ПДнЗ

Я лениво открыл глаза и уставился в потрескавшийся потолок. Из окна внутрь проникает серость хмурого неба. Фиджет сказал мне без увиливаний, что сегодня – конец. Я не расстроился. Я в принципе не знал, как можно реагировать на такие известия. Более того, он даже предлагал мне место в семейной капсуле, которое бы наверняка достал со своими хорошими связями. Я сразу, едва только понял, к чему он клонит, твёрдо сказал самому себе, что не приму предложение. Фиджет был хорошим инженером, он пригодится там. Моя соседка – Стеффани Картрайт – знаток биологии до такой степени, что собиралась строить в следующем году пятую оранжерею за чертой нашего огромного вечно гудящего города. Она тоже пригодится там. Пригодится и безмозглый, как мы с Фиджетом обычно зовём его, Сид. Почему? Потому что у него семья: жена, трое детей разной степени пригодности. На что-нибудь сгодится и он. У всех свои обязанности, все занимаются чем-то важным для общества. А я в этом обществе только… Даже и сравнить себя не с чем. Я же буквально ничто. Единственное, что такой человек, как я, может иметь при себе из вещей действительно важных – это имя. Иногда только имя и имеет смысл для нас в жизнях тех людей, которые нас окружают. Последние пять лет моей и без того не бесконечной жизни были брошены без раздумий и сожалений на такое псевдоблагородное дело, как преумножение капиталов. Я тогда был гораздо моложе мыслями и духом, чем теперь. Я жил, думая, что внутри меня живут нескончаемые амбиции, которые непременно реализуются на рабочем месте. Первое время всё было так. Я привык быстро. Денег становилось больше, чем я тратил, даже когда уже бросил жить впроголодь, экономить на каждом чихе и прочее. Я работал и получал их. Работал больше – получал больше. Зелёные стопки множились в моём большом подвале как тараканы. Мне приносил удовольствие этот процесс. Но не так долго, как я того хотел. Я не думал. Не хотел думать ни о чём. Постепенно и думать стало не о чем. Чтобы не думать о том, что мне не о чем думать, я работал ещё усерднее, практически спал в офисе, выполняя все капризы усатого начальника. Он, скорее всего, тоже внесён в список. По крайней мере на его руке было кольцо. Да и дело своё он знает. Возможно, его широкие густые усы будут подметать собой чьи-нибудь запылившиеся туфли. Так вот, я работал бесконечно. На меня уже не смотрели коллеги. На меня бы не посмотрела и родная мать, если бы я её помнил. Я смотрел только в калькулятор и монитор у себя перед помятой физиономией. Так прошёл мой первый год. Дальше жизнь стала относительно легче, в плане работы то есть. Меня повысили. Потом ещё, и ещё раз. Дошло до того, что я не успевал привыкать к одним обязанностям, как мне тут же назначали следующие. Жизнь закипела, но одновременно с тем увеличилось и то время, которое каждый человек на моём месте потратил бы на себя. Денег уже тогда было достаточно. Я мог позволить себе неплохое авто и квартиру в приличном районе города. Я добился того, о чём не мог и думать в тот день, когда впервые пересёк порог своей компании. Впрочем, она конечно никогда не была моей, да и не могла стать таковой. Тут дело было уже не в усидчивости и трудолюбии. Чем выше была должность, тем больше я зарабатывал. Чем больше я зарабатывал, тем меньше приходилось работать в том адском темпе, который пожирал мои амбиции на первых порах. Я был начальником второго по важности отдела корпорации, когда нам сказали, что в здании, где я работал, будут делать перепланировку. Многих уволили сразу же, в основном это был тот планктон, который обитал на нижних этажах, тот планктон, которым я был когда-то. Самое странное заключалось в тот день для меня в том, что я не испытал жалости к тем, кто лишился работы, но и не почувствовал облегчения, что подобная волна увольнений не