно интересно. Интересно, как дела у её самого близкого и одновременно такого катастрофически, до болезненного скрежета в сердце далёкого и недосягаемого. Словно он стоит не рядом, а на другом конце земли Баварии. А может, где-то на краю света, там, где заканчивается горизонт и начинаются невидимые местности?
– Сносно, – докуривает до самого фильтра и кривит уголком уже не смазанных блеском, горьких губ.
Будто через силу убеждает себя сбросить этот чёртов, уже въевшийся в него стиль общения великого обольстителя для передач и интервью, таблоидов и скандалов, благодаря которым зарабатывал огромные деньги и подогревал интерес малолетних девочек к собственной персоне.
Даже жестокой персоне. Черной, как книга, полностью состоящая из матовых, нечитаемых страниц.
– Билл, а как ты считаешь? – сигарета сама падает из подрагивающей девичьей ладони и тут же придавливается, – как скоро ты умрёшь, если не остановишься?
– Может быть, я уже, – качает головой парень, с горечью в горле принимая этот болезненный вопрос, но чертовски правдивый, – умер.
Улыбается с превосходствующим мазохизмом, будто убеждая себя в этой самой правде. Дожить до двадцати одного, быть полностью вольным и как пафосно говорят, независимым.
Но наоборот.
Три зависимости. Контракт. Кокс. И это милое создание по правому боку, без которого, как ему кажется, не выжить. Если физическая жизнь проходит на автомате, то морально-духовная полностью сосредоточена в Адель. Словно он доверил ее как что-то по настоящему сокровенное и дорогое, к чему не прикоснется ни один в мире любопытный глаз.
Бог любит троицу, правда?
– Тогда я уйду насовсем, если для тебя что-то это значит, – голос Адель срывается. Ей не хочется разводить дешёвых драм и изводить нервы парня, но вот расставить все точки над i — да. Время не играло на пользу, делая только хуже.
И только когда тело вильнуло в сторону, полное внезапно накатившей агрессии, боль в запястье обожгла кожу. Билл резко хватанул её за руку, моментально развернув к себе лицом.
– Можешь повторить? – встревоженно-зло выдыхает, игнорируя её тонкие всхлипы, – Ты...
Что?
Болезненное логическое ударение на последнем вопросе.
– Так будет лучше.
Поднимает глаза и осознает, какой серьёзный блеф обернулся против неё самой. И как предательски подкашиваются колени и горит заведенное сердце в присутствии брюнета. Так близко, на расстоянии ничтожных миллиметров разбито усмехаются его губы. Его рука только сильнее сжимает тонкое запястье, будто испытывая её на прочность. А сам Каулитц хочет вымолить повторный ответ, добиться, какую редкостную хрень сморозила.
– Лучше для кого? – тоном, все еще лишенным эмоций.
Хотя нет. За секунду ей удалось разозлить его скорее, чем его Audi разогнался бы с нуля до трехсот.
А хочется ли ей повторять дважды?
Голос твердый, горький как его сигареты и надтреснутый. Не тот, который она....любила.
Секундное сожаление больно давит на грудную клетку. Её мальчик обрёл жестокий, звериный взгляд, от которого холоднее, чем в водах Арктики, сухую рациональность, рушащую все маленькие светлые мирки как страйк. Единый и сокрушительный. И язык не повернулся бы назвать это взрослением, ведь взрослеют отнюдь не так. Не убивают себя добровольно, изо дня в день забивая невидимый гвоздь в собственное деревянное вечное обиталище. В системе мира нового Билла Каулитца нет места жалости и сопливо-романтичным мотивам, благодаря которым его норовили прославить хитрые продюсеры.
– Для нас, – так же надтреснуто и обречённо.
И сейчас становится понятно, что никакой системы мира, закованного в железную броню, нет.
Глубины горят и заходятся ранящим жаром от простых слов, оголяющих все спектры гребанной правды, – Тебе серьёзно так нравится мучить себя и меня заодно? Посмотри, в кого ты превратился!
Бьёт в лоб прямым неоспоримым утверждением.
Думал, она вечно будет терпеть тебя со своей неадекватной зависимостью?
Думал, привяжешь её к себе как птичку на нитку, заваливать дорогими подарками и проживаниями в люксовых отелях, а ей не захочется вырваться из тобою созданной золотой клетки?
Взаимная невзаимность губит уже продолжительное время, крутит один и тот же сценарий из тура в тур. Тайные встречи, бурный секс как после годового воздержания, снежок на лакированном журнальном столе, виски с кислыми конфетами Skittles.
Странно, что ты не забыл, как лопал их из соседнего магазина напротив школы и принёс их красочно-радужные краски в новую серую обыденность. Между ними все так просто, как кажется на первый неопытный взгляд. Бессловесно и уловимо на ментальном уровне, что они все понимают. Без лишней трепли.
Понимаешь, что он не выйдет с тобой в свет и не представит себя публике, потому что нельзя, а он – раб чёрных по белому букв.
Они стоят так ещё какое-то время, пока кипящая злость трансформируется в сглаживаемое понимание. Что Билл чертовски боится потерять ту, кто вносит лёгкий хаос, катастрофически необходимое обжигающее чувство в сердце, еле трепыхавшемся. Пока не задохнувшемся от наркотиков. И находит в лице Адель то, от чего отчаянно бежал и боялся принять.
И хуже всего, не признавался себе в этом, варясь и дальше в своём безумии.
