Что есть «правильно»?

      В окутывающей полутьме тесного пространства, разделённым деревянной решётчатой перегородкой, сидело двое мужчин. Один из них поник головой, выглядел пристыженным, нервным. Очередной нелегал в мире Грёз и очередной грешник. Другой, чьи сложенные у головы крылья плавно двигались вслед за собственными мыслями, старался выслушать первого. Направить по верному пути, помочь выкарабкаться из под гнёта своих грехов. Или же просто напросто побыть тем, кто простит тому все злодеяния, какими бы отвратительными они ему не казались.       Сандей, будучи Бронзовым певчим, выслушивал очередную так называемую исповедь. Право, едва ли человек по ту сторону от галовианца раскаивался в своих грязных делах и желал получить искупление. Но что-то глубоко внутри терзало душу певчего. Не давало поверить или не поверить словам грешника. Сандей сомневался. О, эти копошащиеся думы в голове галовианца... А правильно ли он судит?.. Это лучшее решение?.. Он вообще должен решать судьбы... слабых?.. Но он и сам ещё так молод, так неопытен.       — Я просто ищу возможность, — доносится до него тихий, едва слышимый и надрывный шёпот мужчины за ромбовидной решётчатой стенкой.       Но он поверил. Поверил в то, что помыслы того чисты и искренни. И он утешает, дарует прощение уже давно заученными словами поддержки и дополняет собственным решением. Возможно правильным, ведь вера в лучшее не оставляет его, как и не оставляла в детские годы, где всё, чего он желал и сам, было тем, чтобы другим было хорошо. Детская мечта, что он желал ранее и желает воплотить в жизнь и поныне.       — Семья милосердна ко всем, — ровно и властно говорит он, словно возвышая божественную руку правосудия над провинившимся. — Я попрошу клан Гончих оставить тебя в покое. Больше тебе не придётся жить в страхе. Иди с миром.       — С... Спасибо! — мужчина взрывается в похвалах, довольный исходом своей исповеди. — Спасибо за шанс, ох, слава вестнику Шипе! Я буду усердно работать и выкуплю своих детей обратно, вступлю в Семью! Хва... хвала Гармонии!       Гармония... Сандей насмешливо улыбается про себя. Если бы те знали, что искупление им дарует вовсе не Шипе...       — Следующий...       Место по ту сторону решётки ненадолго пустеет, деревянная дверка со скрипом раскрывается и вновь закрывается, пока другой, более крупный мужчина, как ловит певчий краем глаза, не садится на кожаную подушку с протяжным вздохом. Сандей не вглядывается: никогда и не пытался вести себя любопытно по отношению к этим овечкам. Вскоре новоприбывший мужчина начинает говорить грубым, шероховатым и знакомым голосом.       — О, достопочтенный вестник Шипе... Я согрешил, — в насмешливом тоне его не слышно желание исповедаться, как и не создаётся впечатления, что мужчина, сидящий к певчему боком, пришёл с благими намерениями. И Сандей кидает настороженный взгляд на другого через ромбовидные ячейки решётки.       Тусклый источник света с настенной электрической лампы попадает на тело гончей: с затуманенных полуприкрытых глаз тот поправляет тёмные непослушные пряди и зачёсывает их назад.       — Галлахер, — ворчливо шипит он на мужчину в нелепом малиновом галстуке и сверху расстёгнутой, запачканной тёмными каплями, рубашке. — От тебя снова несёт алкоголем...       — Ого, птенчик, как грубо, — кроткий смешок и глупое прозвище режут слух. Не так. Грешники, желающие в чём-то признаться, не ведут себя так высокомерно. Не смотрят на вестника Шипе, как на себе равного. И хоть Сандей не пастух, но он берёт на себя обязанности провести овец заблудших.       — Не говори мне, что ты пришёл потешить и развлечь своё нелепое существование.       Галлахер досадливо хмыкает.       — И к чему эта неприкрытая неприязнь?.. Ко ли я сделал чего, так не правильнее было бы дать мне возможность выговориться?.. И, может быть, я смог бы заслужить благословение Гармонии?.. Что скажешь, певчий Сандей? — терпкий запах алкоголя вперемешку с перегаром и оттенком сигаретного дыма раздражающе кружит вокруг, заполняет исповедальню, и Сандей нос воротит от мужчины.       — Не пытайся заговорить меня красивыми речами, коими они могли показаться тебе таковыми из-за твоего захмелевшего состояния... Так смею тебя заверить: это не так. Помимо прочего, ты уже в который раз приходишь посмеяться над моей работой...       — Посмеяться?.. — он задумчиво хмыкает. — О, Сандей. Ты явно неправильно меня понимаешь... Я прихожу увидеть тебя за работой.       Юный Сандей не верит. Галлахер ещё ни разу на его памяти не делал и не говорил чего-либо всерьёз.       — Чего ради?.. Подвыпившая сущность идеального Галлахера оценивает мои действия?       Галлахер отрицательно мотает головой. И будто бы всё-таки оценивает что-то своим цепким взглядом, что аккуратно обрисовывает контур хорошенького лица галовианца через ромбовидную решётку. Он всегда казался Галлахеру слишком... интересным субъектом для наблюдения. С тех пор, как эти два птенчика, брат и сестра, появились на Пенаконии, прошло уже добрых десять лет, и Галлахер видел, как те росли у него на глазах. Их хрупкое, наивное мировоззрение о мире во всём мире казалось гончей таким утопическим. Возможно такими же нереальным, как и его собственное существование: ведь он не может находиться в их так называемой реальности. Только этот бесконечный мир грёз.       Галлахер продолжает, почесав небритый подбородок и уперев пронизывающий взгляд через ячейки решётки. Алкоголь малость мутит мысли, но состояние то для него не впервые, и он вполне способен держать себя в руках и не нести околесицы.       — За работой со сложными грешниками, которых не так-то легко наставить на путь истинный.       Сандей демонстративно вздыхает и настраивает себя на долгий разговор. С Галлахером иначе не выходило. Каждый раз он занимал кабинку на час другой, изредка даже умудряясь прямо в ней если и не уснуть, то хотя бы уйти глубоко в себя.       — Я уже взывал о её присутствии с нами... я слушаю.       Гончий с победной ухмылкой придвигается ближе, но благо хотя бы перегородка не давала ему залезть в личное пространство певчего, чему Сандей был безмерно счастлив. Но счастья своего он не показывает, наоборот: задумчивый взгляд уходит в сторону и он ожидает, когда Галлахер приступит.       — О, вестник прекрасного эона, простишь ли ты мне мои прегрешения?..       Сандей закатывает глаза, но бархатным голосом отвечает:       — Если помыслы чисты твои, то Шипе дарует тебе покой. Можешь делиться всем, чем сочтёшь нужным, — говорит заученные фразы.       — Думаю я... стал чувствовать то, чего не следует...       — Это что-то... неприятное? — аккуратно интересуется певчий, не вспоминая случаев, когда Галлахер хотя бы раз казался ему искренним, но видимо это был тот самый раз.       Ответом ему служит затяжное молчание, и Сандей даже было подумал, что тот ушёл в свои мысли раньше положенного. Но вскоре грубоватый голос вновь раздаётся по ту сторону решётки, что разделяла людей на власть имеющих и власть отсутствующих в вопросе покаяния. Кто-то судит и кто-то судимым будет.       — В некотором смысле. Да.       Сандей заинтересовался. Что такого гончий, который даже не являлся полноценным человеком, смог ощутить нового и неприятного?.. Или же тот просто напросто дурит его и проверяет: а поведётся ли певчий на его уловки. Отчего-то поверить ему было сложно. Это же Галлахер. Ещё в детстве Сандея этот дядька, выглядящий холостяком под сорок, и который за десять лет жизни Сандея рядом с ним, никак не поменялся, и казался ребёнку каким-то таинственным. Он уже давно знал, чем тот является, и всё-таки едва ли мог хотя бы предположить, что гончую будут терзать какие-то сомнения.       Тишина затягивается и для самого Сандея. Неторопливые, привычные так его певчему слуху шаги овечек за тонкой стенкой, и такая уже ставшей знакомой полутьма помещения, кажутся ему сейчас давящими и нагнетающими. Сандей набирает в лёгкие воздух, готовый продолжить.       — Ты пробовал отринуть это чувство? Если оно кажется тебе нелепым, или неправильным, не обязательно пытаться нести его на своих плечах. Или может...       