коснулась меня. Хуже всего было то, что само осознание этого не напугало меня. Мозг и какая-то тень совести, разумеется, упрекали меня в этом, я понимал, что нельзя ничего не испытывать в подобной ситуации. Но я действительно не испытывал. Не испытывал даже и равнодушия. Голова стала невыносимо лёгкой почти ото всех мыслей. Мой знакомый врач, др. Бридж, предположил, что это последствия шока, что я просто был «настолько поражён такими новостями, что мозг не знал, как реагировать на это». Но на мой сугубо личный взгляд доморощенного философа, которым я успел стать в последние несколько недель, я теперь думаю, что дело там было вовсе не в шоке. Подвал заполнялся пачками даже в те дни, когда нас не пускали в офис в связи с перепланировкой. Мне было позволено лишь забрать парочку вещи, которые по привычке оставил в своём кабинете. По сути, я ходил туда за одним лишь калькулятором. Это прекрасный калькулятор. Верх калькуляторского творения. Даже несмотря на то, что я не использовал и половины от доступных ему функций, все эти кнопочки, назначение которых я не знал, успокаивали меня, когда я мельком смотрел на него. Когда я одиноко брёл по омертвевшему зданию, минуя один лестничный пролёт за другим, я невольно вспомнил о прекрасной силе лифтов, которые не работали в связи с ремонтом. В тот день я и познакомился с Фиджетом. Он как раз временно обосновался в моём кабинете со своими чертежами и планами. Все знакомые, по его словам, называют его Фиджетом, хотя настоящего имени этого человека я так и не узнал. Но всегда предполагал, что это, скорее всего, нечто вроде Фитцджеральда и чего-то такого. Мы перекинулись тогда парой фраз, пошутили о том, что производство остановилось, а деньги капают. Тогда я узнал про всё то, что творится теперь за моим окном. Вернее, я начал догадываться об этом после того, как Фиджет сказал, что ему поручили встроить в здание ракету. Калькулятор после того случая невольно ассоциируется у меня с Фиджетом. Я даже отсюда могу увидеть то чёрное пятно, оставленное инженером. Он проводил на нём расчёты, когда я вошёл, приняв по всей видимости его за казённую вещь. Когда же я заявил, что он – моя собственность, Фиджет тихо вздохнул. Этот калькулятор был самой первой вещью, которую я купил на свою зарплату. Но даже это пятно, оставленное непрошенным гостем, не пробудило во мне чего-либо, даже малейшей злости или грусти. Справлялись они быстро. Через две недели нижние этажи возобновили свою работу, в то время как их более «старшие» коллеги, в том числе и я, руководили ими дистанционно. Я не мог сидеть дома, так что бесцельно бродил вдоль постоянно стучащих по своим одинаковым клавиатурам одинаково одетых в одинаковую униформу одинаковых сотрудников нижнего этажа. Через месяц нас всех вернули на прежние места, а посреди здания теперь красовался как бы чёрный кокон, направленный своими острыми концами к земле и небу. Работа продолжалась. Фиджет периодически посещал здание, проверяя работоспособность ракеты. О том, что это ракета, он просил никому не говорить. О секретности проекта он сам узнал уже после нашего с ним знакомства, так что я выходил невольным культистом, посвящённым в таинство обряда. Мне казалось, что все и так об этом догадывались, но молчали. Сам, конечно, не говорил. Так прошло ещё очень много месяцев. Я старался работать и работать, голова не хотела ничего, только работы. Начальник уже не знал, куда меня девать с такой работоспособностью. Стал пихать во всякие командировки, я старался отыскивать такие, которые бы могли максимально измотать меня, чтобы я спал в полётах между городами вместо того, чтобы копаться в себе. Денег становилось ужасно много. Мне почему-то не хотелось лишний раз спускаться в подвал к своему складу, так что я стал складировать пачки в гостевой комнате, всё