Фредерик, мой милый Фредерик.

Ночь распадалась на тысячу осколков, оставлявших в её кромешной тьме призрачные следы. Одиноко висевшие в небе звезды, что окружали пятно бледно дребезжавшей светом луны, лишь придавали покрову темноты таинтсвенной мрачности. Ни одно движение, ни один звук не проносились рядом с особняком и не тревожили его постояльцев, которые спали мёртвым сном в своих комнатах… Однако даже во сне человека может настигнуть что-то, что может оставить в его душе след ещё на долгие годы жизни, или наоборот что-то, что остаётся в глубине души будто навечно, может преследовать и во снах. И если бы вы сказали это композитору Фредерику Крейбургу, он бы прекрасно понял вашу мысль. На долю гениальных людей очень часто выпадают испытания судьбы, которые они не всегда могут преодолеть. Такая участь постигла и его — хоть пианист давно перестал выступать на публику, навязчивые сновидения, которые порою были даже хуже пугающей реальности, не отпускали Фредерика. И даже в самую тихую и спокойную ночь его мысли рассекали стремительно проносившиеся стрелы тысяч и тысяч кошмаров. Пучина беспокойного сна затягивала Фредерика все глубже и глубже. Он вновь оказался на до боли известном ему месте, что за годы, которые он страдал от кошмаров врезалось ему в память неизличимым шрамом. Крейбург был на вымощенной деревом сцене концертного зала, среди огромной толпы зрителей. Все они смотрели лишь на него, впиваясь жадным взглядом в лицо пианиста. В панике Фредерик снова начинал то одну пьесу, то другую, в надежде сбежать из постоянного цикла презрения и провала, но вновь вместо аплодисментов и одобрительных взглядов публики, он получал только безразличное молчание. Каждая новая попытка исполнить что-то, что могло бы порадовать слушателей только ухудшала всё. В изнеможении от того, насколько сам же Фредерик был жалок, он попытался уйти со сцены, но его ноги были как будто скованы, будто единственное место, где он достоин был находиться — эта проклятая сцена. Последний раз бросив отчаянный взгляд на публику, Крейбург упал на колени, закрывая тонкими пальцами рук свое ещё более бледное чем обычно лицо. Казалось бы, все не могло стать ещё хуже, но вдруг тишину зала, которая до этого прерывалась лишь ритмичными ударами по клавишам пианино разрушил пронзительный звон. Уши Фредерика заложило, он пытался закрыть их руками, но все было тщетно. Звон не умолкал, а лишь наоборот неумолимо продолжал набирать силу, становясь все громче и громче. — Фредерик! В одно мгновение Крейбург открыл глаза. Быстро огляевшись вокруг, все ещё не понимая что происходит, он обнаружил, что теперь он находился явно не в концертном зале. Его окружала лишь темнота. — Где… я?.. — придерживая руками разболевшуюся голову спросил в пустоту он. — Фредерик, все хорошо, — повторил тот же голос, что спас его от ужасного сна. Повернув голову, в марке комнаты пианист сразу же увидел знакомые черты лица. Это был Орфей. Чуть помолчав, романист снова тихо, но уверенно произнёс привычным для него спокойным тоном: — Фредерик, милый, все хорошо. Это был всего лишь сон. Я здесь, рядом с тобой. — Орфей осторожно взял Крейбурга за все еще трясущуюся руку. — Всего лишь сон… — дрожащим голосом повторил фразу возлюбленного композитор. Он перевёл взгляд на романиста. — Орфей, ты не понимаешь. Это не просто сны. Это… вторая реальность… Реальность, из которой я никак не могу вырваться. Вдруг его голос сорвался на слёзы. Он не мог больше держать это в себе. Годы истязаний как и во сне, так и наяву не могли больше копиться в душе и мыслях Фредерика, но только сейчас он мог выпустить это все на волю. Лишь потому, что действительно любил Орфея и доверял ему. — Я не хочу. Не хочу этого… — каждая фраза обрывалась всхлипом или приступом плача. — Я никогда не хотел такой судьбы. Не хотел её выбирать, не хотел ничего, что могло бы привести меня к тому состоянию, в котором я сейчас… музыка для меня никогда не была чем-то, что могло меня исцелить. Музыка всегда говорила мне сражаться, придавливала меня к земле и не давая дышать. Сражаться за все, за что сражаться я никогда не хотел — за то, чтобы меня называли гением, за место в обществе, за признание. Мне не нужно было это, если я получаю это лишь так… лишь такой ценой. Выслушав Фредерика, Орфей приблизился ближе к нему и чуть приобнял его за плечи. — Фредерик, я знаю, что тебе очень тяжело. Безусловно, признание, тем более от столь огромного количества людей, какой была твоя аудитория — вещь, которую неимоверно сложно получить. Но ведь ты справлялся с этой ролью — для многих ты был гением, величайшим композитором и пианистом. И я не исключение! Для меня ты стал музой, неисчерпаемым источником вдохновения. Я бы мог написать тысячи томов романа о том, насколько прекрасен и гениален ты, Фредерик Крейбург. Я прошу тебя, помни — ты не один. Я всегда буду рядом с тобой и помогу тебе не смотря ни на что. Закончив говорить, романист взглянул в искрящеся от слез глаза композитора. — Орфей… Он запнулся, будто подбирая слова. Однако он лишь тихо произнёс короткое: — Спасибо тебе. Ты и представить не можешь, как важны были мне эти простые, но столь значимые слова. Спасибо… Фредерик крепко обнял романиста, всем телом прижимаясь к нему. Спокойное биение его сердца, в такт которого столь внимательно вслушивался композитор, успокаивал. Погружаясь в сон и медленно закрывая глаза, композитор услышал: — Как бы не относились к тебе другие, знай, что ты всегда будешь прекрасен и важен, Фредерик, мой милый Фредерик.