Она

Она

Радостно напевая в сотый раз мотив какой-то простой песни, она бегала по росистому лугу, держа в руках пучок свежесорванных одуванчиков. Её лицо чем-то напоминало солнце, ведь она так широко улыбалась, что все печали и грусти таяли рядом, как туманная пелена в ранний час. Тонкое белое платьице насквозь вымокло, но она упрямо кружилась, а может и не обращала особого внимания, в какой-то понятной только ей пляске. В своём танце она напоминала буйство волн в открытом море, что вздымались и сталкивались меж собой во время шторма. Создавая воздушные цунами, им вторили платьице, несуразно большие для неё сапоги на шнуровке и лёгкая накидка, которую она обожала и носила при каждой возможности, разве только не спала в ней. Длинные до лопаток кремовые волосы походили в движении на водоворот, и она часто сама же попадалась в его хитрые воронки, натыкаясь в порывах на парящие кудри. Изрядно вымотавшись, она резко села прямо на траву, отчего по телу прошёлся неласковый холодок, но передёрнув плечами, продолжила задуманное. Разложив перед собой добытые с таким рвением жёлтые одуванчики, румяный клевер, лазурные колокольчики, среди которых мелькали даже яркие космеи и алые маки, она начала очень вдумчиво и аккуратно сплетать их стебельки в одну косицу. Тщательно соединяя между собой цветки, она и не заметила, как первые скромные лучики начали бродить по лугу и изучать, как изменился мир во время их сна. Заметив неожиданную гостью, они робко, словно изучая, коснулись сначала её сапог и, будто кот, что играет с висящими шнурками, осмелели и забрались к ней на колени, отчего она приятно поморщилась, ощущая тепло. Солнце не стояло на месте и теперь она жмурила глаза и, отвлекаясь от плетения, радостно протянула навстречу нежным лучам руки и подставляла им лицо. Казалось, что встретились два светила, одно большое и второе, более маленькое, но не менее озаряющее. Соединив начало и конец цветочной косицы, она заметила, что из всех её пёстрых трофеев остался один, что одиноко лежал на смятой траве, словно обидевшись на неё. Она надула щёки и свела брови, всем видом дав понять, что ей не стыдно за свой поступок, но новой улыбкой и задорным блеском глаз ей удалось разрешить цветочную обиду. Она наклонилась и подхватила тонкими белыми пальцами забытый стебелёк и завела его себе за ухо, чтобы позабытый ею он служил главным украшением. Чертополох смотрелся очень контрастно и больше забавно, но в чём она была права, так это в его пёстрой натуре, что шла в разрез с её внешностью, хотя была под стать характеру. Маленькая и худенькая, она, тем не менее, обладала завидным запасом здоровья и подчас сверстники могли только глотать пыль, соревнуясь с ней в беге. Быстрая и непредсказуемая, она не была дикаркой или невоспитанным зверёнышем. В редкие минуты свободного времени, такие как сейчас, перед самым рассветом, она резво бегала и шумно веселилась, не стесняясь самой себя и своих звериных порывов. Вместе с солнечными лучами пришёл и промозглый ветер, что захотел вырвать из её рук венок, но она сильнее прижала к себе рукотворный подарок. Возведя к небу глаза, такие же серые как дождевые тучи, она увидела вдалеке тёмную полосу и будто резко вспомнила о чём-то. Она запахнула венок курткой и, приложив ладонь ко лбу, соорудив незамысловатый козырёк, побежала обратно. Играя с ветром наперегонки, трудно было понять кто же быстрее, но она успела добраться до дома с красной черепицей до того, как солнце застили грозовые облака, в которых тут и там мелькали молнии. Небрежно отряхнув себя и отшвырнув сапоги, она с превеликой осторожностью положила на табуретку в прихожей цветочную корону и, сильно продрогнув отчасти из-за ветра, но больше из-за мокрого платья, убежала вверх по лестнице в свою комнату, чтобы переодеться до пробуждения тёти. Наскоро подцепив первое, что легло в руку, она в одно мгновенье сняла пропитавшуюся от