Космос

Твое солнце, в руке погасшее В тесноте изменило вектор. Захотел и утаил жажду От огромной такой вселенной Бесконечной такой Вселенной.

DAKOOKA — ВЕ42ЕР

Когда Марк, отдышавшись, открывает бардачок, оставляет там смазку и достаёт ополаскиватель для рта, он замечает удивлённую ухмылку Стаса и мысленно закатывает глаза. Духота всё ещё ощущается на физическом уровне, а тело кажется ватным и расслабленным, но теперь, когда то самое крышесносное возбуждение позади, он начинает чувствовать неловкость и неуверенность. Это всё? Расход? Или… — У тебя тут мини-квартира? А фена нет случайно? — приподнимает бровь Громов, после чего начинает разуваться. — Не хочу больше елозить кедами по твоим ебейшим кожаным сиденьям, уж прости, — бурчит он, разлёгшись и зарывшись затылком в подушку. Марк стреляет в него недовольным взглядом и продолжает гонять во рту жидкость со вкусом зубной пасты. Он надеется, что Стас не перейдёт в фазу реально смешных шуток, а то не очень хочется подавиться ополаскивателем и умереть. — Знаешь, ты и правда поприятнее будешь, когда не можешь говорить, — придурок скрещивает руки на груди и внимательно следит за раздражённым лицом Марка. — А эту штуку ты тоже будешь глотать или как? Марк на несколько секунд уверен, что он сплюнет эту штуку прямо на голову Громова. А ещё он убеждается, что Стас явно никуда не торопится уходить, раз уж продолжает свой потрясающий стендап. Эта мысль греет достаточно, чтобы он всё же сплюнул ополаскиватель на траву и сделал пару глотков запасенной воды. Громов освобождает достаточно места, чтобы Марк сел рядом, и с небольшой улыбкой молча смотрит на него. Возможно, Марку мерещится, но он замечает во взгляде парня такую же растерянность, какая была у него самого совсем недавно. Видимо, это то самое напряжение из разряда «мы вроде как потрахались и не понимаем, как себя вести дальше». — Ты кончаешь хуёвым юмором? — весело фыркает Марк, замечая, как Стас тут же расслабляется. «Ну, хотя бы не слезами», — думает он, вспоминая давний случай, когда один парень начал реветь практически сразу после того, как кончил. Наверняка там было замешано какое-то внутреннее непринятие себя и всё в таком духе, так как Доренский был уверен, что он явно не настолько плох в дрочке, чтобы довести человека до слёз. Никто до и после этого случая не жаловался, по крайней мере. Но случай и правда забавный. Яна заценила, конечно же (он не помнит, в какой именно момент рассказал ей, чёртова пьянь). — Я и начинаю хуёвым юмором, — отвечает Громов, пожимая плечами. Дурацкая улыбка в очередной раз сама по себе расползается на лице Марка, снова напоминая, что ему чертовски приятно находиться в битве подколками и приколами, которую они почему-то называют «разговором». — Я раньше частенько ночевал в машине, — делится Марк, запоздало вспоминая, что тачка всё ещё заведена и было бы всё же неплохо заглушить двигатель. Стас с любопытством приподнимает бровь, пока он снова перелезает на переднее сиденье и продолжает: — Иногда просто не хотелось домой возвращаться, иногда слишком бухой был, чтоб до дома доехать даже на такси. Поэтому вот сделал себе удобства. Тачка и правда моя небольшая квартира, можно и так сказать. — А ты зовёшь её как-то ласково? Типа, ласточка там… Красавица? — Нет, — припечатывает Марк, поджав губы. Никто, блять, не должен знать. Иначе гордость Доренского просто не выдержит такого удара. Громов смотрит на него с явным скепсисом, но тему не развивает, показывая просто чудеса эмпатии и понимания. Проходит секунд пять эмпатии и понимания, прежде чем он выкрикивает: — Крошка! Марк затыкает ему рот ладонью и пару раз бьёт по губам, вызывая сдавленный смех. Они ещё некоторое время обсуждают машину, Марк рассказывает, как впервые увидел её, завёл и обомлел от осознания, что он будет на ней теперь ездить. Стас с удовольствием делится, что первое время Доренский казался ему самовлюблённым мажором, который ни с кем не хотел общаться, — Марк смеётся, вспоминая, как ему было просто скучно разговаривать со многими, что, наверное, подтверждает теорию Стаса, — они обсуждают, как Громов постоянно называл его мистером «Три девятки» из-за номеров машины, они рассказывают друг другу… Много чего, на самом деле. Разговор льётся рекой, вспоминаются первые впечатления, случаи на тусовках, истории общих знакомых. Марку комфортно, тепло и смешно. Он опирается спиной о заднюю дверь, упираясь коленями в бёдра Стаса, и смеётся с дурацких каламбуров, которые тот придумывает на ходу. Он не отрывает взгляда от лица Громова, всё больше и больше замечая, как из него уходит привычная хмурость, сменяясь искренними эмоциями. Он окончательно привыкает к такому Стасу: смеющемуся из-за того, что ему правда весело, а не из-за действия всякой химической