***
В салоне Audi все ещё холодно как все в тех же водах Арктики, с которыми теперь полностью ассоциировалось её персональное наваждение. С грубоватым рыком в голосе и волосами, чернее самой густой ночной мглы. Даже косуха не греет.
А потому падает с женских плеч за ненадобностью.
Краем пальца парень дотягивается до кнопки включения обогревателя, чтобы было хоть немного комфортнее.
И уж затем принимается за застежку на спине платья Dior, которое хочется разодрать сейчас невзирая на его цену. Похер, абсолютно фиолетово.
Он купит ей ещё сотню таких платьев и все равно не попадет в цель её истинных желаний.
Адель тихо скулит прямо в поцелуй, непривыкшая к столь резкому порыву, разом охватившему её губы и по-хозяйски вторгшимся в пленительную теплоту её ротика. Железка в языке жалит, провоцирует, и этот импульс расходится дрожью до кончиков пальцев, концентрируется огромным жарким желанием, зажжённым между бедер. Между ними становится предательски влажно, стоит почувствовать терпкий цитрус у самых рецепторов.
Будто этот аромат – самый сильный и самый родной для нее. Вместе с прежним мятным гелем для душа и беконовыми чипсами, впитанными в футболку из прошлой жизни.
Вместо неё летит в ноги какая-то кофта, вероятно от таких же лакшери брендов, одномоментно превращаясь в ненужную тряпку.
Притягательная, бархатная кожа манит, сводит с ума, как и апельсиновый Tom Ford.
Билл перехватывает в воздухе проворные девичьи руки, сжимая в запястьях, и снова вгрызается в вожделенные губы, ликвидировав кратковременно повисшие миллиметры. Девушка ощущает вместо прежнего холода нестерпимый жар, волнующийся внизу живота. То ли от обогревателя, то ли от налившейся под плотным пленом джинсов плоти, которая так сильно упиралась между разведенных бёдер.
То ли от того, что в присутствии ее черноволосого наркотика она сама зажигается как спичка и греет все это маленькое и тесное пространство.
Но этого тепла мало, чтобы оттаяли льды, которыми он покрылся.
А потому скользит морозными ладонями по талии, позвоночнику, сжимает грудь и припадает к ней чуть влажными губами как изголодавшийся мальчишка. Адель издает что-то наподобие полустона, исходясь в томящей дрожи. Платье скомковалось чуть выше бедер, давая доступ к соблазнительным участкам кожи. Самым чувствительным. Он жмет ее ближе, властно приближая и лишая любого расстояния между ними, загнанно хватает воздух и причмокивает, выписывая чертовой железкой влажное сумасшествие по соскам.
И тянет девчонку за собой в это безумие, игнорируя все ее стонущие протесты, переходящие в одобрение.
– Билл... – моляще шепчет, больше не в силах сдерживаться.
И этот шепот зажигается в зрачках красной тряпкой, заряжает максимальной резкостью. Пряжка ремня звенькнула на весь салон, свидетельствуя о максимальной готовности.
А ее готовность превосходно ощущается пальцами по кружевной границе и стоном, самозабвенно сорвавшимся с припухших губ.
– Ты специально разозлила меня?
Билл едва не подмял ее окончательно, но девушка все еще оставалась сверху. В машине пробовать такие вещи довольно экстремально, неудобно, но сейчас - плевать. Ему плевать на весь чертов мир за пределами тонированных, к счастью, стекол.
На всех, кроме нее.
Если бы он не изнывал от дикого желания так же, как и она, то обязательно бы помучил, поизводил бы своей медлительностью и нежностью, которую она любит, но не сейчас. Чистейшая похоть. Слух отдаленно улавливает звук надтреснувшей ткани, на которую сейчас тоже плевать. Даже она не выдержала бешеного натиска, которым сейчас пронизано каждое неосторожное движение.
Губы впились в тонкую шею, вдыхая сладость вишни, рука плотно легла на женский затылок, чтобы точно исключить любые попытки отвертеться и вильнуть в сторону, даже дразня и раззадоривая. Билл любит исключительное подчинение, взяв все только в свои руки. Чувствует ее заводящую дрожь и дребезжащий полуписк с ее уст, как только головка протискивается к жаркому входу, а затем все мучения ликвидируются одним резким движением. Внутрь.
И обогреватель явно становится лишним. На данный момент точно.
Каулитц ловит дозу нового кайфа, теряется, вдалбливаясь во влажную, ахуительную для него тесноту, поместив одну руку поперек девичьей талии, другой так же держа за затылок. Взлохмачивая русоволосую мягкость, наслаждаясь тем, как она горит заживо в его руках, плавится под гнетом резких движений. Уличный свет, слабо достающий до стекол, оставляет очерчивающие блики на фарфоровой коже, как невидимая сила, выписывающая целые скульптуры.
Толчки скорые, быстрые, остервенелые, потому что в голову бьют эндорфины и эффект снежка максимален. Сила рвется через край и материализуется в хватке поперек женской талии, чтобы удобнее направлять на члене движения стройного тела. Она не просит «еще» и «быстрее», как вульгарные разукрашенные девицы со всем известных сайтов, но активно содрогается от попеременных резких толчков, издает наподобие всхлипа, хватаясь за его плечи и царапаясь, плотно проводя ноготками в районе лопаток.
Он так сильно жмурит глаза, словно своими несдержанными, непроизвольными движениями девушка доставляет ему невыносимую боль. Даже сильнее, чем ранящие по сердцу слова, что в один прекрасный момент она может его оставить. В полнейшем, гнетущем одиночестве.
