Особая плата

      Юнги никогда не жаловался на своё положение. Он с детства знал о том, какая ему уготована судьба. Старший, но незаконнорождённый сын короля не был любим ни отцом, ни двором. Но зато папа его просто обожал. Их не выгнали из королевского дворца, но в свет они выходили редко. Ему многое было нельзя с самого детства: громко смеяться, говорить об отце, перебивать старших, гулять в одиночестве. И чем старше он становился, тем чаще хотелось нарушать эти правила. Держал себя только ради папы, который так часто плакал по ночам в подушку.       Когда же эти звуки стали невыносимыми, Юнги начал сбегать. Ему было девять, когда впервые столкнулся с собственным братом в одном из садов дворца. Мальчишка с большими глазами показался ему чересчур худым, даже испуганным. Его руки были красными, как и глаза.       — Кто тебя бьёт? — первое, что спросил Юнги, сжимая маленькую ладошку и делая этим ещё больнее. Но тогда ему казалось, что тепло собственной руки сможет помочь.       — Учитель, — мальчик поджал дрожащие губы. — Я плохо запоминаю письмо. Он бьют указкой по рукам, когда я... когда я ошибаюсь.       Наверное это был первый раз, когда Юнги захотелось обнять кого-то, кроме папы.       Это был первый раз, когда прозвучало обещание защиты. И маленький, почти что безродный мальчишка сдержал его, спустив на надменного учителя королевских гончих, которые загнали того в пруд. Тогда они с Джун-и смеялись так громко, что к ним сбежался весь дворец. В тот момент Юнги почувствовал себя счастливо, снова сжимая ладонь брата и получая от него в подарок игрушку.       Прошло много-много лет, а рядом с братом всё ещё хочется улыбаться. Они прошли через многое. Вместе росли, тайком встречаясь в саду в перерывах между занятиями, учились драться плечом к плечу, а потом использовали эти навыки в настоящем бою, когда отец влез в очередную войну. Вдвоём на приёмах, вдвоём отгоняли от младшего брата слишком любвеобильных альф. Вдвоём несли траур, вдвоём разбирали дела, оставаясь за бумагами до самого рассвета и не ложась спать.       Намджун оставался для него самым дорогим человеком. Тем, кто не смотрел на происхождение. Тем, кто не оставил, когда было плохо. Со временем у Юнги остался только он: папа умер, любимого пса отравили. Поэтому больше всего ему хотелось защитить того, кто ещё грел его душу. Через года пришла любовь и к Джину, и к Тэхёну, даже к Чонгуку, который казался временами назойливым. Но Намджун казался особенным среди них. Его личный луч света.       Именно поэтому Юнги стал его тенью, первым мечом, главной опорой, которая всегда остаётся на шаг позади. И его это вполне устраивало. Ему не нужна власть, не нужно золото и титул. Ему важен только Намджун.       Только всё резко меняется, когда собственная жизнь медленно начинает утекать из него. Юнги впервые чувствует смерть так близко. Она будто опаляет своим дыханием кожу, её смех звучит в лязге мечей. Впервые ему важна только собственная жизнь, а не что-то ещё. В конце концов, он тоже человек. А люди боятся умирать.       Юнги боится и даже не скрывает этого. Поэтому и пытается бороться. Выбирается из-под чужих тел, сильнее разрывая нанесенные чужим клинком раны. Плечо как будто обжигает огонь, по вискам и векам течёт горячая кровь, а ноги совсем холодные. Вдалеке ещё шумит бой, но над ним небо чистое и пустое. Ему чудится образ папы, который зовёт его с собой. Там, где тявкает маленький пёс. И может Юнги пошёл вслед за ними, если бы его не вырвали из лап тьмы.       Он чувствует чьи-то руки, слышит вокруг себя голоса и ржание коней. Земля под ним будто трясётся и приходится приложить усилие, чтобы понять, что это не земля, а повозка. Не знает, сколько проходит времени, сколько раз повязка на его плече сменяется, перед тем, как они достигают какой-то цели. Смерть всё ещё держит одну из его рук.       Но в какой-то момент к другой его руке прикасается настоящая ладонь. Тёплая, маленькая, хрупкая.       — Чего вы мне его приволокли? — из-за чужого голоса в голове разносятся неприятные вибрации, заставляя Юнги болезненно замычать. — Он почти мёртв.       — Ты что, слепой? — второй голос рядом дряхлый, недовольный. — Не видишь, кто это? Посмотри на нагрудные знаки. Это брат короля!       Из груди Юнги вырывается какой-то облегчённый звук. Значит он на территории своего королевства.       — Да хоть сам король! Рана глубокая, уже начала гноиться. У него есть максимум два дня. После этого ему понадобится только яма и посмертная молитва.       — Так помоги ему! И я уверен, что тогда мы получим достаточно золота за его спасение. Король Намджун щедр. Не то, что его отец...       — Вы знаете, что золото мне не нужно. И здесь оно не спасёт его. Альфа умрёт.       — Вытащи его! — голос становится грубее, почти рычащим. — Если тебе золото не нужно, то подумай о деревне, которая тебя приютила. И о себе тоже. Лето сухое в этом году, вдруг пожар. А ты один на отшибе.       — Вы тоже не забывайте, что лето сухое. Вдруг пожар. А вы все спите, — до этого мягкий голос становится шипящим. Юнги снова делает попытку открыть глаза, приподняться. Но та маленькая ладошка вдруг давит на больную рану, заставляя лечь обратно с вымученным стоном.       — Ты меня услышал, шаман. Если брат короля умрёт, то мы тебя прикрывать не станем. Так что постарайся.       