хуйни в организме. Поймав себя на мысли о наркотиках, Марк думает о том, чтобы задать вопрос, который его интересует уже давно. Он не уверен, относится ли этот вопрос к тем самым темам, которые лучше не поднимать, чтобы не чувствовать себя слишком обнажёнными, но всё же решает не рушить атмосферу разговором, который может испоганить настроение в первую очередь ему самому. Легко делать вид, что Стас всегда такой. Трезвый, весёлый и… рядом. Проще просто наслаждаться моментом, чем понимать, что у Громова есть явные блядские проблемы. — Приходи на мои похороны без штанов, — серьёзно говорит Стас, продолжая их очередную чернушную тему, которую не стоило бы обсуждать в приличном обществе. В какой-то момент они решили разгонять какую-то лютую хрень с максимально серьёзными минами, поэтому Марк невозмутимо и спокойно отвечает: — Не. — Это было крайне неожиданное и жестокое предательство. Я же по-человечески прошу. И он ещё называет себя моим другом. — Блять, не говори так, пожалуйста, — вздыхает Доренский. — Мне правда не хочется называть другом человека, чей член я держал во рту. Стас понятливо кивает, не отрывая от него серьёзного взгляда, но дёрнувшиеся уголки губ явно выдают его намерения. Идиотина. — Так у тебя, по крайней мере, будет много друзей. — Очень смешно, никогда не думал поработать комиком? — иронизирует Марк, всеми, блять, силами пытаясь не смеяться с этой дурости. — Так а хули ты тогда лыбишься, а? — Стас тычет в него пальцем и широко улыбается, когда маска покер-фейса начинается сыпаться. Марк безуспешно пытается прикрыть смех ладонью. — Ой, посмотрите-ка, я и правда смешной, да? Марку начинает казаться, что он в дурке. Он наклоняется вперёд и целует Громова, чтобы они оба, наконец, заткнулись, пока не сошли с ума с такими разговорами. — Второй раунд? — спрашивает Стас, отстраняясь. — Ты же только-только рот ополаскивал… Марк молча пилит его взглядом. Громов намёк явно понимает: — Ладно, понял, — говорит он и притягивает Марка за шею, нежно целуя. В целом, такие извинения Марк принимает с радостью.

***

— Ну у тебя и рекомендации, конечно, — посмеивается Стас, наблюдая за тем, как Марк листает Ютуб. Марк в ответ на насмешку впечатывает локоть в чужие рёбра, заставив Громова задохнуться от боли и возмущения. Делает он это далеко не в первый раз. Они разлеглись на заднем: Стас снова полулежит, опираясь на подушку, а Марк удобно устроился между его ног и накинул сверху плед. Поза удобная лично для него — спиной он ощущает размеренное дыхание Громова, ощущает его тёплое объятие, чувствует напрягающийся пресс во время смеха, а ещё может периодически тыкать в того локтем, когда уровень ахуевания парня превышает терпимый. Горизонт уже начинает окрашиваться в красноватые цвета в преддверии рассвета, слышится щебет просыпающихся птиц, а полный мрак рассеивается, позволяя им куда лучше видеть очертания друг друга и без подсветки машины. Они не спали всю ночь, хотя, конечно, хотелось обоим. Марк не может говорить за Стаса, но лично он просто… не хочет упускать момент. Стас неожиданно мягкий и тёплый, а ночная магия подталкивает их к разговорам по несколько часов, прерывающихся лишь объятиями и поцелуями. Всё кажется таким правильным, что Марк не хочет лишний раз думать о том, что всё может закончиться в тот момент, как он завезёт Стаса домой. Разговорам на тему «а что дальше?» и интересующим вопросам, которые кажутся слишком личными, они предпочли просмотр любимых серий «Рика и Морти», подшучивание и молчание. Марк не знает, что будет с ними завтра, и он не хочет просто проспать всё время, которое мог бы провести со Стасом. Он пытается не замечать щемящее, предательское сердце, которое отвернулось от голоса разума и окончательно вляпалось в Стаса Громова. Казалось, с каждой минутой он вязнет в нём всё больше и больше. Когда проводит пальцами по чужим татуировкам, узнавая их историю. Большинство из них, правда, оказались бессмысленными и сделанными в минутном порыве. Когда разворачивается и утыкается носом в чужие ключицы, обнимает за талию и делает глубокий вдох, запоминая въевшийся под кожу запах. Когда слышит тихий смех и видит кривую ухмылку, адресованную лично ему. Когда листает свой Ютуб, сплошь состоящий из дурацких видео со смешными животными, мойки грязнющих ковров и обучалок для скрипки, а Стас, конечно же, не упускает возможность сказать что-то, что отзовётся внутри раздражением, смешанным с вечным весельем. Марку постоянно весело рядом с ним. Он включает видео «Организмы с неиссякаемым мышлением». На обложке многообещающе красуется явно дурной рыжий кот. Стас не забывает прокомментировать, что глупая и ничего не понимающая мордочка котёнка крайне похожа на лицо пьяного Марка. Спустя примерно сорок секунд, когда в