Нет, ни в коем случае.
И поэтому тянется к ней снова, целуя. Будто ее губы – самая желанная вещь в его жизни, не стоящая рядом ни с одной наградой и круглым гонораром. Шумно выдыхает, причмокивая с характерной заводящей пошловатой остриной, и ускоряет толчки, видя под ресницами целые россыпи разноцветных блесток. И в спешке водит по ее талии, плечам, груди, хватает за бедра, терзает сладкую кожу. Словно она вот-вот исчезнет, и все эти попытки – не более чем жалкие.
Девушка тихо скулит, пуская ноготки в кожу, касается татуировок, затылка, волос, уже разлохмаченных и сбившихся. Внося хаос в его привычность. Знает, что Билл всегда предпочитает быть идеальным.
Но позволяет только ей так вероломно издеваться над тщательно наведенной лакированной укладкой. А потому волосы горько пахнут химией, какой-то чужеродной ее рецепторам.
Девушка водит руками по уже повлажневшему напряженному прессу, двигая бедрами и раскачиваясь активнее. Голова запрокидывается, и для Билла это сигнал снова припасть к оголенной соблазнительной шее, вобрать губами больше драгоценных сантиметров. По-собственнически впитать всю их мягкость. Она громко вскрикивает, подстраиваясь под сильнее участившиеся пульсирующие толчки, подпрыгивает активнее, стискивая руками мужские плечи и продолжая свое маленькое насилие над его расцарапанной, уже саднящей кожей.
Он наказывает ее за нервирующий, волнующий, неосторожно брошенный блеф, с каждым рывком показывая свое превосходство и свою нужность.
Думала, ты так просто избавишься от меня?
По-хозяйски сжимая ее бедра, ощущает, как по груди и прессу сползает мелко выступившая влага, погружающая тело в зациклившийся трип между холодом и жаром..
– Блять... – Он распахивает глаза и чувствует, как она изводится в подступающей дрожи. Уже близко, – ох, боже, блять, – рычащим басом на выдохе и всхлипывая от очередного движения ноготком по плечу.
И ему не больно, нет.
Потому что настоящая боль тлела фитилем изнутри.
Билл ловит в воздухе припухшие девичьи губы, невзначай затыкая ее крики и приостанавливая активные движения на пульсирующей плоти. Уже близкой к разрядке. Чувствует мурашки, пронизывающие все тело и готов сойти с ума, как девушка открыта специально для него. Распаленная, живая,
нужная. И как охренительно она сжимается, уже готовая и разгоряченная. Как толкает Каулитца в адов котел, за границу чего-то невообразимого и дьявольского, вынуждая вдалбливаться до упора на последних порах. Прямо в судорожно сжимающиеся стенки и излить всю кипящую до предела ярость. Скуля, выстонать молящую просьбу в шею, задыхаясь ее влажной кожей.
– Не оставляй.
Оргазм взрывается в мышцах сильнее любой кокаиновой эйфории.
Девушка натужно мычит, заваливаясь на влажную грудь и ключицы, кончив следом. Пространство салона рассекают шумные вздохи, и они оба словно приходят в себя. Разом отрезвевшие и отошедшие от дурманящих доз. Адель слышала лишь звучные удары сердца где-то под глубинами, под своим ухом, и горячие выдохи.
И каждый раз она ненавидит этот момент, потому что безумие рано или поздно сходит на нет, и в него протискивается сухая, жалящая реальность. Которую не хочется ощущать. Не хочется слышать, что же скажет парень минутой позже. Возможно, двумя.
Возможно, никогда.
Они не образцовая парочка из журналов, фильмов, интернета, ванильно осыпающая друг друга речами о любви и вечной верности. А ещё обещаниями купить дом на Мальдивах, завести большую собаку, а затем родить детей и быть всем идеальной семьей. Носить кофе в постель и целоваться с первыми лучами солнца, после пробуждения, слушать блюз из радиоприёмника и танцевать, держась за руки.
Они – две расколотые половины некогда единого целого. Пришедшего в негодность, потому что существовать вместе невозможно.
Но и по отдельности тоже.
Адель все еще держит брюнета за плечи, обнимая уже нежнее. Ослабленной хваткой, совсем ненавязчивой и даже воздушной. Билл устало запрокидывает голову на сидение и жадно сглатывает жар, из которого исчез весь воздух. Хорошо, можно было дотянуться до кнопки чтоб на хотя бы малые миллиметры приоткрыть окно.
Впустить жалящий кожу холод.
Палец выписывает воображаемые узоры по увлажненной груди, почти в точности повторяя контуры свежих татуировок. На самой ключице – тонкая, изящная ветка сакуры, а на правом плече еще один иероглиф, который она не сразу заприметила. Наверняка что-то связанное со свободой или любовью, прям как и немецкий узорчатый аналог на левом предплечье с цифрами 89.
Так странно. Сакура и свобода. Символы весны и цветения, зарождения новой жизни.
И в нем ничего этого нет. Сейчас уж точно.
– Что означает этот символ? – не поднимая головы, интересуется Адель.
Мягко трогает пальчиком, с необъяснимой осторожностью, как будто он – хрупкая ваза стоимостью десятки тысяч евро.
– Вечность.
Так односложно.
И понятно, что холод его голоса страшнее того, что за окном.
– Я думала, свобода. Или любовь, – невзначай продолжает диалог девушка, хотя чувствует кожей, что Билл не желает этого делать. Но вынужден, возможно против собственной воли, – Ты же знаешь, что я не сильна в японском.