равно гостей у меня никогда не было. Пять или шесть месяцев копишь – потом всё разом в подвал, и так по кругу. Я в конце концов поставил себе цель: накопить определённую круглую сумму, очень круглую. По моим подсчётам, примерно треть от неё я уже успел собрать. Это дало мне хоть какую-то цель. Не хотелось думать о том, что надо будет делать после того, как эта цель окажется достигнутой. Главное – потребность в самокопании отпала ещё на некоторое время, и я вновь принялся за работу. Деньги росли как на дрожжах, мне становилось не по себе. Так прошло ещё несколько лет. Неделю назад стали появляться первые сомнительные новости, которые до меня доносили коллеги. Чрезмерная сейсмическая активность в восточной части Земли, наводнения на материках со стороны севера. Я, как и многие, понимал, что намечается нечто большое. Тогда ко мне и пришёл Фиджет, сказав, что завтра, то есть уже сегодня, начнут стартовать первые ракеты с теми, кто может позволить себе покинуть умирающую планету. Я так и не понял, даже теперь, что случилось, почему Земля умирает, почему, отчего конкретно мы бежим. Есть и большие корабли, которые повезут «простых смертных», но вряд ли там будет место для всех. Мне совершенно не хочется сегодня куда-либо ехать. Хочется просто лежать под одеялом и смотреть в потолок, задевая взглядом испачканный калькулятор, на котором красуется невыводимое, а уж поверьте – я пытался его оттереть, пятно. На часах всего лишь 9 утра. Я встаю и сажусь на край матраса. Передо мной на журнальном столике валяется небрежно брошенная пачка денег. Их мне выдали вчера, как последний расчёт. Вот и всё. Я беру эту пачку, иду в коридор и открываю дверь, ведущую в подвал. Некогда самое просторное помещение во всём доме теперь похоже на затопленный лягушатник. Но это, конечно, не тина. Остаётся как раз немного, совсем немного места под тот прямоугольник, который я держу. Я вставляю его туда, как кирпичик в кладку стены. Идеально вошёл. Я смотрю некоторое время на все свои богатства, которые теперь ничего не стоят. Неужели я прожил всё это время впустую. Смотрю на них так, будто требую объяснения. Зачем я собирал вас всех? Зачем я пожертвовал даже собственной душой ради вас? В чём смысл вашего существования? Я готов сидеть так хоть весь день за неимением лучшей идеи того, как его провести. Но не могу. Я быстро одеваюсь в первое, что попадается на глаза. Я раскрываю входную дверь на распашку и с выуженным из какой-то нежилой комнаты с прочим хламом мешком иду обратно к подвалу. Проходит около часа, прежде чем вся зелень оказывается лежащей перед моим домом в виде большой кучки. Ветра пока ещё нет. Куча настолько массивна, что, кажется, хочет меня проглотить. Я опять смотрю на всё это, пытаясь понять, что делать дальше. В голове возникает безумная искра – я отправляюсь на поиски бензина вдоль уже стихнувшей улицы. Машины припаркованы как попало – отсюда в город идёт электричка. Последний, насколько мне известно, рейс мелькает неподалёку как раз в тот момент, когда я начинаю заполнять канистру, найденную тут же, в багажнике чьего-то автомобиля. В окнах вагонов не видно почти ни одной головы, это едут уже остатки, которые вряд ли поспеют к своему вылету. Машинист между тем напряжённо смотрит перед собой, пока его профиль не скрывается за порослью деревьев, растущих перед въездом в наш район. Когда канистра заполняется до краёв и из неё начинает литься топливо, я ощущаю поднимающийся ветер, тут же смотрю на свою кучу, которая видна даже отсюда. Несколько зелёных бумажек откалываются с округлой верхушки, улетая в неизвестном направлении. Нужно торопиться. Дело в том, что сегодня, если верить словам Фиджета, будут производиться одновременно несколько взрывов. С какой целью добивать и без того уже больную планету, я не имею