видео кот начинает ссать на лицо какой-то бедной женщины, Громов чуть не умирает, начав задыхаться от смеха. Марк хрипит и явно понимает, что его лицо раскраснелось как чёртова жопа макаки, но он продолжает смеяться, потому что Стас всё никак не успокоится, и вот они начинают угарать просто из-за того, что смеётся другой, и Марк думает, что они оба сейчас возьмут и сдохнут в этой машине, потому что круговорот смеха и истерики никак не закончится. Они не досматривают это видео, потому что Громов начинает орать: «Реанимацию мне, срочно!», а Марк пытается научиться заново дышать, потому что у него начинает болеть не только рот, но и сердце. — Ладно, признаю: нормальные у тебя рекомендации, — выдавливает из себя Стас, поправляя волосы и тяжело дыша. Марк обнаруживает, что откинул голову на плечо Стаса и зачем-то зажмурился, поэтому приоткрывает глаза, бессмысленно пялясь на крышу. Он откладывает телефон и размеренно дышит, вслушиваясь в звуки пробуждающейся природы. На животе чувствуется тяжесть ладони Стаса, который неосознанно поглаживает его, и Марк ловит себя на мысли, что искренне не хочет, чтобы эта волшебная ночь заканчивалась. Настроение утекает сквозь пальцы, что необычно после такого приступа смеха, но, кажется, Громов чувствует что-то подобное, так как машина на некоторое время погружается в тишину. Марк был таким идиотом, когда думал, что все мысли о Стасе вылетят из головы, когда он, наконец, доберётся до этого запретного плода. Когда рассчитывал, что его любопытство, влечение и интерес угаснут, стоит им разок подрочить друг другу. — Стас, — слышит он собственный голос, звучащий неожиданно хрипло и горько, — что мы будем делать дальше? Громов напрягается — Марк уверен, он чувствует это своей спиной. Он так долго думал о том, что им стоит обо всём этом поговорить, что сам не замечает, как резко и прямо начинает этот разговор. Ведь не планировал же говорить этого. — Я бы позавтракал, — отвечает Стас, безуспешно притворяясь, что не понимает, о чём речь. — Ты же знаешь, что я не об этом, — раздражается Марк, сжимая губы. — Я… не понимаю. Это просто одна ночь? Потом мы сделаем вид, что всего этого не было? Или мы собираемся… попробовать что-нибудь? Говорить вот так — не видя глаз друг друга, наверное, показатель трусости. Им бы сесть друг напротив друга, как взрослым людям, но… Марк не может найти в себе сил повернуться. Сердце замирает в груди, когда Стас устало вздыхает и шепчет: — Марк, ты же знаешь, что это всё не сработает. Не с нами. Это было понятно с самого начала. Мне с тобой правда хорошо… «Мне тоже. Как ни с кем другим», — отчаянно думает Марк. Но всегда напрашивается это чёртово, перечёркивающее всё вышесказанное «но». —…но мы оба понимаем, что ничего не выйдет, — предсказуемо заканчивает Стас, заставляя дыхание Марка сбиться. Рука, поглаживающая его живот, останавливается. Звуки вокруг будто становятся тише, Марку кажется, что они попали в какой-то вакуум. Он прикусывает дрожащую от нервов губу, пытаясь никак не выдать своего разочарования. Ему хочется по-детски упрямо спорить, доказывать свою точку зрения, но проблема в том, что он понимает, что Стас прав. Понимает умом, но не дебильным сердцем. — Почему? — ровно уточняет Марк. — Марк, не надо… — Почему? — упрямо повторяет он вопрос, понимая, что Стас не собирается отвечать. Он чувствует давление на плечи, когда Стас наклоняется вперёд и отталкивает его. Марк садится и медленно поворачивается, поднимая глаза. На лице Громова снова та самая тьма. Уставшие глаза, горький излом губ и бровей. Будто кто-то взял ластик и стёр насмешливость, веселье и звонкий смех. Марк размеренно дышит, пока Стас молчит, и больше не давит. Он заторможенно думает, как вести себя дальше. Съехать с темы, снова сделать вид, что это всё не имеет никакого значения? Сделать вид, что их совместная ночь будет вечной, что не будет отрезвляющего «завтра»? Так оно уже наступило. Стас всё ещё молчит, и в голове Марка что-то щёлкает. Какое-то новое всеобъемлющее чувство поселяется внутри, заставляя его бегать взглядом по всей машине, сжимать губы и заставить собственное дыхание не сбиваться. Он вспоминает всё. Как думал обо всём этом с самого начала. Как нашёл миллион и одну причину, почему ему стоит держаться от Громова подальше. Как пытался до последнего следовать своим же заповедям, чтобы не обжечься. Почему он решил, что можно это всё забыть? В какое чудо он поверил, когда подумал, что проблемы уйдут, если забыть о них? Он ведь давно уже не глупый мальчишка, верящий в любовь, так почему? — Ты успешный сынок богатых родителей с сияющим будущим, а я — вечно обдолбанный наркоман и сирота, у которого будущее закончится с каким-нибудь передозом. И это — только начало списка. Вот, почему, — режет по