– Ты на полном серьезе собрался учить эту непонятную письменность? – Адель убирает волосы в хвост, украдкой поглядывая на друга, близко склонившегося над столом, – или ты с Томом пересмотрел фильмов про самураев?
В библиотеке было совсем немного книг, посвященных восточным языкам. А потому весь немногочисленный арсенал перекочевал на стол Билла – немецко-японский разговорник, слоговые азбуки со смешными иллюстрациями и какая-то тяжелая книжка с иероглифами.
– Вовсе нет, – буркнул лохматый мальчишка и переписал что-то из учебника, – мне правда интересно изучить какой-нибудь язык помимо родного. А вообще бы я очень хотел посетить восточные страны. В интернете столько красивых картинок из Токио, светящиеся вывески, машины, девчонки, переодевающиеся в аниме-персонажей...
– Давно ты стал следовать за Томом и интересоваться девчонками? – хихикает подруга и заглядывает из-за плеча, – боже, разве в этом реально что-то понимать? Ты будешь чертовым гением, если однажды заговоришь на японском.
– О-хае гозаимас! Ватаси но намаэ ва Билл дэс, – чуть выпрямившись, серьезно отчеканил юноша, даже нигде не запнувшись.
– Что-о-о? – смешок так и тянется сорваться с изумленного лица.
– Я сказал: Добрый день, меня зовут Билл, – пояснил он и оторвался от писанины, – кстати, ты знала, что в их фонетике нету звука «Л»?
– Это как?
– Очень просто! У них он просто изменен на слоги со звуком «Р». Ра, ри, ру, рэ, ро... Эти слоги есть как в азбуке хирагана, и катакана.
– Ой все, не умничай, – усмешка поселилась на лице девушки, и она с удовольствием своровала одну чипсину из пакета, – а то станешь говорить на этом своем непонятном языке, как мы общаться то будем?
– Глупышка, это очень красивый язык. И у каждого иероглифа здесь свой неповторимый смысл. Если мы пишем слова отдельными буквами, то японская письменность практически полностью символьная, – Билл деловито придвинулся к подруге с книжкой в руках, готовясь посвятить ее во все тонкости, – например этот иероглиф обозначает огонь, этот - лес, этот - человек, и так далее. Только главное запомнить!
– Вечность логичнее всего, – сухой, почти безжизненный голос вырывает в скользкую реальность, – все мы там окажемся рано или поздно.
– Зачем ты так?.. – в груди жжет сильнее. И неприятнее.
Расслабление в теле резко сменяется волнообразными спазмами. В горле все еще сухо и они все еще сидят так – обнаженные и ничего не чувствующие. В салоне разливается бьющая по мозгам неуютная тишина, а спину девушки снова накрывает та же косуха. Подобранная откуда-то из вороха кинутых рядом вещей, и от нее ни тепло, ни холодно.
– Знаешь, пташка... – медлительно протягивает Билл, держа свои ладони поверх искусственной кожи, – Каждый раз меня преследуют мысли, что я приеду, а ты не выйдешь навстречу. Что у тебя появится кто-нибудь. Не просто, чтобы потрахаться, а чтоб... Надолго и серьезно. Тот, кто полностью займет мое место.
Он выстрадал эти слова из горящих глубин. Которые она зажгла одной неосторожной фразой, хотя... Нужно было быть круглым дебилом, чтобы отрицать то, что вероятно настигнет. Рано или поздно.
Что твоя девочка не может быть вечно твоей по первому зову и короткой смс-ке с каждый раз разных номеров.
– Прекрати говорить ерунду, Би, – путь ее пальчика по коже прерывается на конце сакуровой веточки.
– Разве я не прав? – неистово хочется курить. И вкинуть еще долбящего в мозг снежка, лишь бы абстрагироваться от любого ответа.
Который не хочется слышать. Которого боишься, как кошмара, обитающего под кроватью, – Я к тому, что... Мы просто трахаемся, когда встречаемся в очередной стране мира. Практически без единого слова, и за это я тебя обожаю, Ади.
– Можно подумать, кроме меня у тебя больше нет наивных, жадных поклонниц.
– Таких, как ты – у меня больше нет ни одной, – Каулитц чуть ерзает, нащупывая кофту и кое-как надевая на себя, а девушка подтягивает платье до прежнего уровня.
Трещина прямо сбоку, черт возьми.
И его слова успокаивают, льют мед на воспаленную душу, и одновременно горчат какой-то... легкой ложью? Потому что дальше этих слов – пустота, в которой даже не живут демоны. Черное и непроглядное ничего. Никакого будущего. Только скучание и пульсирующая в висках ревность.
Сколько же рук касалось тебя, мой милый?
– Рада, что слухи о том, что ты больше предпочитаешь мужчин, всего лишь слухи, – тепло шепчет Адель и проводит губами по чуть влажному лбу и зарывается в смолистую мягкость. Невзначай меняет тему, легонько дразня парня.
Хотя от нее у Билла никогда не было секретов. И она определённо знает, что в его картине мира пол не важен для того чтобы развлечься. Знает, что ее золотой мальчик в брендовых, истинно эпатажных образах увлекался такими же красивыми мальчиками под градусом. Иногда. Потому что это своего рода маленькая слабость.
А Билл падок на слабости.
– Если еще раз скажешь подобную хрень, я заткну твой грязный рот, – дьявольски-угрожающе предупреждает он. И о, боги, даже слабый свет с улицы идеально очерчивает недобрую улыбку, сверкнувшую на красивом, любимом лице.