утренней росы и травяного сока одежду и сменила её на красный сарафан с зелёной водолазкой, высокое горло которой пришлось подвернуть. Она прихватила расчёску и стремглав спикировала вниз на первый этаж, во всю мчась в столовую, откуда по всему дому разносился ароматный запах. Замерев будто от испуга, она всё же задержалась в последнем повороте и яро принялась за непослушные кудри. Спутавшиеся в колтуны локоны, были столь же послушными сколь ни разу не чёсанная львиная грива, но она вполне бы могла стать львёнком из-за схожего с грозным рыком этой кошки звуков, которые непроизвольно вырывались от недовольства. Шумная возня привлекла чьё-то внимание и, хоть она не заметила тени, выросшей из-за спины, её отчаянные выпады приручения густых волос заметила женщина с шумовкой в руках. Появившаяся улыбка образовала на щеках ямочки, которые немного старили лицо, но этот недостаток возмещали в полной мере живые глаза полумесяцы, которые она так любила у своей тёти. Заметив, как она утирает что-то с лица рукою, женщина забеспокоилась и легко, больше невесомо дотронулась свободной рукой до плеча рассерженного львёнка. С покрасневшими глазами она обернулась, и гнев со злостью на её лице сменила радость, но всё же одна слезинка предательски выступила из глаз и пересекла щёку, оставляя за собой видимый след. -Опять ты рвёшь на себе волосы! – сказала женщина ей, и она широко распахнула глаза. – И что это на тебе такое? – вопросительный взгляд был острее ножей на кухне - Ох…сколько же с тобой проблем, дорогая – женщина тяжело вздохнула, запустив руку, в которой виднелась шумовка, в волосы. Неужели расстроилась? – Может из меня плохая тётя, раз я не могу научить тебя элементарному? Ах, бред, я знала, что будет трудно, ведь такие как ты особенные, правда, малыш? Всё это время она стояла и неотрывно наблюдала за выражением лица тёти. Вначале взгляд женщины был несколько сочувственным и насмешливым, но постепенно она уловила в нём досаду и горечь, что вытеснили всё хорошее прочь. Хуже всего она воспринимала разочарование из-за себя и, увидев его сейчас, опрокинула голову, словно провинившийся ребёнок, и сильнее сжала в сомкнутых перед собой руках расчёску. Женщина перевела взгляд и теперь перед ней стоял не маленький ребёнок, а, хотя она жалобно не скулила, грустный щенок, которого отругали за провинность. Поругав себя за то, что обвиняет ребёнка в том, в чём нет его вины, ей захотелось приободрить племянницу и примириться со столь ранимым светлым чудом, ведь она не заслуживает жестокости, что испытала за такую короткую жизнь. Присев на корточки, женщина забрала расчёску, но она не изменилась в позе, потому приобняв её, прижала к себе так, чтобы стало удобно водить гребнем по взъерошенным кудрям, приводя их в порядок. Как ни странно, но она будто бессловесно считала намерения тёти и потому обняла в ответ, а из глаз хлынули совсем другие слёзы. С самого рождения ей предрекли тяжёлую судьбу и жизнь, полную страданий, и она, несмотря на отсутствие слуха. Почему-то она понимала людей, что тяжело вздыхали и грустно посматривали на неё, видя в ней что-то неправильное. Один за другим взгляды всё больше пропитывались жалостью, которой даже не одаривают юродивых у церкви и так, она стала отщепенцем среди других, правильных детей. Сверстники быстро смекнули, что слова для неё бессмысленны и свои поначалу невинные издёвки превратили в жестокие побои. Так могло бы продолжаться до тех пор, пока она не повзрослела, если бы выжила после частых драк и нешуточных трёпок, если бы за ней не пришла тётя. Сестра, мать девочки, умерла при родах, а ублюдок-отец открестился от дочери, как только узнал, что она инвалид. Но разве правильно убегать от проблем и уходить от ответственности, помахав на прощание и пожелав удачи ничего не знающему о жизни ребёнку, когда она даже не умела ходить? Конечно, женщина не болела чем-то сродни болезнью