живому Стас ровным голосом. Его слова так и сквозят самоуничижением, нарочитой грубостью и резкостью с одной только целью: оттолкнуть. Лучше бы молчал. Марку всегда казалось, что он циничная мразь. Он выстраивал себя таким намеренно, чтобы избежать боли, чтобы притупить свою природную чувствительность. Держал всех вокруг на расстоянии вытянутой руки, отдалился от семьи, в которой чувствовал себя чужим. Не заводил серьёзных отношений, довольствуясь кратковременными связями. Но, как оказалось, он всё ещё не искоренил в себе того мальчика, который верит в лучшее, пытается доказать что-то и себе, и остальным. Поверил в то, что, несмотря на различия, у него со Стасом так много общего. Что у них противоположные истории, но похожие чувства. — Как ты подсел на наркоту? Когда это случилось и почему? — грубо спрашивает он, конвертируя горечь в злость. — Ты, придурок, никогда не слышал о том, что эта хуйня делает с людьми? Марк всё же переводит взгляд на Стаса, требовательно уставившись ему прямо в глаза. Уголок губы Громова нервно дёргается в мимолётной улыбке, но тут же опускается обратно. Линия челюсти становится жёстче, когда он слегка стискивает зубы, а плечи напрягаются, и Марк знает, знает, что бьёт по больному, ведёт себя нетактично, но ему так похуй сейчас. Ему так больно сейчас. — В девятнадцать, — глухо отвечает Стас, не вдаваясь в подробности. Марк мысленно прикидывает: Громов ровесник Ильи, значит, младше его самого на два года. То есть… всего год назад? Марк хочет задушить на корню проснувшийся проблеск надежды, но терпит неудачу. Он чувствует себя так паршиво, что даже скучает по своей внутренней клоунаде, которая хоть как-то поднимает настроение. Где она, когда так нужна? — После детдома? Серьёзно? Я думал, что это там не лучшая компания. — Мы в культурной столице, — слабо пожимает плечом Стас, — тут везде есть ахуенные компании. В детдоме я… не хотел ничего пробовать. Марк понимает, что за этим всем кроется что-то ещё, что-то слишком объёмное, горькое и личное. Он не спрашивает, но Стас отвечает на невысказанный вопрос сам: — Я дожил до выпуска на одной только надежде, что смогу жить счастливо, когда выберусь оттуда. Что жизнь хуйня, потому что я в грёбанном детдоме, где нет свободы, нет возможности общаться с теми, с кем я хотел бы, где ко всем детям относятся, как к дерьму под подошвой, где мне каждый день напоминают, что я никому не нужное чмо, которого бросили собственные родители. Я очень быстро понял, что жизнь хуйня в целом, — теперь Стас говорит без улыбки, с ожесточённым, каменным лицом, и Марк с болью в сердце понимает: он чертовски несчастен, обижен на весь мир, — и подумал, что нет особой разницы между тем, что меня убьёт: я сам или ёбаный передоз. Второе хотя бы поначалу казалось веселее. Марк оторопело выдыхает, осознавая, что задержал дыхание. Он удивлённо запрокидывает голову, поднимая глаза в потолок, и понимает, что начинает часто моргать, чтобы не… Что? Какого хрена? Радует, что Стас всё ещё смотрит пустым взглядом себе под ноги, иначе Марку было бы совсем неудобно от того, что он так расчувствовался. — Да, я знаю, что это просто типичная история «бедного» наркомана или алкаша, который оказался слабаком и выбрал этот путь, — продолжает Громов, уже не обращая внимания на то, слушает ли вообще Марк или нет. Плотину прорвало. — По крайней мере, мне хватило мозгов ничего не нюхать и колоть, а просто хуярить таблетки, но всё равно… Как там говорят? Ступил на кривую дорожку? — усмехается он. — Я слишком регулярно и много пил всякую дрянь, будет проблемно с этого слезть, я знаю, о чём говорю, я пробовал. И главный вопрос в том, как сильно я этого хочу и как сильно мне не похуй. Я пытался ради Ильи, но не смог. Я не брошу, пока не захочу этого сам, и даже тогда это будет тяжело. Марк вспоминает то, как открыто и спокойно, даже с насмешкой Стас говорил о том, что он объёбанный. Как он вляпался во всё это, как много подобных людей у него в кругу общения, как это всё стало его обыденностью. Его рутиной. Он чувствует взгляд внимательных глаз на себе, но не хочет опускать глаза, раздумывая над тем, как ему вообще ответить. Что он может сказать? Он явно не в том состоянии, чтобы искать слова поддержки, когда самому настолько ебано. — Если ты всё это знал с самого начала, тогда зачем подошёл ко мне тогда и позвал в комнату? Зачем согласился поехать сегодня? Зачем это всё? — вырывается из него новый шквал вопросов, которые звучат слишком болезненно. Но Марку уже плевать, что он показывает то, чего не хотел бы. Какая уж тут разница, если это, видимо, и правда последний раз, когда он так близко к Стасу? Он всё же берёт себя в руки и опускает глаза, встречаясь с горькой улыбкой. — Не смог сдержаться. Как и ты, видимо. Тебя не