– Ну попробуй, – улыбчиво шепчет она в ничтожные миллиметры.
Касается побелевших, контрастирующих со сквозящей чернотой в глазах губ, целуя со всей нежностью. Желая сделать так, чтобы он точно запомнил ее чувственное очарование и нараспашку открытое сердце, которое она не боится потерять. На этот раз точно сохранил бы ее в памяти, отравленной уже на больший процент травящим снежком, который как живой зимний шторм безжалостно и жестоко разрушил их общую постройку под названием воспоминания. Пальцы скользят по такой же бледной, белее снега коже плеч. Острых и худых, очерчивая каждый притягивающий ее миллиметр. Чтобы насладиться бархатом его ошеломительно пахнущей брендовыми ароматами кожи и согреться теплом.
Которого нет.
Глаза цвета карего океана, почти чернющие от эффекта снежка, насыщенно очерченные угольной подводкой и тенями, обезоруживают и поселяют в больно щемящее сердце еще большую горечь. Растущую в геометрической прогрессии, топящую в своей безысходной трясине.
– Мне больно видеть, как ты губишь себя... – разбито шепчет она, касаясь пальцем проколотого соска, а затем и крепкой татуированной руки.
Разве ты не видишь, насколько это мучительно? Для тебя, для меня? Я и сама зависима от этой дряни, и я достаточно вкинула до этого. Скоро начнет ломать.
Разве ты не видишь, как изводишь меня? Ослепший глупец, не видящий ничего дальше собственного носа и дурманящего порошка. Не видишь, как я люблю...
– Так было... Нужно, – бубнит себе под нос низкосортное оправдание собственным слабостям. Когда нервные клетки исходятся в стрессовых порывах, их не способен расслабить даже самый крепкий алкоголь из премиальных баров.
Существовало еще одно расслабление. Запретное не менее, чем кокс. Просто провести по бархату родной кожи. Ладонью, пальцами. Ощутить все ту же сладкую вишню, поселившуюся в волосах, и просто вернуться туда, куда вернуться уже невозможно. Домой. Хотя бы мысленно. Положить подбородок на миниатюрное плечо и тихо-тихо выдохнуть на ушко.
– Я так устал, – глаза непроизвольно прикрываются, пряча от себя остальной мир. Гонит прочь. Сейчас он так неважен...
И невидимые тиски отпускали, давая вздохнуть более свободно и раскованно.
Приобнять девчушку, на которой накинута его собственная клетчатая рубашка.
Попытаться в сотый раз полюбить кого-нибудь кроме себя.
Билл не может просто «влюбиться» и посвятить себя этому возвышенному, пафосному чувству на всю жизнь, как сам противоречиво пел в своих же строках. Выучил это как чертово стихотворение и вбитую под кожу мантру, не придавая ей совершенно никакого глубинного смысла. Давно уничтожил в себе подобную фальшь, поставив подпись внизу контракта, сравнимого со сделкой с дьяволом. В обмен на мировой успех и богатства, а теперь, словно покоривший половину Земли Римский император, уставший и не знающий, что делать дальше.
И где-то в глубине разорванной в клочья и уже изрядно изуродованной души понимает, что отрицать все, что говорила... глупо и опрометчиво. Его безвольность перед жестоким и грязным миром шоу-бизнеса более чем зашкаливающая, перемежаемая со злостью, не дающей и малого прохода чему-то светлому.
Такому светлому, воплощенному в хрупком теле, лежащем прямо у него на груди.
Девушка утыкается в бледную, почти фарфоровую шею, и целует горячую кожу. Никем не зацелованная, судя по отсутствию отметин, которые в противном случае бы насторожили. Она даже рада.
В его карем озере напротив – разрушающая пустота, к которой опасно подходить, как к высокому обрыву. Боишься, что затянет и утащит насмерть, но вопреки всем страхам идешь туда. Сначала протягиваешь руку, а затем... Уходишь полностью. Конечно, в двадцать лет уже плотно баловаться тяжелыми веществами – не было мечтой цветущей души.
Судя по огонькам в глазах напротив, адский котел, приготовленный для нее самим Биллом Каулитцем, только начинал кипеть. А она безуспешно запрещала себе туда падать.
Запрещала себе любить его.
Запрещала себе даже легкое присутствие в своей голове.
Запрещала себе попробовать первый раз то, на что Билл так основательно подсел, лишившись силы воли.
Но одна даже мысль о том, что эти изящные, невозможно холодные, пленяющие красотой кисти может целовать кто-то другой, выворачивает все живое в ней похуже ломки по снежку. И как бы чертовски приторно для нее самой не звучало, убивает. А временное отсутствие сообщений или звонков в хранившем загробное молчание телефоне вгоняет нож под ребра и выкручивает до максимума желание наесться успокоительными, а сверху заполировать снежком.
Во что ты превратил меня? Во что превратились мы?
Если эти «мы» когда-то существовали.
Нет, Билл. Был всегда Ты наедине со своей гордостью в сопровождении эго и нарциссизма. Девушки без ума от тебя, а ты без ума от простой белой дури, которая медленно, но верно губит тебя. И была Я. Девчонка из твоего старого полароида, где мы еще стоим довольные, счастливые у озера Зееграбен, только что вышедшие из воды. У тебя тогда так забавно распушились волосы...
А еще ты красиво смеешься, знаешь?
Ты весь без остатка красив до космических масштабов, знаешь?
И когда на тебе нет всей этой штукатурки, ты еще больше прекрасен.
Знаешь?
