А кто этот дом построил?

Хе-хех, я весь синий: нежно трепалися уголочки тонкой рубахи и просторные штанины, в глубинах которых спрятались мои члены, и лишь заправленная майка цвета белёсой мешанины плотно прилегала к груди, развивались выпутавшихся из-под чёрной резинки сухие колоски волос по бездыханному ветру, по которому невозможно было щебетать заправленным перекрестием за спину рукавам – последний день, а всё равно по давно сложившейся привычке мерно переступала одна нога, как только ступня другой ощущала плотное соприкосновение с поверхностью, игнорируя уже всяческие линии мозаики на полу, ибо все эти ребяческие игры давно были пройдены и не раз, и далеко не два, и не раз, и не два, и не раз, и два, и раз, и два, и раз-два- – и так медленно, но зато как уверенно шлося мимо ровно устеленных коек к нависающей над землёй лестнице, стоявшей посреди палаты, ни на одном тихом часу не ощущавшая такой тишины, под чьи благозвучные мурчания я поднимался по каменным ступеням, держась за поручни, уверено висевшие на самом воздухе, и лишь впереди (я почему-то это знал), пронзающие ещё неразрушенную стену насквозь, в которую меня вела не столько сама лестница, сколько идеально ровный квадратный проём в потолке, в разрезе которого скрывался тёмный чернушный, слепящий так, что я остановился посередь прохода на миг, а потом, по старой своей привычке, отошёл в сторонку, чтобы не мешаться, по-видимому, воистину никому, но я всё равно ему почему-то мешался, и толпа этого некоегова его меня толкала вперёд, и ноги повиновались, и утешали, меня, обманывая, что мы здесь будто бы ещё ни раз пройдёмся, посмотрим повнимательнее, поподробнее, как рассматривали весь остальной этот пазл – складывая по кусочкам, – и руки ещё, в довесок, сами заплелися за спину, будто связанные крепкими узлами до алого оттенка на поблекшей-то коже, по которым бежал мороз.. от поручней?.. но они не были ведь привязаны – ну то есть руки, нет, то есть узлы! – к поручням не было ничего привязано, они прямо-таки парили, поэтому я под ними всего лишь перелез, ибо ну сами понимаете, я не решился на них облакачиваться, вдруг ошпарят, растворятся ещё, лишний раз стукнусь лбом об пол, а то кто знает, насколько же поддат был тот архитектор, что строил это здание; нет! ну вы только представьте! идучи прямо в стену, лестница вывела меня почему-то в коридор второго этажа, из которого ножки сороконожки, как и на первом этаже, вырастали в палаты, ни в какой из которых такого же прохода наверх уже не оказалось, зато я наконец-то оказался в первой палате, здесь всегда было пусто, всегда хотелось обнять эти необъятные просторы, но постоянно отсюда нас выгоняли, как выгоняли из палат каких-то чёртовых мажоров, что лежали здесь в своей одежде и их ещё и выпускали! это из-за них, сук, «Палату №6» Чехов написал! скоты тунеядцы из шестой палаты! аристократическая буржуазия! Долой капиталистические элиты! Нет на вас Сталина, суки!! СЛАВА СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ!!! Слава стране, где каждому раздавали хлеб по талонам, жильё в глубинах нашей замечательной страны и лифты в каждый дом: в каждую мэрию, в каждую хрущёвку, в каждую церковь, в каждую дачу, в каждую землянку, всем по лифту, и мне по лифту, и нашёл я так лифт в столовой, но что было в нём я не помню, и не помню, как я попал на третий этаж, не помню даже, что такое лифт, но я уже был в столовой на третьем этаже, а лифта уже не было или был, а я просто не знаю, что именно в столовой им было, но было вот что: было всё также тихо... хотя вру, не также: было тихо, ни единого звука, но точно ощущалось, что было не также тихо, и чувства не обманули, завернув из столовой за угол, я увидел её, её я помнил, хотя её-ли? но помню всех их, их помню всех в лицо, они меня приручили, точнее приютил кто-то один, но кто он был именно, я не знаю, я был слишком мал, чтобы это помнить, я здесь прямо-таки родился и никто не захотел меня выпускать, никто из них и никто из своих, лишь помню, что мой отчим был братом другому санитару, и того я тоже обязан был любить, но ведь они все ведь медбратья и медсёстры, я их всех обязан ведь любить, и я любил, и я люблю, их всех, но по разному — и эту я любил меньше всего, постоянно запрещала мне стоять у окон, особенно, когда сама лезла на балкон: там конечно было холодно, но можно было покосился на других, в здании недалеко, особенно с балкона, хотя там я