I.
11 мая 2024 г., 12:22
Тень забилась в угол и дрожит. Всё на свете из пластмассы И вокруг пластмассовая жизнь.
* * *
Помню стрёкот станков и гул выстуженного цеха. Как загорался и мерк яркий белый свет, путаясь в верху между металлических труб, почерневших досок, свисающего бахромой лохматого утеплителя. Нас там было много, на поточном производстве. Нас там было много. И все как одна: румяная, пухлощёкая, с капризно вздёрнутой кнопкой носика. Первое воспоминание не о человеке, а о человеческих руках и хлопковом, с растрёпанными нитками голубом платьице. Резиновые пальцы, не собранные вместе, путались, цепляясь за кружева на рукавах фонариках. Руки человека привычно просовывали маленькие пухлые ручки, перетянутые у локтя, как у младенца. Руки человека вертели, укладывая на колени недвижимым лицом вниз, застёгивали липучку, чтобы края платья сошлись, прикрыв спину с оттиском завода. Мир из коробки с прозрачным пластиком завораживает. Он яркий, огромный. В нём есть что-то помимо белого света, например, цвета. Тогда я вижу людей, создавших меня. Самых разных. У одних короткие волосы и резкие черты огрубевших лиц. У других волосы длинные и в лицах видна усталая мягкость. Одни мужчины, другие женщины. С детьми я познакомлюсь позже. В кузове грузовой машины нас таких много, ещё больше, чем в самом начале. Прикреплённых к картону тонкими проволочными жгутами, чтобы не пострадать при транспортировке в магазин. Мы отправимся в разные города по разным магазинам и больше никогда друг друга не увидим. С полок видно другие игрушки. Пёстрые конструкторы, резиновые звери, извилистая железная дорога в большой прямоугольной коробке. Особенно мне нравится медведь напротив. У него круглая голова, жёлто-коричневая шерсть и глаза, которым рука человека подарила навсегда весёлое выражение. Мы переглядываемся. Порой мне кажется, что это единственное, чем мы занимаемся, пока его не забирает кудрявый мальчишка в тельняшке. Интересно, куда? Каждый день я вижу много детей. Одни из них безобразят, топают ногами, хватаются за всё подряд. Другие, наоборот, притихают, шагая мимо стеллажей, с восторгом задирают головы, оттопыривая пальцы. На их лицах интерес и радость. Наверное, туда, куда забирают других хорошо. Я бы тоже хотела туда. Без медведя напротив одиноко. На его место поставили кубики с буквами. Надолго в магазине не осталась и я. Приглянувшись маленькой девочке с двумя хвостиками и синими бантами на голове, я оказалась дома. Меня в тот же день освободили от коробки, и больше я её не видела. Девочку звали Люба, и я ей очень полюбилась, ведь со мной было весело играть в дочки-матери. Меня поселили на диване у стены, прикрытой узорчатым ковром. В причудливых сплетениях непонятной вязи я угадывала силуэты неведомых созданий. А потом неизменно наступало утро. Взяв деревянный гребенёк, Люба принималась старательно расчёсывать мои жёсткие соломенные волосы. Ещё недавно она не справлялась с хвостиками, а сейчас могла плести косички. Для того, чтобы взяться за колосок, у меня не доставало длины волос. Но подружки Любы запросто доверяли ей свои. Я провожу много времени с другими куклами: крошечными двойнятами Аней и Таней в сшитых тряпичных памперсах, красавицей Матильдой в настоящем бальном платье и даже с важным пупсом Ваней, одетым как моряк. Время шло, и Люба выросла. Закончила детский сад, пошла в школу. Она перестала укладывать меня спать каждый вечер поправляя одеяло, перестала по утрам сажать меня на колени и брать в руки гребенёк. Теперь вместо ковра на стене я вижу комнату со стула и всё жду, когда она решит со мной поиграть. Это случается всё реже. Когда Люба заканчивает четвёртый класс, странно взволнованные родители говорят, что у неё будет маленький брат, и Люба счастлива так же сильно как тогда, когда ей подарили меня. Дома затевают уборку, и меня с остальными игрушками убирают на полку в старый пыльный шкаф, где я будто возвращаюсь к началу, когда не было ничего, кроме темноты. И снова не человек, а руки человека. Перед собой я вижу беззубого веснушчатого мальчика в лихо завёрнутой панаме. Он хватает меня за руку и суёт под мышку. Перескакивая по несколько ступеней, выбегает во двор, где его ждут друзья. На расчищенной и огороженной клумбами от проезжей части площадке вместо створок футбольных ворот камни. Мальчишки гомонят, похожие на стайку взъерошенных задиристых воробьёв, под ногами у них сдутая шкурка пятнистого мяча, но они весело продолжают прерванную игру. Мои волосы закрывают чумазое лицо, платье расходится сбоку, густо перепачканное пылью. Солнце, достигнув самой высшей точки в ясном небе, идёт на спад, скрываясь за домами. Скоро с широких балконов и открытых окон разносятся приглушённые голоса матерей, зовущих детей по домам. Меня забывают у клумбы с красными тюльпанами. Мужчины с грубыми лицами и женщины с въедливой усталостью в лицах ходят мимо, возвращаясь с работы, а я слышу шум колёс автомашин и вижу землистый песок прямо перед собой. С наступлением темноты жизнь приостанавливается. Дети, женщины и мужчины сидят по домам, затушив свет в окнах глядящих на меня домов. Я знакома с грубостью мужчин, усталостью женщин, весельем детей, но сегодня знакомлюсь с жестокостью подростков, шумной толпой бороздящих дворы домов, как пираты просторы морей. Нетрезвый громкий смех, рдяные точки тлеющих сигарет, потушенных о мои ноги и изгвазданное тело. Особенно им не нравятся мои глаза, и они решают это поскорее исправить. Вдоволь поглумившись, меня оставляют в канаве. С выдавленными глазами, выломанными шарнирами и следами от потушенных сигарет. И как в начале, я снова погружаюсь в сырую, пропахшую землёй темноту.* * *