***
Сброшенные на пол подушки со всех диванов и огромной двуспальной кровати люксового номера – лучшая компания для того, чтобы продолжить начатое в столь неудобной и необычной обстановке на заднем сидении спорткара.
Девушка вновь хватается за скомканную ткань на плечах как за свое единственное спасение. Наконец-то дверь закрыта и никто не помешает, и чертова табличка «Don't disturb» известит об этом весь мир. Парни наверняка не почивают в одиночестве, явно развлекая себя одноразовыми девчонками, цена которым пара тысяч евро за ночь. Ну и так и быть, еще приторная записка с сердечком и каким-нибудь пошлым прозвищем.
Как и золотой мальчик, тайно наслаждающийся обществом своего второго наркотика.
Который так сладко вздыхает под ним, исходясь в томительной, прошибающей дрожи.
– Если ты когда-нибудь уйдешь и я не дозвонюсь до тебя, – влажными губами по виску, – то в моей смерти будешь виновата ты, а не кокаин.
Голос Билла все такой же резкий. Ультимативный, сухой. Вымышленный и почти нереальный.
А ей вновь приходится видеть и ощущать, в какое подобие кошмара он переродился, кем стал. Хотя даже в кошмарах у ее любимого не такой голос.
– Не смей... – кряхтит она, в следующую секунду заткнутая алчным, секундным поцелуем.
Резкое движение выталкивает в реальность. Внизу живота концентрируется виток разрушающей энергии, прямо в котором молодой человек доказывает свою нужность, свою катастрофическую привязанность. Плотно скрестив тонкие ноги у себя на поясе и не видя перед собой ничего, кроме ебучих мельтешащих мушек и дурманной эйфории, прикладывая исходящие остатки сил.
А у тебя всегда была мания величия, Звезда.
Теперь Адель знает, что его резкость в ее собственном теле может причинять настоящую боль.
Довольно розовых очков, хватит. В этом виновата только твоя нездоровая тяга нездорового, влюбленного сердца!
Где-то в череде этого безумия она ловит мужские плечи и вновь целует, опьяненная коксом, тремя бокалами Chateau La Conseillante, и цитрусовой горечью чуть склеившихся от лака волос. В самую ключицу, где нарисована ветка. Тем самым заставляя брюнета на мгновение замереть и сладко выдохнуть, погрузясь до максимума. В манящую, влажную тесноту, в которой хорошо только ему. Он искренне в это верит.
Могу трахать так, чтобы запомнила, кому принадлежишь.
Если бы рядом был Том, то непременно запричитал бы и о не так давно проведенной операции, и о вреде снежка, сигарет и всего, что катит жизнь брата ко дну.
Умник херов. Не желал бы уверовать в то, что это его личная, неправильная, не принятая обществом вздорность. Совершенно непредсказуемая, взрывающая целые динамитные снаряды под сердцем.
Нужная.
И если бы проповеди Тома работали, то брат бы давно сознался во всем. В том, что нельзя.
Пустота в распахнутых от очередной разрядки глазах сменяется подобием скорбящей печали. Даже напуганности. Тихий полустон и касание влажного лба к его плечу словно разбудили. Его пташка следует ладонью по лопатке, по мягкости бархатной шеи, чуть ближе к щеке прислоняется кончиком носа. Билл тяжело дышит, упираясь рукой в пол и находит в противоположном отклике этот же смысл. Тот, который он сам старательно прятал, отталкивая девчонку, но при этом держа ее на привязи, запирая на замок реальные эмоции. Ощутить которые кажется непосильной задачей.
– Не оставляй меня... – молитвенно. Просяще, покрывая поцелуями родную, податливую кожу щёк и переходя на губы. Билл прикрыл глаза, проведя по девичьим плечам и скользнул носом в шелковистую мягкость, жадно вдыхая.
Еще одна очень опасная зависимость.
От которой ломает намного сильнее.
На воздух взлетают ее персональные сумасшедшие миры с крылатыми, миниатюрными обитателями. Словно им дали ясную одномоментную команду, и они взмыли вверх, заполонив собой пресловутое пространство в животе, затрепетав.
Боль в его голосе уже другая. Не разрушающая, а такая одинокая. Беспомощная.
Доступная только ей во всем мире, который питает к своему Идолу самые разнообразные чувства.
Все картинки, где он так нежен, приносит завтрак в постель, улыбается, как в тринадцать после четвертьфинала в каком-то вокальном конкурсе, где он такой
ее, податливый, чувственный, доступный, рассыпаются прямо здесь. Сгоревшей бумагой и тлеющими угольками, павшими на пол.
Перекатываясь к низкому журнальному столику с рассыпанной белой отравой и полупустой Chateau La Conseillante, Билл натягивает джинсы на прежний уровень и тянется за никотином. В этом бардаке найти его было достаточно проблематично.
– Ты готов к жизни в вечной беготне, чтобы... – Адель приподнимается и кутается в фирменный шелковый халат, – Чтобы я не оставляла тебя, как ты просишь?
Смотрит на то, как эстетичные руки, побывавшие на каждом участке ее тела, берут сигарету и зажигалку в фирменном подрагивающем жесте, – Я хотела совсем не этого...
Взлохмаченные пряди падают на лоб. Каулитц подкуривает прямо в номере, со стуком бросая зажигалку обратно на столик.
– А чего ты хотела? – так просто и буднично, будто девчонка произнесла полнейшую чушь.
Рядом валяется фирменная черная толстовка с логотипом их группы, в которую хотелось завернуться, чтобы навсегда стать невидимой. Согреться.
