Страшные сказки осенних дорог

…Может, из меня все же мог бы получиться какой-нибудь рок-музыкант, — думал я, перебирая струны. Саня спал, обнявшись с недопитым чаем, а я… А я не знал, спал я или нет. Все это было похоже либо на очень абсурдный сон, либо на очень реальную реальность, такую, что страшно. Впервые за долгие годы я ехал в поезде как пассажир, ничем не отличающийся от всех остальных. Наверное, это должно было ощущаться чем-то совершенно обыкновенным и будничным, но вместо этого отдавало ни то игрой, ни то ожиданием чуда, как утром под Новый год: вот они едут, и я еду, и не знают они, что я дружу с поездами намного ближе, чем каждый из них, и что машинист мне товарищ, считай, брат по профессии. Маленькая тайна вечно маленького Августа. И особенно приятно было от того, что, в сочетании с моим тайным знанием, все у нас в купе было как у всех. Мерно стучали колеса, покачивалась занавеска, остывал на столе чай, а за окном тянулась туманная карамель: поезд ехал так быстро, что деревья у дороги растягивались, будто нити зеленого сахара. Вкусно, наверное, — хвойная карамель? Хотя, скоро узнаем: там, куда мы уезжали прочь, ее должно было быть предостаточно. Стоило мне отвлечься на карамель и на это «прочь» — рука сорвалась. Струна обожгла пальцы и взвизгнула, а Саня — нервно дернулся во сне и, кажется, позвал отца. Саню можно было понять: отец ему бы этого отъезда не простил. Приглушив гитару ладонью, я осторожно потянулся к чаю. Сделал глоток. Поморщился. Да как он это пьет вообще? Санин чай был настолько же сладким, насколько Саня был рыжим, и в случае с чаем, это было невыносимо. А в случае с Саней… разве могло быть иначе? Почувствовав, что поезд поворачивает, я поправил саньков плед и сделал еще глоток. Если подумать, не так уж и важно было то, что санин отец не простил бы нам, что мы уезжали прочь. Его отца я, уже давно привыкший отзываться на имя-отчество и время от времени строящий своих товарищей по поезду по росту, больше не боялся. Боялся Саня, но этот вопрос я твердо решил взять на себя. Сам я — боялся другого, и Саня мне тут помочь ничем не мог: отчего-то он будто никогда не видел разницы между уехать «отсюда» и уехать «туда». В этом — и была проблема. Саню я, само собой, не спрашивал, но про себя-то все знал: никаких «отсюда» не будет никогда. Поезд привычно качнулся, и я глянул на часы. Половина шестого. Скоро станция. Купить, что ли, пару чебуреков? Там, наверное, не будет?.. Телефон разрядился, но я смотрел на наручные — потертые, с исцарапанным годами стеклом, пережившие падение под поезд и драку с дубинками — я тогда поднял руку, чтобы Сане не прилетело по голове, и бейсбольная бита отскочила от часов, будто резиновая, а мне даже ничего не сломали. И целый поезд промчался по ним — а они так и ходят… Когда Саня подарил их мне, они вовсе идти не хотели, а еще на циферблате были выгравированы розы, как на обоях в цветочек, и я все это счел плохим знаком: было чувство, что Саня уедет и — больше не вернется, а если и вернётся, то не собой. А он — а он остался. Просто Саней. И вообще! Привез какой-то дорогущий китайский чай, сказав, что он так и называется — «чай из осенних листьев». Не зная ни слова ни на каком китайском, я поверил ему на слово. Контрабандист же хренов… Больше Саня не уезжал. Осторожненько переложив гитару под нижнюю полку, я потянулся за бутербродом. Страшно хотелось есть. Здесь, конечно, был и вагон-ресторан, но бутерброды — это бутерброды. Бутерброды в газете, заботливо сложенные Саней, были правильными. И вкусными. Колеса стучали все быстрее, и мы ехали прочь. И пусть мы ехали куда-то, я чувствовал: это было именно «куда», а не «откуда». Ведь когда едешь «откуда», все остается там — обрывается память, опадает осенними листьями. И ты не помнишь ни обоев в цветочек, ни вкуса бутерброда, который жевал за физикой, ни как капал дождь с покорёженной трубы, ни надписей на стенах. Ты едешь — и мимо тебя проносятся Макарычи и Белки, оставаясь на станции в дорожной пыли, и надписи DISF-15 теряются в тумане. И не вернешься к ним — закрасят ведь. И память побьется, как старый файл из 2005. А когда едешь «куда», вернутся можно. И файл не побьется. И надпись DISF-15 встретится тебе на чужом вокзале, за тысячи километров прочь. Мы едем «куда». А вот если бы Саня подарил часы, и они бы не запустились, и он бы уехал — он бы уехал «откуда», и не было бы ни бутербродов, ни чая из осенних листьев, ни… — Ты чего ревешь? Я аж подпрыгнул. Саня не спал, а сидел ровно, как какой-нибудь буддист, смотрел на меня, не мигая, и держал чай. Вид у него был крайне озабоченный. Во всех смыслах. — Август, что с тобой? Ты… в порядке? Вместо ответа я почему-то шмыгнул носом и только сейчас заметил, что колени у меня вымокли, и даже на газете с бутербродом начала проявляться небольшая лужица. Я правда плакал. В груди щемило. — Я… я думал, ты женишься на Варе, и уедешь, и часы никогда не пойдут, и ты не подаришь мне чай, и забудешь Белку и DISF-15! — Выпалил я и разрыдался. Я плакал, покачивался, и стучал лбом о стекло, и страшно хотел есть, но, думая про вкус саниного бутерброда и про то, что его могло бы не быть, колотился только сильнее. Саня терпеливо ждал. Заметив, что я начинаю успокаиваться, рыжий подсел ближе и, не снимая пледа, осторожно обнял меня за плечо, будто спрятал под крыло. Слезы прекратились. Глаза резало. Я смотрел на него, и не верил, что он тут есть, и что так бывает. Все это казалось абсурдным сном. Я уснул в поезде — сейчас врежемся всем составом. И конец. Потому что все это — лишь страшные сказки осенних дорог. — Ты… точно не женился на Варе? — уточнил я. Саня нахмурился. — Точно. Я даже не помню, кто такая Варя. — Ну… девочка та. Оттуда, где песок и дома одинаковые. — Не помню. Может, и была такая, но сколько лет уже прошло. Вот как ты пропал на 8 часов — это я помню. Век не забудешь. Также выглядел, кстати, — он протянул мне стакан с чаем. — На-ка. Попей. Сахар, проснуться помогает. Потому что тебе явно приснилось что-то не то. Вяло кивнув, я хлебнул еще. Как же сладко. Да и санина ладонь была горячее. Перестук колес замедлился. Поезд начинал тормозить. — Слушай… — начал было я, но Саня положил ладонь мне на макушку, и я умолк. Его рука запуталась в моих волосах. — Выйдем, выйдем, чебуреков купим. Когда ж еще. Только я с тобой пойду, а то ты какой-то… на голову ошпаренный. Я снова кивнул и залпом допил чай, — настолько сладкий, насколько рыжим был Саня.