так уж и легко выкинуть из головы, знаешь ли. Вот и всё. Вот так просто. Такая прямолинейная искренность оказывается слишком обезоруживающей для Марка, заставляя его сначала оцепенеть, а затем заметить, что возмущение и гнев куда-то подевались. Стас говорит неприятные, местами грубые вещи, но разве он не прав? За что его сейчас винить-то? За то, что заварил всю эту кашу, заранее зная, что в конце сольётся? Марк и сам сделал именно это. Они с самого начала крутились вокруг друг друга, бесконечно думали об одном и том же, и в итоге оказались в этой точке. Весь этот разговор можно было бы предугадать с самого начала. — Теперь я узнал тебя куда лучше, — продолжает Стас, проникновенно смотря на него зелёными глазами, — и уверен, что ты заслуживаешь большего. Не знаю, может, это какой-то синдром спасателя или что-то ещё, но завязывай. Тебе не нужен идиот с горой проблем, которого нужно тянуть на себе. Ты ведь знаешь это? Марку неприятно это говорить, но есть ли смысл лгать? Будто он сам не думал о том, что его ждёт в будущем в отношениях с таким человеком. Он уже взрослый парень, который ценит себя достаточно, чтобы не ввязываться в такую связь. По крайней мере, он был в этом уверен до сегодняшней ночи. — Знаю, — хрипло отзывается Марк, стыдливо кусая губу. Стас не кажется обиженным, напротив, он довольно кивает и смотрит с призрачной гордостью. Марк не может сдержать вырвавшегося жалобного: — Но я не хочу, чтобы всё заканчивалось… так. Когда он успел стать такой размазнёй вообще? Стас через силу выдавливает улыбку, и Марк с горечью осознаёт, что это первый раз за ночь, когда он видит фальшивую радость на его лице. Громов с нежностью смотрит на него, после чего выдыхает: — Обнимешь меня? Обхватывая парня за плечи и утыкаясь носом ему в плечо, крепко сжимая, Марк думает о том, что размазнёй сегодня стал не он один. Громов судорожно выдыхает, водя губами по его щеке и шепчет: — Прости.

***

Несмотря на безумно раннее утро, на дорогах есть немало машин. Марк знает, что в Питере ритм жизни не такой сумасшедший, как в той же Москве, но всё же, видимо, есть целая толпа людей, для которых утро наступает с рассветом. Кто-то же, он уверен, только закончил ночные путешествия и держит путь домой. Атмосфера в машине уже не такая тяжёлая: за прошедшие полчаса они ещё поговорили и успели успокоиться. Снова пришли к своему главному правилу: «Мы знаем, что разойдёмся совсем скоро, но продолжаем быть вместе хотя бы сейчас». Теперь между ними приятное, затянувшееся молчание. Не в последнюю очередь из-за сонливости обоих. По салону разливается очередной удивительно спокойный и мелодичный трек, поставленный Стасом, а между сиденьями удобно устроились их сцепленные руки. Ладонь Громова ощущается приятно тяжёлой и прохладной, время от времени тот слабо сжимает пальцы, будто напоминая себе, что они всё ещё держатся за руки. Марк чувствует умиротворение и покой. Все навязчивые мысли он силой выталкивает из головы, оставляя там место только для того, чтобы чувствовать то, что происходит здесь и сейчас. Он концентрируется на пролетающем пейзаже, редких людях, решивших выйти на пробежку, на Стаса, который бормочет слова песни, расслабленно улыбаясь. Рычание мотора, родная текстура руля под пальцами, свистящий звук ветра в ушах и Стас-Стас-Стас. — Биг Мак или Биг Тейсти? — рассеянно спрашивает Громов, копаясь в приложении Мака в телефоне. Марк усмехается над этой тотальной подготовкой. «Чтобы не сидеть, как дебилу, и думать во время заказа», — недовольно бурчал Громов, когда Марк улыбался и спрашивал, зачем выбирать заказ настолько заранее. — Можешь взять оба, — предлагает он самое банальное и тупейшее решение этой затянувшейся дилеммы. — Хочу мороженого ещё… — вздыхает Стас и поднимает голову, вглядываясь в дорогу. Он не узнаёт просёлочный пейзаж и хмурится. — Я помру от голода сейчас, сколько нам ехать? Марк пожимает плечами, задорно улыбается и переключает машину в спортивный режим. Он вжимает педаль газа, резко ускоряясь, двигатель тут же начинает рычать громче обычного, а свист ветра становится оглушительным. — Ахуенно, теперь я реально помру голодным, — напряжённо говорит Стас. Доренский кидает на него короткий взгляд, чтобы убедиться, что всё в порядке и Стас больше вредничает, чем правда боится. Громов всё же улыбается и, когда замечает, что он отвлёкся, жестами показывает, мол, смотри, блять, на дорогу! Марк, убедившийся, что можно не замедляться, звонко смеётся, перестраивается на соседнюю полосу, чтобы обогнать чей-то Логан, и кричит: — Сам же торопился! До ближайшего МакАвто они доезжают за десять минут. Громов чеканит свой выученный наизусть заказ, пока Марк задумчиво хмыкает и выбирает в процессе, что явно раздражает и Стаса, и бедную