Но тепло здесь только от сигареты, кончик которой испарял ядовитый дым. Снова.
Ком в горле перекрывает дыхание, и эта томительная пауза побуждает только позорно и низко промолчать. Или же дать заднюю.
– Ничего. Ты ведь все равно не бросишь сцену. И эти проклятые вещества тоже.
Она произносит это, признаваясь в горьком кошмаре.
– Если бы я мог... – затяжка. Сильная и горькая.
Больше всего ты мечтал о свободе. Поездка в лагерь, потертые джинсы, которые ты потом порвал, поиск ракушек на берегу Северного моря. О, как же инициативно выдергивал нас с Томом из кампуса посреди ночи, чтобы мы непременно отправились навстречу приключениям, не забыв показать фак старухе-вожатке, следившей за нами как за мелкими.
– Если бы я мог, то достал бы рукой до Луны, – говорил ты на полном серьезе, маленький и такой рассудительный. А Том ржал.
Адель легонько трясет головой. Ни потертых штанов, ни моря, ни свободы.
Есть только катастрофическое столкновение, где сильный астероид Билл Каулитц уничтожил крохотную планетку Адель Кауфман.
Выдох. Она придвигается сзади, обнимая за пресс и скользя ладонями чуть выше. Кожа влажная, прохладная. А в слабом свете с улицы еще более бледная. Парень втапливает окурок в пепельницу и лениво поворачивается, скользнув ладонью по шелку.
Адель чуть изворачивается, кладя руки на мужские плечи и обнимая, будто обрамляя корону драгоценностями. Присаживаясь, скрещивая ноги у него за спиной, а он и не возражает. Даже с интересом наблюдает. Девушка переводит взгляд на его затуманенное выражение такого красивого лица.
Которым овладела прежняя пустота.
– Я люблю тебя, мое черное солнце, – отчаянно шепчет в микроскопическое расстояние между губами. Наслаждается близостью, взлетая на облака и тут же падая камнем в эту же пустоту.
Знает, что пустота не ответит тем же, но будет держать возле себя. Потому что по отдельности существовать невозможно.
Только ты, я и кокаин.
И безграничная горечь, уже въевшаяся в губы. Плотно там осевшая и растворяющаяся в терпком шлейфе брендового парфюма, которым пахнут смолистые, чернее беззвездной ночи волосы.
Совсем как твоя душа. Ты поселил меня в ней и закрыл все выходы. Навечно запер внутри и опутал сотней веревок и щедрой порцией дегтя мои крылья, не выпуская вольную птичку. Которая уже и забыла, что значит воля в такой золотой клетке.
Поцелуй как кратковременная анестезия перед продолжительной комой, куда она непременно уйдет.
Его присутствие как новая, обострившаяся до самого опасного градуса зависимость.
Чуть обветрившиеся губы со сладко-горьким послевкусием от смазанного блеска и вина вносят разрушающий рецидив, против которого нет противодействия. Нет лекарства от этой неизлечимой болезни. Нельзя, не изобрели.
Только она изобрела себе эту черноволосую анестезию, зависимость и рецидив в едином лице. Придумала, сходя с ума от активно шествующих по телу худощавых наманикюренных рук. Холодных, как первый снег за окном. Или же заморозки посреди ее уже мертвой весны, сменившейся вечной зимой. Захватившей ее сердце, как у мальчика из всемирно известной сказки.
Прислоняется, прижимается, обнимает за плечи и смазанно проводит по его губам, вымаливая реакцию. Пальцы пропускают несколько густых прядей, лоб упирается в чужой, чтобы хоть как-то чувствовать опору. Задохнуться в этой истоме, порожденной вымученной нежностью.
Так близко.
Так неотвратимо.
Ладони Билла все еще прохладны. А их мягкое скольжение по талии вниз порождает сильную высокочастотную дрожь, расплывшуюся по всему телу за пару секунд. Ее не пугает тишина в ответ, потому что к этой тишине уже выработался сильный иммунитет.
Хочется всю ночь напролет провести так, абстрагировавшись от всего и вся. От обязанностей, от надоедливого Йоста, от журналистов, вечно сменяющих друг друга городов, визгов фанаток.
Только сидеть друг напротив друга и целовать сладкие губы, наполняться ими всю чертову ночь, утонуть в океане забвения, созданном только для них двоих. Как некая покровительствующая сила. А луна весело улыбалась в черном небе почти полным кружочком. Растущая.
А его губы – самая необходимая и незаменимая на свете вещь, как вода для заблудшего в пустыне путника. Билл аккуратно ловит девичье смущение, настырность и осторожность воедино, прижимая теснее к себе. Аккуратно водит по плечам и талии, зарывается пальцами в ее волосы. Сердце так жарко и исступленно стучит внутри, глухо ударяясь о стенки ребер. В этом поцелуе – могильная, закрытая наглухо от всех истина, прикрываемая лживыми поступками и словами. Воплощаемая обликом того кошмара, в который переродился ее любимый мальчик.
Билл готов вечно слабнуть под натиском ее отчаянной ласки. Словно она готова подарить ему весь мир, сосредоточенный в ничтожных миллиметрах между их телами и в сплетении губ. Такой большой и одновременно крохотный. Девушка чуть жаднее углубляет поцелуй и незамедлительно получает ответ, соприкасаясь с железной бусинкой в языке, порождающей каждый раз томящую дрожь. Вновь зарывается в черноволосую мягкость и водит кончиком носа по идеально гладкой коже его щеки.