никакого понятия. Но отчего-то я не спросил у Фиджета и этого. Впрочем, какая теперь разница? На минуту останавливаюсь. Прислушиваюсь. Тихо. До ужаса тихо. Даже пения птиц не слышно. В сером небе заходят пока ещё полупрозрачные тучи. Интересно, красиво ли будет смотреться это на контрасте с таким небосводом? После бесконечной суеты шумного офиса в шумном городе мне нравится эта тишина. Я быстрым шагом возвращаюсь к своему дому. Когда в нескольких метрах от кучи стоит стол и двое стульев, перетащенных мной с веранды сюда, я неторопливо обливаю деньги смесью из канистры, зажигаю спичку и бросаю её. Задумка моего школьнического символизма проста: я буду сидеть прямо напротив пустого стула, за которым будет пламенеть всё, на что я потратил последние годы, отведённые мне. Жаль, что в моём доме нет ни вина, ни сигарет. Даже книг и тех нет. Чем я вообще жил, спрашивается. Купюры порядочно отсырели за столько лет в подвале, так что сперва горят хорошо только нижние слои кучи. Однако чем дальше, тем ярче, вот уже и вся громадина превратилась в гигантское кострище, причём гигантское до такой степени, что я впопыхах отодвигаю стулья, наплевав на тяжёлый стол. Всё равно он не сгорит, он же металлический как минимум наполовину. Потрясающее зрелище. Теперь я вижу, что не зря вложил свою душу в эти бумажки. Если их увядание настолько яркое и красивое, значит я всё делал правильно. До ушей доносится звук скрипучей калитки, но я не отворачиваюсь от пламени. Периферическое зрение замечает женский силуэт, осторожно приближающийся ко мне. Всё ещё смотрю лишь на пламя, которое мне не иронично интереснее всего остального, что осталось на этой планете. Девушка в белом платье, аккуратно причёсана. Она тоже смотрит на горящую кучу моего мусора. Мы долго молчим. Молчим до тех пор, пока неожиданная гостья не решается говорить первой, видя моё невнимание. – Добрый день, - произносит она. – Добрый день, - отвечаю я. Мы снова замолкаем – то ли одинаково заворожённые зрелищем, то ли просто не желающие добавить что-либо ещё. Всё ещё не открывая рта, я ставлю пустой стул рядом с собой. Она всё понимает. Она садится рядом. Мы смотрим на огонь. Вновь пробудившийся ветер опять срывает тлеющие куски прежней жизни с верхушки этого дьявольского айсберга. Где-то на горизонте виднеется полк точек, летящих от земли. Это корабли. Скорее всего, там Фиджет. Остаётся совсем немного времени. Жизнь пытается вызвать у меня сожаления, но по итогу не вызывает совершенно ничего. Потому что и сам я – ничто. Нет ни семьи, ни полезной должности, ни особенных знаний. Я остался здесь, потому что чувствую, что для меня нет места в их жизнях. Но и это меня не волнует. По крайней мере настолько, насколько, наверное, должно было бы волновать. – Вы знаете? – спрашивает она, не поворачивая головы. – Знаю. А вы? Глупый вопрос без разрешения сам вырывается из моего пересохшего рта. – И я знаю. Мы одновременно вздыхаем. – А зачем вы это делаете? – поворачивает она ко мне своё лицо. – Просто захотелось избавиться от всего лишнего. – я тоже поворачиваюсь к ней. Она сидит ровно, сложив ладони на ноги. В то время как я откинулся, чуть ли не лёжа, на спинку своего стула, закинув одну ногу на другую и бесцельно болтая той, которая в воздухе. На мне в этот момент белая грязноватая майка не первой свежести, старый оранжевый халат и носки в бело-синюю полоску, утопающие в дорогих туфлях с квадратными носами. Стыдно ли мне сидеть в такой позе и в таком виде рядом с девушкой, воспитанной и одетой лучше меня? Сложно сказать. Мне теперь уже как-то не до стыда. Стыдиться я мог раньше, а теперь уже нет в этом никакого смысла. Её лицо выглядит свежо, в отличие от моей щетины. Косметики не вижу, но она здесь и не требуется на мой взгляд. Хорошее лицо. Не сказать, что красивое, но и