девушку, которая, видимо, заканчивает ночную смену. — Ну, конечно, он выбирал сорок лет, чтобы купить блядский двойной чизбургер и наггетсы. А чего ж без креветок? — бормочет Стас, запихивая в рот картошку, пока Марк паркуется. Он пожимает плечами и приступает к еде. Они сидят в уютном молчании, разбавленном звуками жевания еды. Ровно до тех пор, пока Стас не откусывает свой огромный Биг Тейсти, с которого неожиданно вытекает соус, капая между его ног, прямо на сиденье. — Упс, — без доли раскаяния — хотя бы из вежливости, блять! — пропевает Стас и лезет в пакет за салфетками. Марк с молчаливым укором наблюдает за этой сценой, уговаривая себя не душнить. Не. Душнить. Но это его машина, его грёбанная любимая малышка, и такое отношение… — Ой, ну прости, — закатывает глаза Громов, растирая пятно по обивке, — только не плачь. Ешь давай. Марк делает глубокий вздох и закидывает в рот наггетс. По крайней мере, он ничего не сможет сказать, пока будет жевать. Покончив с пятном, Стас делает глоток колы и кидает на него долгий взгляд. Доренский сначала не обращает на него внимания, но, когда Громов не отводит глаза уже слишком долго, поворачивается к нему и вопросительно приподнимает брови. — Знаешь, — легкомысленно начинает Стас, нахально улыбаясь, — я не мог этого сказать, когда мы ехали в прошлый раз, но ты пиздецки горячий за рулём. Марк дважды моргает от удивления. Громов, которому должно было быть немного неловко говорить такие вещи, выглядит вполне довольным собой, в отличие от опешившего Марка. — Ты так разваливаешься расслабленно, — со смехом продолжает парень и обводит ладонью силуэт сидящего Марка, мол, посуди сам. — Ещё эта одна рука на руле… Дорогущая тачка ещё антуража наваливает, конечно. Короче, да. — Ну, спасибо, наверное? — неловко отвечает Марк, приподняв бровь. — А к чему это? Губы Стаса растягиваются в улыбке, обнажая зубы, когда болотная топь его глаз медленно скользит вверх-вниз по телу Марка, чьё дыхание слегка сбивается с ритма. — Это я к тому, что отсосать тебе хочу. Но ты, чур, сидишь там. Внутренности Марка скручиваются, возможно, где-то глубоко в его дурацкой голове раздаётся восторженный визг. От неожиданности заявления он слабо откашливается и крутит головой, разглядывая окрестности. — Ты хочешь опорочить парковку Мака? — Всю жизнь мечтал, — довольно отзывается Стас, откусывая бургер. На этот раз без казусов, хвала небесам. — У тебя есть пять минут, чтобы доесть. Пихая в рот наггетс, Марк мысленно убеждает себя, что он вовсе не жуёт слишком торопливо.

***

В машине слишком тихо. Не раздаётся насмешливых фраз или тихих, издевательских смешков. Даже обычные, спокойные разговоры никто не спешит заводить. Музыка тоже уже не играет. Единственные звуки, хоть как-то нарушающие тишину, — это хруст асфальта под шинами, гул мотора, редкий шум проезжающих мимо машин и тиканье поворотников. Марк слышит это тиканье, но оно ощущается скорее обратным отсчётом. Тик-так. Тик-так. Он всегда ненавидел моменты, когда наставало время чего-то нежеланного, неприятного, но игнорируемого и откладываемого до последнего. В таких ситуациях всегда появлялось ощущение, что он мог бы сделать больше, успеть что-то ещё или насладиться моментами спокойствия чуть больше. Это тошнотворное чувство преследовало его слишком часто. Вот и экзамен. Ты откладывал подготовку и беспокойство до последнего, делал вид, что ещё много времени. Ты мог бы постараться больше, подготовиться тщательнее, но ты был ленивым придурком. Тебе скоро выходить на сцену, Марк. Ты уверен, что ты достаточно хорошо помнишь ноты? Уверен, что сможешь побороть беспокойство? А вдруг сфальшивишь? Наверное, стоило больше времени провести за практикой. Подобных ситуаций было очень много, но та, которая происходит здесь и сейчас, кажется одной из самых разочаровывающих. Осталось два поворота, Марк. Два поворота, и ты припаркуешься возле подъезда, где живёт Илья. Возле подъезда, в который зайдёт Стас и исчезнет. Ваше время закончилось, вы уже обсудили всё, и ты знаешь, что никакого продолжения ждать не стоит. Может, тебе стоило провести это время, эту единственную ночь вместе как-то по-другому? Больше спросить, больше рассказать? Достаточно ли раз ты прикоснулся к нему, чтобы не чувствовать потерю, как только он захлопнет дверь машины и испарится? Тик-так, — щёлкает поворотник, отсчитывая секунды до того, как всё закончится. Марк заезжает в спящий двор и ищет глазами нужный подъезд, избегая смотреть на Стаса, который всё ещё сидит молчаливым изваянием. Сердце зачем-то стучит в ушах, в животе будто завелись ёбаные опарыши, а руки, кажется, дрожат чуть больше позволенного, когда он паркуется и медленно выдыхает, поворачивая голову в сторону пассажирского. Стас сидит, подпирая голову татуированной рукой, и