Если и существуют в мире красивые мальчики, то они все проигрывают тебе.
Потому что таких как ты – нет больше. Чертова зависимость...
Каждое напряженное, а затем слабнущее движение руки по позвонкам, шее, животу – как невидимый нож, вгоняемый под ребра, и душащая материя вокруг шеи. Как жертва на поводке, не имеющая права вырваться на свободу. Только утонуть в этой соблазнительной, критической близости.
Девушка отстраняется, садясь обратно на пол по соседству. Каулитц еще какое-то время смакует на губах воздушную, почти зефирную мягкость.
Дорожка. Одна, вторая.
Перед глазами снова все плывет зелеными пятнами, а затем расслабление догоняет рассудок, прицельно и с точностью бьет в каждую клетку мозга.
– Как скоро ты умрешь, если не остановишься?
Совесть зашелестела, тронулась.
– Адель? – тихо зовет он и поворачивает голову в бок.
Уснула, наверное, – улыбчивое предположение рассыпается в пух и прах, стоило склониться ближе и удостовериться лично.
В этот момент показалось, что ветка сакуры покрылась инеем в середине весны. Билл не хотел это чувствовать, не понимать, не осознавать.
Не хотел принимать во внимание, что собственноручно убил цветущую сакуру, воплощенную в бездыханном теле рядом. Не подумал о ее чувствах, а она так хотела солнца.
Клетки головного мозга взрываются в шокирующем неверии, а в кареглазой пустоте зреет шторм. Беспощадный и влажный, уже рвущийся наружу и искореняющий молодые ростки жизни. Новой жизни. Пальцы провели по закрытым векам, по щекам, по каждой веснушке. А снизу находилось то, что упорно не вписывалось в облик этой девочки.
Его девочки.
И вопрос, откуда взялось гребанное лезвие в хрупкой ладошке, обретает материальную форму. Во встревоженном, ни черта не понимающем вздохе. Стыдно и страшно. Вместе с жизнью, вытекающей из тонких вен, уходил смысл всего, что окружало его самого.
– Не оставляй меня...
Билл косо ухмыляется, как истеричный маньяк в низкопробных фильмах. Как тень, безлико слоняющаяся по улицам.
Она так хотела, чтобы ты бросил. Так просила. Так умоляла, но сдалась, скатившись вместе с тобой. Жила в замкнутом ритме, пока ты улыбался всему миру и не ценил самое простое, что вообще могло быть.
Сделать навсегда счастливым и столкнуть со скользкой дорожки.
Островок его маленького счастья не выдержал шторма. Утонул, сдался губительной бездне.
Билл вслушивается в пугающе-неизвестную тишину и как сумасшедший, хочет верить, что она слишком крепко спит. Возможно, перебрала с алкоголем. Возможно, просто затаила дыхание и наказывает неестественно загробным молчанием.
– Нет, – из глаз плещет горькая влага. В которой топятся все даже самые малые надежды на чудо. На поступивших эмоциях парень словно трезвеет до кристально чистого состояния, едва не душа обессиленное тело, трясет за плечи сильнее. Такая же тишина, – Нет... НЕТ!
Опора теряется, как и все очертания вокруг, перемешиваясь в единый визуальный шум.
Переходя в смазанное красное пятно в районе кисти и слепящий на секунду блеск от небольшого лезвия в нем.
А все остальное – грязное, серое, уродливое пятно в кроваво-красном ручье, уже местами подсохшим на бледной коже. Уже навсегда.
Что ты там говорил про вечность, милый?
Теперь знай, что мое обиталище отныне там. Ты же будешь навещать меня? Знаешь, я впервые хочу видеть рядом тебя здесь. Тут красиво. Светло. В раю же всегда светло, и тут живут великие люди, которыми ты вдохновлялся. Но я так хочу, чтобы и в земной жизни у тебя все было хорошо. Тебе еще рано...
Не торопись ко мне, любимый.
Но пока я в очереди на высший суд, время еще есть. Если ты не возражаешь, то я поцелую тебя?
Позволишь?..
Голосовые связки рвут стены до искаженных вибраций, содрогающих и ужасающих все живое в радиусе этого километра.
Позволишь?..
Он позволяет себе реветь в голос, несдержанно и слезно, обнимая уже такое неживое, некогда родное тело. Скручивая пальцами ткань жалкого отельного халата.
Даже сейчас она была такой открытой.
Для тебя одного, идиот.
Помнишь, как мы заблудились в лесу во время похода? Ты еще тогда порвал штаны о ветку и говорил, что знаешь короткий путь? Мы с Томом тебе поверили, а потом дружно давали тебе подзатыльники, ведь ты завел нас едва ли не в самую глубь леса. А там жили волки!
И я иду меж величественных, больших сосен и лиственниц, шествуя в какую-то неизвестность. Там туман и какая-то странная белая дверь, куда заходят все покинувшие земной мир. Ты не проводишь меня?
Поцелуй воздушен, прямо как и облако утреннего тумана из чужого, холодного, тайного мира. Со вкусом горькой влаги, так и норовившей протиснуться между губ.
Его – умоляющих и просящих о невозможном.
Ее – уже не просящих ни о чем.
Он всегда был таким отчаянным?
Повиснув в мужских руках как тряпичная кукла, подошла к самому порогу белой двери. Прямо в гнетущую неизвестность, отпустив его ладонь.
Теперь точно навсегда.
И словно дала возможность впервые прозреть.
Понять, как сильно он умел любить.