был редко, единожды, пытался поближе встать, чтоб то здание видеть, но тогда помешали, при чём свои же, те, кто постоянно врубали новости и, пока дибуны танцевали под рекламу МузТВ, я слушал, косясь на других, как ды́ручки говорили о том здании, что там всё также, только хуже, что в том белом здании психи пострашнее, и ведь воистину, хотя им доверять нельзя, они говорили и о том, что прокалывались, но на руках у них ни единой дырочки, но я и не верю, я сам в том убедился, что у нас также, у нас выступал такой же белый кирпич снаружи, я видел даже больше, смотрел в столовой на другой формикарий, там видно всё, такое же в точности белое здание, соединённое стеклянной трубкой-тоннелем, через который всякий знакомился с этим новым дивным миром, и я когда-то так знакомился, и там всегда проходят другие в белых своих халатиках, к которым я лез, как лезли остальные, спрашивал о всяком, да о себе, как это делали остальные, но мне, правда, уже и всё равно было о себе, когда я наконец-то тоже начал спрашивать, но я всегда пытался следить и за мельтешеньем этих таракашек, и следить за трубкой, чтоб уже быть готовым и сочинять первые вопросы, да поинтереснее, а то упасть в грязь лицом перед коллегами не хотелось, интересно, а из нас кого посылали, может быть я бы мог стать первым халатненьким и мне нравилось смотреть на жизнь муравьишек, следя за тем, чтоб одна из мошек в белом шла от них ко мне, пока смотреть стало нельзя, другой я стал смотреть из своего гнезда и быстро довольно меня переглядел, я ему проиграл и оставалось глядеть лишь в окошко в клеточку, на котором я играл в крестики-нолики, которое всегда меня выигрывало, никогда не поддавалось, всегда его далёкие огонёчки избирали самый верхний ряд и выигрывали меня своими кружочками, всегда! нет, вы не понимаете, ВСЕГДА! и я бесился, и я бился в дверь рядом, выходили иногда, кричали, иногда я отвечал тем же, иногда били и тут уже ответить нечем, как не было нечем ответить глухонемому у нас, но он умел изловчится и, к примеру, знаете как он показывал таблетки? он брал свои руки, корчил все пальцы на них так, чтобы они смотрели в одну сторону и выглядели плюс-минус одинаково и направлял всё на свои щёки, после чего потихоньку начинал отводить кисти от лица, произнося нарастающий звук, хаха, глухонемой, произносил — сбросили бы давно, было б больше таблеток, много дурачков сбросилось, как появились однажды дыры, и у нас стало больше таблеток, и в то же время вот, у нас уже нет никаких таблеток, хотя все и исчезли, в то же время, когда стало больше темно, когда стало меньше тепло, как тогда, когда стоял у балкона, или как тогда, когда дураки просили открыть окошечки, и тогда запрещали смотреть во все окошечки, кроме ещё одного окошечка, которое все совершенно игнорировали, я в него тоже смотрел, таблеток родители давать стали меньше, я всё чаще бесился, хотя не бесился даже когда смотреть было некуда, за что меня стали всё больше вязать к койкам, хотя не вязали, даже когда бесился раньше, и всё это до тех пор, пока не остался я один и уже пора было отправляться, но сначала я глянул на формикарий напоследок, там уже были дырки, и этот херов санитайзер уже исчез, не помешал поглядеть побольше на их мельтешение, хотя уже и заметно увязшее, а у меня тут уже всё, я один, одинокий, ощущения такие, как когда я всем рассказал про сырную девочку в моём сне, все рассмеялась и тоже вокруг меня все будто бы испарились, я озирался и думал, а почему я? почему я один? чем я лучше их? и сейчас так, но нет, сейчас не так, сейчас я вот, стою возле Неё, и понимаю, это она моя мать, это она меня приютила тогда, и только потому, что она моя мать, она единственная, кто меня впустила, впустила, чтобы подняться на последние ступеньки, а я поднялся! сначала на подокойник, потом она ключём открыла окно и я ощутил эту приятную свежесть, повернулся к ней спиной и не понимаю, зачем просили дыручки открыть окошко, духота лучше этого ужаса — сбросили бы их всех раньше, были бы таблетки. Занавес. от ощущений остался лишь мороз в руке. Рассеявшаяся тьма превратилась в такой знакомый яркий синий в блюре с белым по краю, которое сразу же превратилось в лицо этой бабищи, санитара, что плакало на том селфи на моём телефоне – Мерзость! – и видно было мой труп в синем грязном тряпье, и я это видел, и я всё понял, я понял, что я умер. Я мёртв. Так что же дальше? by South Alex, 16.07–22.08.2023