Юнги чувствует, как прохладный ветерок сменяется запахом трав и домашним теплом. Но тело как будто окутывает лёд, не даёт ни о чём думать, кроме как о холодеющих пальцах на руках и ногах. Дрожь скользит по внутренним органам и Юнги хочется их выблевать, потому что это невозможно терпеть. Больше не делает попыток открыть глаза. Он почти сдаётся смерти на милость, уже не чувствуя страха. Только вот всё те же хрупкие ладони вырывают его из ледяных объятий, возвращая способность дышать и чувствовать.       Слух возвращается к нему постепенно. И с каждым разом он всё отчётливее слышит монотонный стук и голос, который местами срывается на шёпот. Когда глаза получается открыть, то первым делом Юнги видит маску. Она вырезана из дерева, украшена краской и выцветшими ленточками. Точно так же как и бубен, звук которого всё ещё разносится по небольшой комнатушке. Усталый взгляд заинтересованно рассматривает чужие движения, пытаясь уловить в них хоть что-то враждебное. Но ничего плохого не случается. Наоборот, деревянный пол под ним как будто начинает гореть, давая тепло и силы. Вот уже и плечо не болит, внутри всё будто встаёт на свои места.       Он даже тянется к тонкой фигуре, однако его бьют по руке, заставляя лечь обратно.       А после на губы капает что-то вязкое, совсем не похоже на воду. Юнги облизывается и запоздало понимает, что это кровь. Она обжигает язык, заставляя зашипеть. Хочется выплюнуть, но чужая ладонь с силой сжимает челюсти не давая открыть рта. А темнота, на этот раз приятная, снова тащит за собой. Последнее, что видит Юнги — это два горящих глаза под шаманской маской.       Когда он снова открывает глаза, то в комнате уже светло. Открыто окно и солнечные лучи освещают небольшую спаленку. Приходится даже прищуриться, чтобы хоть что-то увидеть. И только сейчас он понимает, что правый его глаз закрыт повязкой. Но это не мешает ему рассмотреть комнатку, в которой находится. На стенах висят те самые бубен и колотушка, звуки которой держали его на грани сознания и тьмы не пойми сколько времени. Рядом с ними и маска. Она больше не кажется пугающей и большой, как в ночном бреду. На мгновение снова прикрывает глаза, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Раненое плечо болит, но нет ощущений, что рука вот-вот оторвётся.       Во рту сухо и хочется пить до ужаса сильно. Он всё ещё чувствует вкус чужой крови на губах и это заставляет поморщиться. Пытается приподняться, но тело слабое, не слушается его. А ещё эти многочисленные старые рваные верёвки и тряпки, что привязаны к его рукам и ногам. Это сковывает, заставляя недовольно сопеть.       — Далеко собрались? — раздаётся рядом тихий голос. Юнги, с трудом найдя в себе силы, разворачивается на него, тут же натыкаясь взглядом на юношу, что сидит в углу, что-то непрерывно плетя пальцами. Но его подведённые сажей глаза смотрят на альфу.       — Простите, — Юнги облизывается, прочищает горло. — Где я?       — Как минимум, в мире живых. Пока что, — незнакомец опускает взгляд, делая несколько узлов и обматывая сплетёнными нитями рукоять меча. Его тонкие пальцы подрагивают. — Но если вас интересует, за границей вы или нет, то не бойтесь, ваше высочество. Вы в королевстве. Пусть и забрались слишком далеко от столицы и своего брата.       — Я всё ещё на территории Северной провинции?       — Да. Деревня Утренней зари. До королевского тракта сорок ли.       Юнги выдыхает шумно и валится обратно на постель, сжимая пальцами переносицу. Приличное расстояние от главной дороги. Без лошади и мешка припасов не справиться. Но очевидно, что у него нет ни первого, ни второго. Он даже не уверен, остались ли у него деньги, чтобы расплатиться за помощь и кров. Ведь его могли и не спасать, оставив валяться там, под трупами кочевников, с которыми его отправил бороться Намджун.       Ох, Намджун...       — Простите... Простите, я не знаю, как к вам обращаться, — Юнги делает попытку снова взглянуть на юношу. Но тот не поднимает головы, начиная новое плетение. — Я — Мин...       — Знаю. Мин Юнги. Брат Намджуна. Первый меч. Тень короля. У вас много имён. И тем сложнее было мне...       — Что?       — Когда у человека много имён, каждое из них нужно вытаскивать с того света. Спасёшь Мин Юнги, но не спасёшь другие — то же самое, что спасти тело без души. Сделать его куклой, — пальцы ловкие, вяжут и вяжут, не останавливаясь. — Поэтому пришлось попотеть. Спасти вас полностью.       — Так это вы тот шаман, которого я видел?       — Да. Пак Чимин.       — Спасибо, Пак Чимин, — Юнги делает ещё одну попытку подняться. Но плечо начинает болеть сильнее, а через бинты пробиваются новые кровавые пятна. — Простите, я бы поклонился...       — Мне не нужны ваши поклоны.       — Я могу заплатить... если нужно.       — Не думаю, что у вас что-то осталось, — фыркает Чимин, снова поднимая взгляд. — С вас сняли всё, что могли, господин. Да и человеческие богатства меня не интересуют.       Юнги шокировано хлопает глазами. А потом здоровой рукой проверяет, на месте ли его украшение. И, конечно же, их нет! Нет ни тяжёлых золотых фамильных перстней, которые подарил ему отец, когда признал его и официально включил в королевский род. Нет и браслета с рубинами, который ему даровал Намджун, когда назначил своим первым советником. Нет и серьги, которую он переплавил из украшений своих первых врагов. А раз нет ничего из этого, то и монет в напоясном мешочке подавно. Собственно, как и самого мешочка.       — Мне удалось выторговать ваш меч, — снова раздаётся голос Чимина. — Пришлось отдать свою козу за него. А что вы так на меня смотрите? Мы живём в маленькой деревне, вдалеке от столицы, но близко к границе. Местные жители только и делают, что выживают благодаря мародёрству на местах сражений. Вы были лакомым кусочком. Но увидев нагрудные знаки испугались гнева короля. И вот мы здесь.       С губ слетает вымученный стон. Вспоминает и долгую дорогу в повозке, и разговор после. А ещё о том, что это было его последнее сражение, после которого он должен был вернуться домой, к своему брату. Если не послать весть о случившемся, то Намджун точно начнёт волноваться и пошлёт ещё людей. Лишние воины — это лишнее волнение после подавленного недовольства кочевников. Если всё разрастётся ещё больше, то и до войны не далеко. Юнги лишь выдыхает шумно, осознавая всё это. Его положение хуже некуда.       — Мне нужно написать его величеству...       — Я сделал это за вас, — Чимин поднимается с пола, подходя ближе к постели. Меч убирает и тянется к повязкам, слегка приоткрывая их, чтобы проверить рану. — Написал от вашего имени, письмо уже должно быть на королевском тракте. Так что не беспокойтесь, господин. Вам и нельзя волноваться. Рана выглядит...       — Дерьмово?       — Плачевно. Вам нужен покой.       — Нет уж, — рычит Юнги зверем, снова порывается встать. Его раненая альфа внутри негодует и, кажется, просыпается после дурмана, чувствуя злость. Она мечется внутри, желая сделать всё по-своему. — Я должен...       Но в следующей же момент тонкие пальцы касаются его лба, надавливают и Юнги не чувствует собственного тела. Силы снова покидают его, заставляя упасть обратно на постель. Мир вокруг него снова темнеет, становится тихим и пустым. Проснувшаяся альфа сходит с ума. А спустя время сам Юнги впадает в горячку. Ему снова чудится папа, даже отец, который заносит то указку, то меч над головой, заставляя маленького альфу Юнги сжиматься перед опасностью. Когда жар спадает, он снова видит маску и бубен, чувствует пальцы на груди, который давят, словно просачиваются через кожу, вырывая из грудной клетки жгучую боль. Спокойный сон окутывает его только с рассветом нового дня.       Когда открывает глаза вновь, то думает, что у него не хватит сил, чтобы встать. Но тело, наоборот, кажется отдохнувшим, словно не было этого кошмара. Не болит рука и глаз вроде бы цел. Правда трогая руками щёку, он понимает, что шрам останется. Однако сейчас его это практически не волнует. Ведь впервые за несколько дней Юнги, шаркая по старым доскам голыми ступнями, выходит из спальни, а после и вовсе из домика. Тот кажется ему совсем маленьким. Он стоит на возвышенности, рядом с лесом, и отсюда видна вся небольшая деревня. Юнги вдруг понимает, что она меньше территории королевского дворца.       Сам домик, как и его владелец, кажется ему особенным. Везде завязочки, нарисованные красками символы, прибитые к воротам маски. Когда-то папа рассказывал о шаманах. О том, что те страшные, обычно выкалывающие себе глаза, чтобы видеть потустороннее, изрисовывающие себя татуировками и шрамами, чтобы дать духам понять, что они готовы к боли, а значит и к связи с миром мёртвых. Возможно, папа говорил так, чтобы запугать. Ведь был у них один шаман во дворце и до уже взрослого Юнги доходили слухи о том, что отец ради какого-то ритуала для победы хотел отдать старшего сына как жертву духам. А возможно ему наврали. Но факт остаётся фактом — папа просил остерегаться шаманов.       Но этот юноша не подходит под описания, которые давал папа. Юный, с целыми глазами, такой тонкий, что его можно сломать одним касанием. Однако в его руках столько силы. Юнги всё ещё помнит, как несколькими нажатиями он смог уложить его обратно в постель. Значит мальчишка не так уж и прост.       От мыслей его отвлекают стуки. Юнги идёт на них, заходя за домик. Там небольшой навес, под которым уложены тонкие дровишки для очага. Только вот взгляд привлекает не обстановка в маленьком дворике, а сам Чимин, который умело работает топором, разрубая тяжёлые куски дерева на более мелкие. Сейчас, когда тот одет в лёгкие одеяния, а расстёгнутая рубашка так и норовит упасть с плеч, чужой образ кажется ещё тоньше. И прищур опытных глаз сразу замечает на спине татуировки, которые просвечиваются сквозь тонкую ткань. Фазы луны.       — Раз вы вышли на улицу, вам уже лучше, — говорит неожиданно Чимин, не поворачивая головы. Заносит топор и разрубает ещё один кусок древесины пополам.       — Да, я... Мне лучше, спасибо, — Юнги снова чувствует себя неловко. Раньше такого не было. — Честно говоря, даже есть хочется.       — В котле есть немного похлёбки. Где-то было несколько лепёшек, но я бы на вашем месте их есть не стал.       Чимин вдруг останавливается, разворачиваясь боком, чтобы смотреть Юнги в глаза.       — А чем же ты питаешься?       — Этим и питаюсь. Ещё могу что-нибудь в лесу найти. Иногда взамен на мою помощь местные жители дают мне еды. Кто-то угощает так. Была ещё коза, но её, как вам уже известно, уже нет.       — Кто её забрал?       — Тот же, кто и все ваши украшения, — на пухлых губах вдруг играет улыбка. Они оба понимают друг друга. — Староста деревни. Он распоряжается всем награбленным.       