***

— Две штуки, пожалуйста, горячие. И кофе, вон в тех банках. — Можа кофе-то вам тож подогреть? А то холодное оно, хоть согреетесь. — Да, будьте добры. Спасибо большое. Саня, как всегда, справлялся сам, держа меня рядом только для того, чтобы разжалобить продавщицу на горячий кофе и чебуреки посвежее. Я же участия в беседе не принимал, разглядывая надпись на стене — у самого окошка. Уже повернувшись к поезду, я дернул рыжего за рукав. — Сань. Сань! — Чего? Кофе горячий, обожгусь сейчас. — Посмотри. Ну глянь ты уже. Мы обернулись. У окошка ларька резалась бездонной чернотой перманентного маркера надпись: DISF-15. Всегда с нами, за тысячи километров. Куда бы ни унесли нас колеса. Чебуреки разложены на газету, с глухим щелчком откупорены банки. Застучали колеса и поезд тронулся, увозя нас прочь. Вместе с Белкой, зайцами, ежами и кашей, с Макарычем и девочкой в окне, вместе с DISF-15 и файлами из 2005, которые не побьются уже никогда.

…Jag måste resa igen och leta efter tröst

Jag måste leta igen efter ömhetens röst

Jag måste resa igen till nästa höst

Den ständiga resan till nästa höst

Oh den ständiga resan till nästa höst

Opeth — Den Ständiga Resan