Галлахер сдавленно смеётся, не выдержав серьёзного тона певчего. Певчий напрягается и даже немного злится, чувствуя, будто тот действительно решил его разыграть на потеху собственному эго. Гончий замечает изменение на лице Сандея и заблаговременно старается того успокоить.       — Кхм, прости, птенчик... Но, да, я пытался. Я просто думал, что ты дашь мне какой-нибудь интересный совет. Хотя и сам не знаю, хочу ли этого, — неоднозначно отзывается тот.       — Возможно мой совет тебе и не нужен, как и не нужно моё наставление... Идеальный Галлахер, — досадливо фыркает в его сторону и отворачивается.       С Галлахером всегда было сложно. Словно тот был непутёвым старшим братом, любящим донимать младшего по поводу и без. Вот и сейчас: когда Сандей, уже давно сформировавшийся и окрепший, думал об этом, то воспринимал того только как надоедливого родственника. Не в обиду Робин: та была настоящим светлым ангелом. В отличии от брата, имевшего своих тараканов в голове по поводу того, как он смог бы подарить всем то добро и тот парадайз, что ещё смутно представлял в своём сознании.       Гончий, привлекая внимание, деликатно стукнул костяшкой указательного пальца по деревянной поверхности решётки, и Сандей метнул на того раздосадованный взгляд.       — Чего ещё?.. — кажется такое общение даётся певчему не легко. Сложно сконцентрироваться и воспринимать Галлахера всерьёз, оттого он и сам начинает заражаться глупостью и отлынивать от работы.       — Просто наблюдаю за тобой.       Сандей, стараясь унять нарастающий гнев, мысленно, медленно и устало, отсчитывает до трёх. Раз...       Галлахер и его нелепая захмелевшая улыбка привлекают к себе внимание певчего. Неотёсанный мужчина раздражает своим присутствием. Два...       Галлахер постукивает подушечками пальцев по деревянному выступу под ромбовидной решёткой. Раздражает своим присутствием только сильнее. Три...       Галлахер коснулся указательным пальцем кончика носа Сандея. Певчий, и все его остатки спокойствия, тут же сошли на нет, и он еле подавил в себе желание выдворить этого ребёнка и освободить место настоящим и людям, и грешниками.       — Ты был слишком серьёзным, Санди, — добродушно посмеивается тот, пока певчий потирает место неожиданного соприкосновения.       — Это моя работа, а в чём заключается твоя, я, кажется, догадываюсь. Ты тот самый фактор, который должен меня испытывать. Раздражающее недоразу...       Сандей не успевает закончить, как Галлахер внезапно поднимается со своего места и говорит смиренным голосом, не без нотки веселья.       — Ты прав, я мешаю тебе работать.       Неужели?.. Сандей хотел было выдохнуть и даже распрощаться, когда гончий отвернулся от него и вышел из дверки со своей стороны. Однако в следующие секунды глаза Сандея невольно полезли на лоб, поскольку Галлахер без, не то что бы приглашения, а именно что в наглую, открыл дверку в маленькое помещение галовианца и уселся сбоку от мужчины в белом.       — Я... Я не...       Сандей опешил от такого поведения, не находя других слов, кроме ругани, чтобы его выгнать.       — Галлахер, тебе здесь не место.       Гончий загадочно ухмыльнулся, будто думая о чём-то своём, далёком, как и когда он поднял тему чувств.       — Я знаю. Зато так я не буду тебе мешать, да? К тому же смотри...       Вскоре дверь исповедальни для заблудших приоткрылась и в неё зашёл следующий. Кажется, Сандей не приглашал другого, но, видимо, нервный человек по ту сторону не услышал бы и пролетающего мимо космического корабля, что уж говорить о простых словах указаний и приказов.       Мужчина лис, не поднимающий головы в капюшоне с прорезями в нём под звериные уши, выглядел богато, что не было редкостью для посетителей планеты увеселения. Многие жили во грехе, и во грехе же воплощали свои желания. Единственным отличием было в том, что у кого-то были на это средства, а у кого-то только стремление. И маловероятно, что гложит мужчину именно наличие денег.       — О высокочтимый вестник Шипе, — начал тот. — Я... Я хотел бы получить совет...       Сандей стрельнул глазами на Галлахера. Вроде бы сидит спокойно, хоть и улыбается будто бы вымученно. Это не проблемы Сандея, не сейчас, да и не позже. Он пока не разобрался, как лучше к нему подступиться и оказать поддержку, если тот, конечно же, действительно желал её получить.       Сандей успокаивается.       — Я уже воззвал о её присутствии. Можешь рассказывать всё, что сочтёшь необходимым. Будь открытым настолько, насколько пожелаешь. Я не веду допросов, я проведу с тобой беседу и помогу добрым словом и советом от имени её.       — Дело в том, что... Я встретил здесь одну девушку, — Сандей на это перебирает мысли, готовясь стать семейным, или не совсем семейным, психотерапевтом. Парень мечтательно продолжает. — Она прекрасна, правда... Её присутствие тешит мою душу, её улыбка греет моё сердце, а её глаза... О, её волшебные глаза... Она будто бы готова принять меня таким, какой я есть. Просто взять и укутать в тёплый и мягкий плед...       Сандей слышит тихий смешок справа, где сидел Галлахер, и певчий в очередной раз кидает на того неодобрительный взгляд. Отвлекает. Как же он мешает. Мужчина лис тем временем, кажется, закончил, поскольку ждёт какой-то реакции от певчего.       — Но что-то не даёт тебе покоя, иначе ты не просил бы моего совета.       — Да, несомненно... Дело в том, что на Лофу у меня осталась жена... С ещё не рождённым на свет ребёнком.       Семейные дрязги с моральным выбором о любви и преданности. У Сандея не было опыта в любви, и всё-таки у него были припасены для этого определённые слова.       — Та девушка, что ты встретил на Пенаконии... она стоит того? Того, чтобы твоя семья осталась и росла без мужа и отца?       — Н-нет! Конечно же нет! Я, просто... — голос его скачет от громкого до тихого. Он мечется в своих чувствах. — Я бы посылал им деньги... Я бы вложил всё, ради процветания моей семьи, но...       Гармония и её истинные ценности. Галлахер заторможенно, не то из-за алкоголя, не то чего ещё, наклоняется к певчему. Горячее, сладострастное дыхание и шёпот другого кажутся почти осязаемыми. И Сандей, ощутив внезапную дрожь вдоль позвоночника, поворачивает к нему голову, попутно прижав к себе в миг вздрогнувшие крылья.       — Птенчик, как же быть?..       Сандей не отвечает, лишь бросается хмурым взглядом на гончую в надежде на то, что проситель занят собственными проблемами и не решит посмотреть через выемки. Обычно те не интересуются певчим, не то в знак уважения, не то плывя себе на своей волне.       — Достопочтенный вестник?.. — мужчина лис неуверенно привлекает его внимание.       Он ждёт совета? Надеется на милость гармонии, но видит в той лишь свои собственные эгоистичные ценности. Он не послушает и не услышит. Мужчина лис давно решил для себя всё сам, тогда как обязанность певчего, это...       — Ты волен поступать так, как сочтёшь нужным, — сейчас он поступает правильно?.. Сандей невольно опускает голову, что не укрывается от глаз Галлахера. Куда уж тут: гончий сидит и постепенно прижимается сбоку.       Но что есть «правильно» для самого Сандея? Правильно ли ощущать приятную, будоражащую дрожь по телу, когда сердце начинает безумно колотится от соприкосновения с другим мужчиной? Глаза галовианца опускаются на руку Галлахера: та дразняще медленно ласкает колено Сандея в черной полу-перчатке, и с каждым маленьким движением ладони пытается скользнуть по белоснежным брюкам выше. Раздвинуть бёдра и коснуться интимнее, но Галлахер останавливает себя. Рука возвращается на колено, а Сандей прерывисто выдыхает. Старается унять приятно растекающуюся по телу негу. Какого этот Галлахер творит?.. ещё и в таком месте и в такой момент?..       Сандей опасливо вглядывается сквозь ячейки решётки. Мужчина лис смиренно ждёт, хотя и едва ли останавливает себя от желания взглянуть на благочестивого вестника Шипе.       — Я не в праве давать тебе конкретное решение, твои деяния останутся только на твоей совести. Спроси себя сам: сможешь ли ты жить, зная, что ты оставляешь позади?..       — Я... Смогу. Я помогу семье и найду счастье в новом мире... В мире грёз...       Галлахер безмолвно поглядывает на Сандея. Чего ему?.. Галовианец напоследок обращается к мужчине лису.       — И да найдешь покой ты в душе своей. Иди и будь свободен от тяжких дум...       Слова даются с трудом. Он запутался. Но это не мешает его овечке взволнованно встать со своего места и рассыпаться в благодарностях.       — Благодарю вас, о вестник её!       Ему не нужны советы. А Сандею они нужны?.. Когда дверь со скрипом раскрывается, а очередной грехотворец покидает ту сторону исповедальни, Сандей задёргивает ромбовидное окошко тёмной занавеской и поворачивается к Галлахеру.       — Что ты творишь? — шепчет галовианец сквозь стиснутые зубы. Не дай эоны его услышат или тем более увидят другие за подобным мероприятием.       — Не отвлекайся, Санди, — насмешливо отзывается тот и приобнимает другого за талию.       Слишком близко. Слишком неправильно и слишком запутанно. Сандей неоднозначно мычит, погружённый в свои мысли. Но рук того не убирает: ни ту, на талии, ни ту, что шаловливым движением ведёт по внутренней стороне бедра и с каждым пройденным сантиметром становится всё ближе и ближе к тому месту, при соприкосновении с которым Сандей определённо издаст неподобающий из исповедальни сладостный звук. Отчего же он его не остановит?..       Это первый раз, когда Галлахер пошёл в наступление. И это был первый раз, когда Сандей ему позволил. Решил подразнить певчего ещё больше, дабы усложнить его работу?.. Сандею начинало становиться всё равно. Сегодняшние его грешники расстраивали своим пренебрежительным отношением. Что мужчина с детьми, что тот лис с эгоистичными желаниями, что этот Галлахер...       — Ты пьян.       Констатирует сей факт галовианец и всё-таки пытается отстраниться от другого. Сопротивляется вида ради, а сам уже готов пустить всё на самотёк, замученный собственными думами. Он судит других не так. Он помогает не так. Он разочарование в собственных глазах и он...       Галлахер нежно прихватывает между пальцами трепещущее крылышко. Сандей не успевает осознать: его крылья никогда не трогали другие, и теперь, как выяснил для себя сам Сандей, это зона была одним из тех блаженных мест, при соприкосновении и поглаживании котором Сандей готов был содрогнуться всем телом и издать череду задыхающихся вздохов.       Галлахер не идёт дальше. Что-то сдерживает его. Ему нравится, как реагирует этот галовианец. Ему это безумно нравится... То, как Сандей начинает прижиматься к нему и сам, как цепляется за его шею и плечи и как глаза тот прикрывает. Но... едва ли, право, понимает тот, почему Галлахер решил проявить привязанность спустя десятилетие знакомства. Почему сейчас, а не минутой позже или ранее? Почему именно в исповедальне, куда в любой момент может зайти другой проситель?..       — Санди... Я грешник?..       — Я уже не знаю, Галлахер...       Мысли галовианца перестают крутиться вокруг его дел, вокруг поломанного мировоззрения, в котором он вынужден играть роль марионетки и поощрять невежество других. Ждёт момента, когда он уже сможет выйти вперёд и помочь тем, не без власти сил Порядка, сотворить парадайз без звериных привычек и человеческих слабостей. Без необходимости делать тяжёлый моральный выбор и... Да. Вот оно. Нужна и гармония, но не та, и... Нужен баланс.       — Галлахер, — Сандей шепчет тому в шею, касается губами натянутой кожи и наматывает чужой галстук на сжатый кулак. Вот оно. Нужны другие условия. Нужна своеобразная дисциплина для заблудших. И всё ради их счастья, конечно же.       Галлахер настороженно наблюдает, как маленькие крылышки перестают бездумно трепыхаться и те плавно то раскрываются на полную, то складываются обратно. Движения их завораживают, но Галлахер приостанавливает ласку по телу юного певчего.       — Санди?..       — Ммм... ничего. Просто, думаю, твоя пьяная рожа меня вдохновляет.       