Юнги даже ничего не отвечает, молча возвращаясь в дом за накидкой, соломенной шляпой для мнимого прикрытия и мечом. Тот так непривычно лежит в неработающей руке, но к счастью даже ей он сможет отрубить ворам руки, если потребуется.       Снизу деревушка такая же маленькая, какой казалась наверху. Несколько улочек и центральный рынок. Хотя даже рынком это назвать сложно. Так, несколько прилавков со скудным ассортиментом. Юнги ловит первую попавшуюся детвору и, узнав, где находится староста деревни, твёрдой походкой идёт к нему. Тот, по словам мальчишек, как обычно ошивается на этом самом рынке, мучая всех своими разговорами и домогательствами. Его хамоватую речь слышно разу, как и виден похотливый взгляд, вседозволенность. Но она резко заканчивается, когда Юнги, схватив за ворот гарота, оттаскивает от какой-то омеги. Мужчина, не ожидав такого, конечно же, валится на землю. С его губ срывается брань, которая прерывается удивлённым вздохом, когда он понимает, кто перед ним.       Над ним возвышается брат короля. И остриё его мечта находится всего в паре сантиметров от шеи.       — Мой принц...       — Мне тут птичка нашептала, что в вашей деревне узаконено воровство...       — Никогда, мой принц. Мы бы не посмели, — мужчина бледнеет, смотря с ужасом в чужие глаза. — Мы чтим законы короля и...       — Если бы вы их чтили, — холодный металл подбирается ближе, слегка режет кожу даже под таким углом. Юнги всегда держит своё оружие заточенным, — то не стали бы брать чужое. К тому с того, кто ранен.       — Ваше высочество, я...       — Где мои украшения и деньги? — голос холодеет. Юнги наклоняется чуть ниже, стараясь не двигать руку с оружием. Всё-таки он не до конца восстановился, и тело всё равно ноет.       Староста судорожно рыщет по карманам, выуживая из них всё то, что сам снял с принца. В планах было продать это, когда всё бы затихло. Но воплотить это попросту не успел. Юнги ждёт, когда всё окажется у него в руках, включая напоясной мешочек с монетами. Он приподнимается, ступая ногой на грудь мужчине, чтобы тот не встал.       — Ай-ай, как не красиво, — шипит, когда пересчитывает монеты. — Тут не хватает.       — Простите... Простите, я слаб духом и телом. Не удержался...       — Где коза?       — Что? — мужчина удивлённо смотрит снизу вверх. — Какая коза?       — Которую шаман отдал вам за мой же меч.       — Ах, коза! Она вон там...       Юнги оборачивается, отступая, позволяя старосте вздохнуть полной грудью. И правда, рядом с одним из прилавков привязана небольшая козочка, доедающая последние листья с земли. Он развязывает узелок, тянет за поводок на себя, заставляя подойти. А другой рукой берет небольшую корзинку с овощами.       — Это за то золото, которое вы забрали, — тихо говорит Юнги, уходя. Здесь ему больше делать нечего.       Когда он возвращается в дом шамана, то там уже горит очаг и пахнет заваренными травами. Чимин неожиданно мягко ему улыбается, забирает корзинку и поводок с козой, прося сходить ещё за дровами на задний двор. Юнги исполняет просьбу, но когда возвращается, то козы больше нет. Зато есть самое свежее мясо.       И стоит признаться в том, что сваренный суп оказывается одним из самых вкусных вещей, которые Юнги когда-либо пробовал.       Они живут так несколько дней. Чимин не отпускает его в дорогу, оправдывая это тем, что рана ещё не до конца зажила и нужно больше времени. К тому же Юнги сам это чувствует, когда дёргает плечом или что-то делает рукой. Но ведь помогать по дому нужно, он здесь не в гостях. К тому же дом без альфы, как сообщил ему сам Чимин за очередным ужином, когда некая неловкость прошла, и они смогли нормально поговорить. Юнги честно рассказал про своё рождение, про жизнь во дворце и про то, как было больно, когда их мизерное содержание заканчивалось и папе приходилось приглашать к себе желающих провести с ним ночь за деньги. В ответ он услышал увлекательную историю о кочующей жизни, о пустых деревнях и заброшенных стоянках, про степи и чужие языки. Чимин не стеснялся рассказать про ту боль, которую пережил, пока учился.       — Я был последним учеником мастера, — шепчет он очередной ночью, когда сон не идёт. Спят они в одной постели, поэтому можно говорить тихо. Их подслушает только луна. — Он передал мне все свои знания, открыл мир духов, позволил стать его частью. С ним я сделал свой первый бубен.       — С которым ты сейчас работаешь? — интересуется Юнги.       — Нет. Это мой третий бубен. Первый украли, второй сожгли, когда я прибился к кочующим племенам. Этому всего несколько лет.       — Тебе не было страшно?       — А чего бояться? Сколько боги дадут лет, столько и проживу. Ни больше, ни меньше. Все живут свой срок.       — Не скажи. Если бы не ты, то я уже умер. И жизнь моя закончена. А так я здесь. Значит, обманул богов?       — Богов нельзя обмануть, — чёрные глаза сверкают в темноте. — Я вытащил тебя, потому что так должно быть. Я должен был появиться в твоей жизни и спасти тебя.       — Мне всё ещё не расплатиться за твою помощь.       — Не бойся, скоро это время настанет.       Юнги забывает об этой брошенной фразе на следующее утро, когда начинается новый день.       