не уродливое. В большей степени вызывает положительные эмоции. Тёплое какое-то. Просто глазеем друг на друга. – У вас красивый нос, - говорит она ни с того, ни с сего. – Спасибо, у вас тоже, - только и могу сказать я. – Знаете, - продолжает она после некоторого молчания, - А ведь кто-то готов многое променять на такую сумму. – Я как раз такой человек. – Ого, и многое уже променяли? Я подозреваю, что да. – Я, можно сказать, променял на это жизнь. – Вам легче в таком случае. Я не совсем понимаю, что она хочет сказать этим. От одежды начинает вонять костром. – Раз не жили, то и не теряете ничего, – ответила она на моё вопросительное молчание. – А вы жили? – Я не знаю. – Есть о чём жалеть, да? – К счастью, нет. Папа умер года три назад, мама ещё осенью. Мне совершенно не о чем жалеть. И всё же немного грустно от всей этой ситуации. Она говорила так, словно всё это было для неё лишь мелкой неприятностью, вроде разбитого блюдца. Хотя, как вообще нужно реагировать на нечто подобное – я не понимаю и теперь, когда оно уже ближе, чем когда-либо. – Не грустите, в этом уже нет никакого смысла. Завтра никогда не наступит ни для вас, ни для меня, ни, уж надеюсь, для этих банкнот. Всё очень скоро исчезнет. Всё потеряет смысл. Правда сейчас у меня складывается впечатление, что никакого смысла никогда и не было. Так даже лучше, вам так не кажется? Будь у нас смысл жизни, мы бы вряд ли дошли до него, зато сколько бы сил можно было истратить на истерики из-за того, что смысл так сложен в своём достижении и познании. Был бы один смысл для всех, зато правильный, единый, по стандарту. А мы бы и до того не дошли. Вот я и думаю, что отсутствие смысла и делает человека самым разумных из существ. Животные действуют по своим программам: поесть, доминировать и так далее. Это их смысл. У нас же вместо всего этого нет ни-че-го. Да, разумеется, нам тоже нужно есть, спать, но ведь это всё как будто не главные цели нашего существования. Так что остаётся лишь радоваться тому, что никакого смысла не будет, не было и нет. Она молчала. Я знал, что она внимательно слушала, потому что её взгляд был прикован к шевелению моих губ. Она внимала мне. Ей было интересно узнать, что я думаю. И если так, то подобный интерес был даже в некоторой степени взаимен. – Вам есть, о чём сказать сейчас? – поинтересовался я. – Не знаю точно, когда всё закончится, но просто любопытно понять, о чём вы думаете. – Я бы хотела сказать много всего. Но не хочу. Хочется просто сидеть и смотреть на то, как ветер разносит все ваши тлеющие старания. Не принимайте меня за злого человека, просто мне правда хочется только этого. Без причин. – Я понимаю вас. Мы больше не говорили. Наши глаза ползали по чернеющему бугру, оранжевевшему где-то в глубине. Далеко-далеко высились небоскрёбы города. Всё это уже не имело той важности, которую несло в себе несколько лет назад. Сейчас я думаю, а была ли такая важность у них вообще. Нет. Скорее просто мы, люди, сами наделили величием и крупные небоскрёбы, и усатых начальников, и вездесущие бумажки. Я хотел сжечь их с самого первого дня на работе, но окончательно осознаю это своё желание только теперь, только сидя на стуле с таким же, как я, одиноким человеком, жизнь которого тоже не увенчалась ничем, кроме старого стула и горящих купюр на заднем дворе небритого офисного служащего в халате апельсинового оттенка. Над городом проносится военный самолёт, насколько я знаю – это беспилотник. Из него что-то падает, что-то маленькое. Город сносит медленно и верно. Где-то за моей спиной раздаётся ещё один взрыв. Ещё несколько где-то справа от меня. Так я и заканчиваю свой последний день на Земле. И единственное, о чём я могу жалеть, так это о том, что не узнал, как зовут мою неожиданную гостью. Впрочем, и это уже не имеет никакого значения.