смотрит на него грустными глазами, напряжённо сжимая челюсть. В окно светит солнце, освещая его сзади, отчего тёмные, растрёпанные пальцами Марка волосы выделяются ещё больше. То время, в которое они оба молча бегают глазами друг по другу, будто пытаясь в последний раз запечатлеть образы в памяти, ощущается минутой молчания. Где-то недалеко слышатся тихие голоса выгуливающих собаку подростков, которые могут пройти мимо машины, но Стасу, видимо, всё равно. Он с дрожащим выдохом подаётся вперёд, притягивая Марка за шею к себе. Судя по тому, как пальцы Марка тут же оказываются в чужих волосах, а голова поворачивается вбок для большего удобства, ему тоже глубоко плевать. Поцелуй длится недолго: он слишком горький, спонтанный и отчаянный. Пропитанный прощанием. Стас утыкается носом в висок Марка и размеренно дышит, обнимая за плечи. С каждой секундой отпустить Стаса кажется всё более и более сложной задачей. Не тогда, когда тот так жмётся к нему, когда явно не хочет уходить. Если бы они были умнее, то не стали бы целоваться и обниматься, скомкано бы попрощались и пошли каждый своей дорогой. Если бы они были умнее, то вовсе никогда бы не начинали всё это. Спустя десяток молчаливых секунд Стас отстраняется и напряжённо садится прямо, тихо выдыхая. Марк не знает, зачем, но он предпринимает свою последнюю попытку: — Я тебе напишу? — тихо говорит он, удивляясь неуверенности, пропитавшей голос. Он никогда не был настойчивым, он всегда был тем, кто уходит первым. Но именно сегодня что-то в нём ломается. Он решает подумать об этом позже и внимательно наблюдает за Стасом, ожидая ответа. И снова взгляд, которым на него смотрит Стас, оказывается уже привычным. Грустным и пропитанным безнадёгой. Как будто он одними глазами пытается передать ему все свои мысли, завязать разговор, но Марк всё ещё не смог выучить его язык. Сердце Марка пропускает удар, когда он замечает, что рука Громова поднимается, готовясь открыть дверь. — Не надо, — тихо говорит Стас, мягко улыбнувшись. — Пока, Марк. Спасибо за всё, было весело. — Пока, — хрипло отвечает Марк, слыша собственный голос словно из-под толщи воды. Он молча наблюдает за тем, как Стас аккуратно закрывает дверь машины и лёгким бегом приближается к подъезду. Уже стоя у дверей, Громов неожиданно замирает, запрокидывая голову. «Обернётся?», — думает Марк, нервно кусая губу и широко раскрывая глаза. Не оборачивается. Марк смотрит, как фигура Стаса исчезает за закрывающейся дверью подъезда. В этот момент он даже не удивляется наличию ключей у парня. Пиздабол. Марк нервно, громко смеётся и выруливает из проклятого двора, направляясь домой. В голове набатом стучит голос Стаса, который на его последнюю попытку ответил отрывистым: Не надо.

***

Марк максимально тихо открывает входную дверь в дом, надеясь, что никого не разбудил своим приездом и открытием гаража. Он разувается и проходит по коридору, привычно не обращая внимания на ставшую обыденной роскошь мраморных полов и висящих на стене картин. Он нервно проводит по растрепавшимся волосам пятерней, пытаясь пригладить их, но безуспешно. Пряди запутались до неузнаваемости, так как гнал до дома он как сумасшедший, пытаясь заглушить мысли в голове. Пытаясь заткнуть своё разочарование, горечь и чёртову обиду. Марк останавливается посреди гостиной, заторможено думая: пойти наверх в комнату или посидеть на кухне, выпить воды. Спать всё ещё хочется, но Марк тихо вздыхает и зачем-то идёт на кухню. Ложиться сейчас нет смысла совершенно — он уверен, что при всём желании уснуть в ближайшее время вряд ли сможет. Вместо стакана воды в руке у него оказывается недопитая бутылка отцовского виски. Марк усмехается и злорадно надеется, что она из самой дорогой коллекции. Он плюхается на диван в гостиной, делая несколько больших глотков прямо из горла. В голове пустота, тишина, белый шум. Марк запрокидывает голову, пялясь в потолок бессмысленным взглядом и глубоко дышит, периодически глотая оказавшееся неплохим пойло. Слышен тихий щебет птиц и свист ветра, но в целом дом окутан приятной тишиной. Спящей тишиной. И Марк почему-то чувствует от этого умиротворение, нещадно надираясь ранним утром в ёбаном одиночестве. Это сейчас он в оцепенении, всё ещё под впечатлением от прошедшей ночи, но что будет, когда его прибьёт запоздалыми чувствами? Пониманием, что всё кончено. Ему не хочется об этом думать. Вряд ли ему будет весело. Его маленький, уютный мирок, состоящий из грусти, виски и щебета птичек, нарушают шаркающие шаги. Марк оборачивается в сторону лестницы, откуда спускается мать, сонно щурясь и кутаясь в тонкий шёлковый халат. — Марк, ты, что ли? — хриплым ото сна голосом спрашивает она, подходя ближе. — Разбудил тебя? Прости, — неожиданно хриплым голосом отвечает парень. Мать