В какой-то момент ему даже начинает нравиться эта жизнь. Тихая, размеренная. Никаких войн, никакой боли и политических интриг. Каждый день похож на предыдущий. И в этом есть особая романтика. Ранний подъём, прогулка по лесу в поисках нужных трав, спуск к мелкой речушке, чтобы набрать воды и постирать бельё, покупка необходимых продуктов на местном рынке, тёплый ужин, беседы на крылечке. Юнги поражается тому, что до его появления маленькая омега делала всё это самостоятельно, не прося ни у кого помощи. Это заставляет посмотреть на Чимина совершенно другим взглядом. Теперь не только его руки крепки, но и его ум и тело. Нужно быть собранным и сильным духом, чтобы каждый день исполнять эти ритуалы и не сойти с ума.       Юнги наблюдает за Чимином и в очередной раз не понимает, почему тот одинок. Уже давно съеденная коза не в счёт. Возможно, кого-то пугают зловещие маски, наличие бубна и разнообразных склянок, банок и всей другой магической ерунды. Возможно, их пугает самостоятельность. Не каждый альфа захочет подчиняться чужим правилам и стилю жизни. А Чимин явно не захочет меняться, не такой ведь, гордый. И с каждой такой мыслью Юнги всё чаще опускается в мысли о том, как омега проводит свои течки. Не то, чтобы это слишком сильно волновало его уставшую голову. Но почему-то он не может оставить раздумья об этом.       И когда Юнги понимает, что слишком часто задерживает взгляд на красивых изгибах омеги, не отводя подолгу глаз, то решает уехать, чтобы не натворить дел. Он просыпается с этой идеей, когда солнце касается его лица. Однако место рядом пустует. Чимина нет уже давно, его сладкий запах выпечки ощущается скорее шлейфом, нежели плотно оседает в лёгких. Но окончательно он просыпается, когда слышит чужой грубый голос с улицы. А потом резкий хлопок кожи о кожу, следом за которым раздаётся звук падения. У Юнги всё холодеет внутри, а потом обжигает чувством ярости.       Он вскакивает с места, почти на бегу беря меч в руку. Когда ураганом вылетает на улицу, то первым делом видит Чимина, который сидит на земле, утирая разбитую губу пальцами. А над ним нависает альфа. Несколько раз они сталкивались в деревне, когда гуляли по улочкам. Неприметный, но высокий, с рваными шрамами на щеке и шее. Он замахивается ещё раз, что-то рычит про долги и деревню, что его приютила. Только вот не успевает даже коснуться чужих дрожащих плеч. Потому что меч Юнги настигает его быстрее, пронизывая плоть в области плеча. Мужчина с криком отшатывается назад, сжимая рану. И Юнги успевает поднять Чимина, прижать к себе, окружая его своим запахом. Вытягивает раненую руку с мечом, не позволяя подойди, держа незнакомца на расстоянии.       — Вы за это ответите! — рычит альфа, его глаза наливаются необузданной злостью. — За всё!       — Это было предупреждение, — спокойно говорит Юнги. Но сердце внутри колотится как бешеное. Альфа внутри сам рвёт и мечет, желая наказать обидчика. — Попробуешь ещё раз коснуться омеги, и я отрублю тебе руки.       — Он должен мне деньги!       — Это не повод бить человека. Особенно тех, кто слабее тебя.       — Да вы!..       — Ещё одно слово и начну исполнять сказанное уже сейчас, — явное раздражение начало проскальзывать в голосе.       Мужчина бледнеет от потери крови, а потом, плюнув в сторону, уходит, с трудом ковыляя. Юнги, когда закрывается калитка, тут же опускает меч, разворачиваясь к Чимину. Тот стоит, не поднимая головы. Но тело его дрожит. Как и запах, который от накатившей паники становится почти что кислым.       И честно признаться, Юнги даже не знает, что ему сказать. Он поддался внутреннему порыву защитить, спрятать. А теперь как быть? Всё, что остаётся — это касания. Убирает меч обратно в ножны, мягко касаясь руками сначала дрожащих плеч, а потом поднимает голову. Левая щека горит красным, губы в крови, которую Чимин слизывает, робко поднимая взгляд. И возможно бы из глаз полились бы слёзы, если бы Юнги не остановил их лёгким касанием губ ко лбу. Это шокирует, заставляя замереть, забыть обо всей ранее испытанной боли.       — Ты в порядке? — спрашивает спустя время Юнги, когда понимает, что они стоят молча слишком долго.       — Рядом с тобой да, — маленькие пальцы сжимают ту ладонь, которая держит оружие. — Спасибо, что вышел.       — Я не мог не выйти.       Чимин даже улыбается, говоря тем самым, что он в порядке. Но к вечеру ситуация ухудшается. Потому что до этого приятный запах выпечки становится удушливым, заставляя сходить с ума. Чимин почти-то воет на весь домик, расхаживая по кругу и натирая свою поясницу. Омега внутри него, неожиданно испуганная, почувствовавшая вслед за страхом защиту, даёт себе вольность. Течка случается не по плану, спутывая все мысли и планы. Юнги уже и сам не знает, хорошо то, что он остался по итогу или нет.       Они пытаются есть, но Чимина воротит от еды. Видно, как он сдерживается, стараясь успокоить вырвавшееся. Они идут спать, но Чимин не может, ворочаясь на постели. Юнги не ложится с ним, оставаясь в тени, сидя в том углу, в котором когда-то увидел самого шамана. Сейчас они практически поменялись местами. Альфа внутри него волнуется, устраивая целую бурю.       — Чем я могу помочь? — спрашивает он через некоторое время, когда луна уже высоко, а сна ни в одном глазу. — Травы? Настойки?       — Ты знаешь, чем можешь помочь. Не ври себе, — полушёпотом отвечает Чимин, приподнимаясь. Тонкая хлопковая ткань прилипает к влажной от пота коже, неприятно трёт, вынуждая снять элемент одежды.       