спасателя, но чувствовала боль, которую нельзя выбросить и забыть даже с годами, зная, что она где-то там, где-то не рядом, не с ней. Спустя не один десяток попыток ей всё-таки удалось с трудом отыскать приют. Но, когда в кабинет директора, в котором проходил смотр детей на их усыновление, она, белее мела и не толще тростинки, скрывала за широкими рукавами мешковатой грубой рубахи синяки и за опущенной головой царапины от чьих-то ногтей, женщине стало плохо до болей в животе и голове. Однако она вдвойне поразила не только страшными следами её пребывания, явно не жизни, в сиротском приюте, но и внешностью, которая была точной копией покойной младшей сестры. Глухота создавала между ними невидимый барьер, разрушить который казалось невозможно, но женщина быстро приноровилась к буйному характеру девочки и, всё больше тактильно взаимодействуя с бесёнком, она в скором времени будто приручилась и даже начала становиться послушным ребёнком. Звучит просто – на деле безумно сложно. Недопонимание призраком всегда витало рядом, и она это чувствовала. Насколько удивительна была эмпатия этого маленького чуда, который не мог слышать других ушами, но понимал смысл произнесённого и утаённого в глубине сердца. Слышащим сложнее понимать тех, кто обделён слухом. Женщина не всегда разбирала в каком она настроении и та, еще не умея обуздывать эмоции, злилась, по-детски топала ногами и порой, хуже дикого зверя, принималась кидать предметы и переворачивать мебель. Злиться долго она не умела, но отходила днями. Однако всегда, когда она грустила, ей неизменно помогало расслабиться причёсывание волос вот так, неспешно, спокойно, в обнимку. Она словно падала в тёплый стог сена, что обволакивал её со всех сторон, готовый защитить от любой опасности и невзгоды как тогда, в том страшном месте с жестокими людьми. Неторопливые движения рук приглаживали одну прядь за другой, и она захотела провалиться в безмятежный сон, но лёгкий аромат душистых трав и лютиков напомнил о подготовленном на лугу подарке. Нега сменилась оживлённостью, и вот она кинулась в прихожую. Тётя немало удивилась вновь резкому всплеску энергии в ней, но увидела, что на обратном пути она, похожая на взлохмаченного воробушка, медленно шла и трепетно держала в руках венок. И где она только научилась плетению венков? Открыто рассмеявшись от сюрприза племянницы, она застыла, потрясённо глядя на лицо женщины. Она повидала в приюте немало желчных, мстительных и вечно недовольных людей, которым казалось свело в их злобе лицо и душу. Поэтому каждый раз она изумлённо застывала, видя чью-то радость и счастье. Всё также сидя, женщина тепло взглянула на девочку и склонила голову, чтобы она смогла положить сплетённый подарок. Она оторопела, но, спохватившись, водрузила цветочную корону на макушку той, что стала её спасительницей, первым близким человеком в мире. Женщина выпрямилась и пальцами поправила венок, чтобы тот увереннее держался, но тут же взгляд зацепился за колючий шарик за волосами, что она отвела. И как только ей удалось не заметить репейник, пока расчёской проходилась по её волосам? Протянув руку, женщина захотела убрать его, но она отдёрнулась и на лице отобразилось волнение. Что ж, похоже колючка там неспроста, раз она не даёт убрать её. Предложив свою ладонь, она положила в большую, покрытую мозолями тётину руку свою маленькую детскую ручку. -Возможно твоя жизнь будет намного тяжелее нашей… - тихо произнесла женщина, вставая с корточек и отыскав шумовку, вновь поправила цветочную корону – но наибольшее счастье достаётся именно тем, что прошли множество невзгод, да, малыш? Она улыбнулась особенно широко, так, что глаза изогнулись в смеющиеся две дуги. Несмотря на то, что за окном свирепо выл ветер и дождь звонко стучал по черепице крыши, в доме было светло и уютно, ведь в нём поселилось маленькое солнце, что освещало всё вокруг своим неугасающим светом.