взмахивает рукой и перестаёт сонно моргать, когда рассматривает его. Разумеется, женщина не видит его настроения, не чувствует ни грусти, ни горечи, раздирающих сына. Никогда не видела. Она лишь громко цокает и разочарованно наклоняет голову к плечу, восклицая: — Ты что, пил за рулём? Марк, ну честное слово, уже не маленький мальчик! Марк приподнимает руку с бутылкой и смотрит на неё так, будто не ожидал там увидеть. Он шмыгает носом, ощущая, как язык становится ватным, а мысли разбредаются. Опа, а он и правда напивается потихоньку. — Не за рулём, — фыркает он. — Я только приехал. — Приехал к утру, так ещё и пьёт сразу, — бормочет женщина, направляясь на кухню и наливая стакан воды. — Вот тебе и доброе утро. Марк усмехается и медленно встаёт. — Доброе-доброе, — говорит он, не обращая внимания на скептичную улыбку матери, — я как раз в комнату пойду, отсыпаться. Он уже на полпути на второй этаж, когда в спину прилетает весёлое: — Бутылку как допьёшь, спрячь лучше. Отец твой вчера открыл, сказал, что кошерная какая-то. — Мам, ну что за слова, — фыркает он себе под нос на пути в комнату. Улыбка сползает с лица, когда он открывает дверь, но Марк всё ещё пытается сохранить позитивный настрой, бессмысленно бормоча: — Ты уже не подросток. Кошерная, блин. Свэг. Дэб, блять. Он садится на кровать, кладя локти на колени и приземляя голову на руки. Делает два глотка из бутылки и временно откладывает её на пол. — «Не надо», — шепчет он, испуская рваный смешок. — «Не надо», блять. Да пошёл ты нахуй! Марк чувствует, как начинает рассыпаться, поэтому трёт лицо и пытается держать себя в руках. Движимый эмоциями он достаёт из кармана телефон и набирает Яне, надеясь, что она не спит. Яна, вероятно, спит, так как за время гудков он успевает сделать ещё пару глотков, загнаться посильнее и схватить с тумбочки расчёску. — Мне сегодня вообще дадут поспать? — сонно ноет Яна, протяжно зевая. — Приветик, — хмыкает Марк, криво улыбаясь. — Оно живое, — раздаётся хриплый голос подруги, — я была бы рада, если бы оно не позвонило мне в… Сколько, блять, сейчас времени, Марк? — Не ебу, — отвечает он честно, не замечая дрожь в голосе. Он слышит, как Яна, видимо, садится. Слышится шорох одеяла или чего бы то ни было. — Ты где вообще? — спрашивает он, вспоминая, что вообще-то свалил с вечеринки. — Ну… — тянет Яна, неловко откашливаясь, — я у Ильи сейчас, мы пару часов назад приехали. А ты где был? — Гулял, — говорит Марк, даже не глумясь над «несуществующими отношениями» этих двоих, и спешит завести разговор в русло, ради которого позвонил: — Слушай, как насчёт… — А твоё гуляние как-то связано с тем, что Стас недавно приехал, закинулся таблетками и хохотал на кухне, как псих? Илья чуть не прибил его нахуй, — перебивает его Яна. Он слышит в её голосе раздражение, смешанное с беспокойством. — Они почти подрались. И подрались бы, если бы Стас не молчал и игнорировал Илью. Я первый раз видела его настолько злым. Марк раздражённо выдыхает и делает ещё один глоток. Потом, чуть подумав, ещё один. Ну, конечно. Чем бы ещё заняться Стасу, как не этим, не так ли? «Какой же ты идиот, Марк», — горько думает он, разочарованно кусая губы. Ему нужно будет ввести наказание за упоминание этого имени при нём. — Как насчёт поехать в бар в ближайшее время и надраться в слюни? — всё же договаривает парень. Яна молчит несколько секунд, после чего тяжело вздыхает. Она прекрасно знает, что значат такие предложения. — Конечно, Марк, — тихо отвечает она. Марк кивает сам себе, собираясь попрощаться, когда Яна осторожно спрашивает: — Всё… всё плохо? Что-то случилось, да? Ты как? Марк поднимает глаза на потолок и медленно моргает. Он сидит ранним утром на постели, уже почти пьяный, со спизжённой у отца бутылкой виски и зовёт единственную подругу бухать, как будто они подростки, как будто он верит, что это хоть чем-то поможет. Потому что «не надо». Как у него дела? — Всё просто чудесно, — фыркает он, насильно заставляя себя язвительно усмехнуться. — Всё, сорян, что разбудил. Иди спать, ближе к вечеру спишемся. Он не слышит её ответа, так как сбрасывает звонок и швыряет телефон на кровать. Как же ему хочется пошвыряться ещё чем-нибудь. Побить что-нибудь, метаться, как идиоту по комнате, пиная всё подряд, чтобы хоть немного выплеснуть свои эмоции, хоть чуть-чуть отпустить себя. Но Марк продолжает сидеть тихо и молчаливо. Периодически глотая виски, который хоть как-то греет изнутри. И бесконечно думая о времени, проведённом с мистером «Не надо», так, как будто это было годы назад. А не часы. Глотая разочарование вместе с алкоголем. И прокручивая в голове очередное напоминание о том, что не стоило отказываться от своих принципов. В себя поверил? Теперь разгребай это дерьмо и вылезай из него как хочешь.