Юнги снова видит луны.       Они украшают нежную бледную кожу от затылка до лопаток по одной линии, изображая фазы луны во всей своей красе. Не будь они сейчас в такой ситуации, то Юнги обязательно бы спросил откуда она, почему именно луна, сколько ей лет. Но сейчас его не интересуют рассказы о былом прошлом. Его интересует та капля пота, которая скатывается вниз по позвоночнику, прячась за поясом паджи. Юнги облизывается, но альфа внутри него не прочь облизать кое-что другое.       Чимин на кровати скулит практически, сгибается, сжимая пальцами одеяло. Ему не то, чтобы плохо. Но если они продолжат медлить, то эта слегка покалывающая боль станет невыносимой. Он не может контролировать момент и его это раздражает. Раздражает то, что с утра не ожидал случившегося. Раздражает то, что поддался эмоциям, позволил себе открыться перед Юнги. Раздражает нынешнее положение, когда ничего не зависит от твоих сил и всё, что ты можешь — это ждать. И оседающий в глотке запах стали только всё усугубляет.       — Если тебе это поможет, — Юнги вдруг оказывается перед ним, сидя на корточках, сжимая крупной рукой хрупкую ладонь. Чимин горячий. — Если твоя омега позволит.       — Да, пожалуйста, — Чимин сам переплетает их пальцы, тянет на себя, заставляя забраться на кровать.       — Чимин-а, мне важно знать, — гладит по лицу, но смотрит серьёзно. — Ты проводил течки с другими альфами или нет?       — Проводил. И не только течки. Не бойся. Мне больно не будет.       Чужое одобрение растворяется где-то между вздохом и первым поцелуем. Губы Чимина, пухлые и мягкие на первый взгляд, оказываются такими же и на вкус. Юнги облизывает их перед тем как поцеловать, гладит пальцами линию челюсти, ощущая настоящий жар от кожи. Омега будто пылает под ним, жмётся ближе, тоже касаясь лица, гладит щёку. Там, где ещё заживает шрам.       Чимин, обычно сдержанный и спокойный, сейчас похож на расходящийся огонь. Его тело дрожит от предвкушения, руки похожи скорее на когти, которыми он впивается в плечи, желая прижаться ближе. Ему нужно то тепло, что дарит Юнги, просто обнимая его, целуя, распаляя тем самым ещё сильнее. Терпение ломается, и они оба судорожно пытаются расправиться с завязками на заштопанной рубашке альфы. В конце концов, тот просто рвёт её в районе горла, снимая через голову. У Чимина умелые руки, они обязательно заштопают её и ещё раз. Сейчас куда важнее прикосновение обнажённой кожи, ощущение близости.       Юнги, изначально думающий о том, что это просто помощь, сейчас уходит своими мыслями совершенно в другое русло. Он не станет врать себе, как пытался до этого. Ему приятно целовать омегу, приятно слышать его тонкий голос, который срывается на стоны всё чаще, пока губы Юнги опускаются всё ниже. Чимин красивый. Но не только внешне, но и будто душевно. В нём есть сила, желание просто жить, быть в первую очередь человеком, иметь собственное мнение. Это завораживает. То, как Чимин продолжает бороться, хотя другие на его место давно бы приняли правила этой жизни. Но не он. И для Юнги, который борется всю свою жизнь, это важно. Здесь, в тонких объятьях, он не чувствует себя одиноким.       За это Юнги зацеловывает его с головы почти до самых пят. Лижет тонкие и выраженные ключицы, цепляет острыми клычками соски, тут же зализывая их, вынуждая Чимина стонать громче. Втягивает носом запах выпечки, когда утыкается носом чуть выше пупка, пока пальцы развязывают завязки на мешковатых штанах. Ему приходится отстраниться, чтобы оголить тело под собой. И вид, который предстаёт перед ним, кажется ему лучшим из всех тех, что когда-либо видел. Его ублажали многие: и профессиональные кисэн в богатых домах удовольствия столицы, и слишком страстные молодые омеги — сыновья и дочери советников, которые хотели познать сладостный порок, и слишком рано познавшие боль юноши и девушки на станциях утешения, что остались ещё со времён правления отца. Но сейчас он видит в томных глазах напротив не жажду денег, не похоть, а открытое удовольствие. Это влечёт больше всего.       — Ты такой красивый, — не сдерживается, шепчет Юнги, когда разводит острые коленки в стороны. И Чимин вдруг приподнимает одну из ног, толкая пяткой в бок.       — Я не маленький, чтобы вестись на это, — фыркает, пытаясь держать лицо. Но даже в свете полной луны видно, как он краснеет.       — Но ведёшься, — на губах играет улыбка. Потому что проводит пальцами между ягодицами, собирая густо выделяющуюся смазку. — Ты течёшь из-за моих слов. И так сладко пахнешь.       Чимин гулко стонет, действительно чувствуя это.       Пальцы Юнги ощущаются для него иначе. Это совершенно не похоже на то, как он ублажал себя одинокими вечерами, задыхаясь от нехватки внимания. Это не похоже на прикосновения других альф или бет, когда всё было сумбурно и приходилось кусать собственные пальцы из-за того, что всё случилось быстро, почти болезненно. Сейчас же всё так, как нужно его омеге. Она становится покладистой, когда длинные пальцы в несколько движений находят простату, оглаживают чувствительные стенки, растягивают спустя время не двумя, а уже тремя пальцами. Чимин задыхается от удовольствия. Но Юнги целует его, даря необходимый сейчас воздух.       Когда вязкая смазка пачкает постель под ними слишком сильно, впитываясь в давно протёртые простыни, Юнги вытаскивает пальцы с совершенно пошлым звуком. И делает это для того, чтобы потом приподнять мягкие бёдра и коснуться мокрых ягодиц губами. Чимин стонет ещё и ещё, хватаясь пальцами за чужие отросшие волосы, пытаясь то прижаться сильнее, то отстраниться, потому что оргазм подступает слишком быстро.       Альфа Юнги довольно урчит, желая вылизать всю омегу, чтобы потом приятный запах нельзя было оттереть никакими маслами, чтобы он остался с ним навсегда. И ему хочется думать сейчас, что они ещё успеют это сделать. Что у них есть сейчас всё время мира, пока они в этой комнатушке. Пока Чимин под его руками.       Терпение Чимина ломается окончательно и заканчивается с невиданной скоростью. И нетерпеливость придаёт ему особую красоту: он пыхтит, умоляюще стонет, заламывает бровки и кусает губы. Юнги рассматривает это совершенство, пока опускается губами ниже по аккуратному, налитому кровью члену, заставляя омегу вскидывать бёдра раз за разом, чтобы получить больше. Подступающий оргазм снова окутывает и на этот раз Чимин не останавливает его, падая в удовольствие. Тело будто разрушается снаружи и внутри. Стоны застревают где-то в глотке и выходят со слезами, что скатываются по розовым от жара щекам. Юнги толкает ещё дальше, когда толкает пальцы в него, растягивая и продолжая ласкать языком. Чимин ломано задыхается, тянет за волосы на себя.       — Обычно омеги такое не любят, — шепчет Юнги в губы после того, как его целуют с напором, пробуя собственный вкус.       — Значит, они глупы и не знают всех граней удовольствия, — так же тихо говорит сам Чимин. Его глаза блестят от слёз, а губы от слюны.       Юнги слабо смеётся, когда омега в пару движений переворачивает его, усаживаясь на бёдра, принимаясь расцеловывать шею. Дыхание сбивается от ощущения губ на коже. Они горячие, будто прожигают в нём дыры, которые никогда не заживут. Но приятная нега касается его только в тот момент, когда Чимин целует на плече затягивающуюся рану, что покрылась коркой. Он ласков в этом месте и Юнги даже на миг кажется, что боль отступает. С губ срывается первый довольный глухой стон. И он повторяется снова и снова, когда губы проделывают обратный путь, целуют вязко и долго, пока маленькие пальчики касаются груди, торса. Приходится оторваться друг от друга и Юнги тянется вперёд за ним.       Однако падает назад с вымученным вздохом, когда хрупкая ладонь развязывает завязки и достаёт возбуждённый член, оглаживая его практически невесомо. Это приятно. Однако он не успевает даже насладиться прикосновениями, как вдруг чувствует обволакивающую мокрую тесноту. Чимин опускается на него за одно плавное движение, сжимаясь и закидывая голову назад. Они стонут высоко и хрипло в один голос. Юнги кладёт руки на влажные от пота и смазки ягодицы, позволяя Чимину привыкнуть к ощущениям. А потом помогает сделать несколько первых аккуратных толчков.       В такой позе можно любоваться Чимином бесконечно долго. Свет от луны окружает его мягким свечением, волосы слегка пушатся от пота и движений, глаза прикрыты, а зацелованные яркие губы открыты в немом стоне. Он с трудом находит точку опоры, опираясь ладонями на чужой торс. Его движения ритмичные, бёдра приятно напряжены и Юнги нравится чувствовать их тяжесть. Пальцы сжимают их, оставляя небольшие синяки на белоснежной коже. Но чем дольше они двигаются, тем чувствительнее становится Чимин. Член внутри давит на простату в любом положении. А он, разнеженный после уже пережитого оргазма, не может на это спокойно реагировать. Жар, пронизывающий его тело, добирается и до головы, вынуждая сбивчиво шептать.       — Ты говорил об оплате, — хнычет Чимин, сбиваясь с ритма, когда коленки разъезжаются из-за того, что простынь под ними скользкая и мокрая от ещё не высохшей смазки. — Что готов заплатить за мою помощь.       — Я не отказываюсь от своих слов, — Юнги вдруг резко приподнимается, садясь, ловя омегу под бёдрами. Тот цепляется за плечи, царапается, смотрит прямо в глаза. А потом вдруг берёт одну из рук и кладёт её себе на поджатый живот.       — Я хочу его здесь, — шепчет на самое ухо. — Я хочу твой узел и... И ребёнка. Если ты дашь мне это... Твоя плата за спасение жизни. Жизнь за жизнь.       Юнги выдыхает шумно, упираясь лбом в плечо, слегка рычит. Он даже не думает противиться, таких мыслей в его голове попросту нет. Потому что альфа внутри совсем довольный, тоже желающий это. Поэтому в момент Чимин оказывается на спине. Движения становятся размашистыми, резкими, совершенно пошлыми. Между ними мокро, тела двигаются навстречу друг к другу. Юнги крепко держит, закидывая ноги себе на талию, позволяя прижать ближе. Резцы неожиданно ноют, но Юнги всё же удаётся сохранить толику трезвости в сознании. Он не станет кусать без разрешения, не посмеет привязать к себе, пока не получит согласие на это. И как бы альфе не хотелось этого сейчас, Юнги останавливает его, лишь целуя напряжённую шею.       Чимин не может больше держаться и оттягивать момент ещё больше. Второй оргазм кажется более ярким из-за распирающий ощущений внутри, но не таким всепоглощающим. Сейчас он стонет громко-громко, надламывая мягкий голос, и не спешит отстриться, даже когда приятные волны неги сходят на нет. Скрещивает ноги за спиной, позволяя альфе гнаться за собственным удовольствием. Тот опускает бёдра, упирается руками в постель возле головы омеги и трахает его быстрыми толчками, заставляя хныкать.       Но они снова стонут в унисон, когда горячий набухающий узел вместе со спермой распирает мягкие стенки. Только после этого Чимин блаженно прикрывает глаза. То, о чём он просил Богов, может случиться уже этой ночью.       Юнги может и хотел бы что-то сказать, только у него не находится слов. Его дыхание с трудом восстанавливается, пока голова покоится на чужой груди. Ему слишком хорошо, чтобы говорить. Теплая кожа под щекой и тонкие пальчики, что перебирают волосы на затылке, проносят ему покой. Он нашёл собственное умиротворение. И ему хочется остаться в нём навсегда.       Однако утро всё же наступает. Юнги просыпается первым. В комнате всё ещё пахнет их близостью, даже несмотря на то, что окно было открыто настежь всю ночь. Чимин под боком, укрытый тонким одеялом, мирно сопит. Его организм измучен резко начавшейся течкой и сексом. Юнги не касается его, не смеет будить, а лишь аккуратно выходит из комнаты, взяв свои вещи. Ему до ужаса сильно хочется есть.       Выйдя на крыльцо дома с последней лепёшкой, Юнги опасливо оглядывается. После вчерашнего им не стоило быть такими непредусмотрительными. Люди, живущие в деревне, погрязли в зависти, алчности и злости. В их развращённые головы могут прийти совершенно разные мысли. Но во дворике спокойно. Натренированный взгляд не видит опасности или даже каких-то изменений. Разве что...       Письмо!       Свиток с королевской печатью засунут в рот одной из масок. Чимин рассказывал, что почту они получают редко — её возят со станций, что находит на королевском тракте. А до неё добираться почти двое суток. И видимо гонец только ранним утром доставил послание, но побоялся пройти дальше калитки, испугавшись антуража вокруг дома.       Сердце Юнги приятно щемит, когда видит почерк брата. Тот пишет о закравшемся беспокойстве за брата, о доносах и слухах, которыми полниться столица, ведь королевского воина ждали дома ещё несколько недель назад. А ещё пишет о том, что очень ждёт и готовит новую денежную реформу. И ещё о Джине. Ему в очередной раз предложили развестись с любимым Сокджином. Юнги усмехается. Старые советники успели позабыть о своем положении во дворце, раз вновь позволяют себе высказывать соображения по поводу жизни короля.       — Тебе нужно ехать, — раздаётся мягкий, слегка хриплый голос за спиной. Юнги отрывается от письма и поворачивается. Чимин, одетый лишь в собственную рубашку, кажется таким тонким и прекрасным. Член в штанах снова дёргается.       — Нужно, — нехотя соглашается Юнги. Его взгляд не отрывается от приближающейся омеги. — Я задержался.       Чимин только кивает. Он не выглядит расстроенным.       — Тогда позволь мне собрать тебя в дорогу. Найти коня, еды.       — Вряд ли после случившегося мне кто-то даст немного припасов.       — Тогда украдём, — улыбка трогает пухлые губы. Он судорожно облизывается.       А Юнги срывается. Тянет Чимина на себя, целуя и обнимая. Желание куда-либо ехать медленно исчезает. Он снова думает про тихую жизнь в домике, тихие вечера, а теперь ещё и горячий секс. Боги, почему жизнь такая сл...       — Я еду с тобой, — Чимин перебивает чужие мысли, гладит по лицу, когда отстраняется. — Я тебе нужен.       — Ты же говорил, что не променяешь жизнь здесь на столичную суету.       — Я должен. Сегодня я видел сон, — голос становится слегка отрешённым. Юнги вздрагивает, вспоминая ритуалы. Тогда Чимин казался ему таким же. — Я видел молодого альфу, восседающего на золотом троне, чью голову украшали тяжёлые золотые украшения. По одну сторону рядом с ним стояла его семья. В том числе и ты. По другую сторону приближённые. В том числе и я. Это была коронация. Коронация твоего племянника.       Юнги удушливо втягивает воздух, шокировано смотря в глаза напротив. У него нет племянников. Есть маленькая принцесса, которую он обожает всем сердцем. Но вот долгожданного наследника их семья никак не получит. Боги гневаются.       — Его ещё нет, — продолжает Чимин, прижимаясь к чужой груди. — И я должен помочь ему появиться на свет.       — Джин пережил несколько выкидышей. Для него это может быть болезненно.       — Не в этот раз. Раз я видел, то так и будет. Твой племянник родится к началу следующего лета, — Чимин вновь касается лица, гладит шрам большим пальцем. — Я буду лично принимать роды. А ты лично передашь ребёнка своему брату.       Юнги прикрывает глаза, мысленно молясь о том, чтобы так оно и было.       — Тогда нам нужно торопиться, чтобы никто не заметил пропажу лошадей, — говорит тихо, не в силах подавить улыбку.       Чимин тянется поцеловать, сталкиваясь своим лбом с чужим, блаженно прикрывая глаза на несколько секунд. У них не так много времени, нужно торопиться.       Они выйдут за пределы деревни, когда все ещё будут спать. Они будут счастливы и влюблены с каждой минутой всё больше.       И Юнги так и не узнает, что если бы он отказался брать Чимина с собой, то тот сегодняшней ночью погиб от пожара и колотых ран. Жители деревни убили бы его, не выдержав его присутствия. А так погибнут они сами, разграбив дом шамана, забрав из него по кусочку в свои жилища.       Через полгода Чимин получит письмо о том, что половина деревни умерла за считанные месяцы от странной хвори. Но разгадка проста. Не стоило им лезть в логово шамана. Ведь за всё придётся платить.