Сандей откидывается, вздёрнув подбородок. Сощуренный, лукавый взгляд и нежная, но такая непривычная Галлахеру улыбка, из-за намёка в ней на что-то запретное. И Галлахер слабо улыбается в ответ. Галовианец и его маленькие тараканы в голове, за которыми гончий с удовольствием понаблюдает и в будущем, казались ему знаком к тому, что певчего всё устраивало. Устраивала рука, что вытаскивала заправленную в брюки рубашку вместе с прижатыми к ней тёмными крыльями и касалась обнаженной талии, как устраивала и крепкая рука на затылке, что тянула за светлые шелковистые волосы в сторону от гончей.       — У тебя работа, Санди... Я здесь исключительно ради... компании. Но не той, о которой ты мог подумать.       Сандей тянет к себе того за галстук, наконец поощряя такую игру.       — Нечего было дразнить... Или ты думал, что я прощу тебе столь неподобающее поведение? Ещё и в стенах покоя милости её?..       Такой Сандей перестаёт казаться Галлахеру зажатой пташкой. Такой Сандей начинает нравиться ему ещё больше. С проявлением характера и собственного мнения, не скованный золотой клеткой, сооружённой безнравственным обществом.       — Да, — Галлахер елейно шепчет ему в губы, когда расстояние между ними сокращается. — Как же мне попросить прощения?..       Внезапный настойчивый стук в дверку исповедальни привлекает внимание, и Сандей нехотя отстраняется. Но в следующую секунду Галлахер резко тянет того на себя, заставляя соприкоснуться губами и упереться руками в широкие плечи. Подкрепляет адреналином своё и чужое сознание. Нарастающий страх быть застуканным, но и нарастающие безумные влечение и возбуждение, такие непривычные им двоим. Сандей даёт им пару секунд, прежде чем со случайно раздавшимся причмокиванием в почти безмолвной исповедальне разорвать поцелуй.       Сандей, губы облизывая, улыбается задумчиво. Раз Галлахер не хочет сдавать позицию, то и Сандей не будет. Прижимает к груди намотанный на кулак малиновый галстук, под раздраженный шум снаружи шепча Галлахеру на ухо.       — А пёс умеет каяться на коленях?..       Галлахеру нравятся перемены в образе некогда невинного мальчика.       — Умеет... Если после этого его ждёт его личный маленький парадайз...       И Сандей, самодовольно улыбнувшись и отвернувшись от того, раздвигает ноги, меж которых оседает другой мужчина. Настойчивый стук не прекращается: проситель явно себе на уме и не умеет вести себя цивильно. Но... Какие просители, такой и певчий. До поры до времени, пока не придёт его час и он не избавит всех от мук морального выбора. Например, является ли правильным и для самого певчего то, что рука его с наслаждением ерошит чужие волосы, а сам он кидает краткое: «Следующий»? Или когда руки Галлахера вырисовывают своеобразные узоры на талии Сандея и подцепляют пальцами перья настоящих, скрытых под пиджаком тёмно фиолетовых крыльев, пока силуэт просителя пепеши, видимый сквозь тёмную ткань завешанных штор, недовольно захлопывает дверь и садится на место грешника? Помпон на голове того подпрыгивает в такт его резким движеним, а сам он восклицает.       — Уважаемый бла-бла-бла... Я пришёл покаяться, а ты, кажется, не жалеешь моего отведённого на это дело времени.       Спина Сандея касается стены, взгляд его направленный на Галлахера и мысли, что крутятся ныне вокруг гончей. Более ему и не надо в этот блаженный момент времени. Галлахер плавно гладит, проводит череду лёгких поцелуев по внутренней стороне бедра и тыкается носом в наливающийся кровью член. Ткань брюк мешает ощущать весь спектр соприкосновений полностью, но Сандей отрывисто вздыхает и с мелких ласк.       Мужчина пепеши, не получив ответа, постучал в этот раз по ромбовидной решётке.       — Эй, Санди-шманди, ты слушаешь?! Ну же, я пришёл покаяться, чтобы в конце пути попасть в рай Гармонии!       Сандей медленно выдыхает, не прекращая перебирать слегка длинные, грубоватые пряди другого мужчины, чьи руки не торопятся избавлять юного певчего от одежды. Вызвало бы слишком много шума?.. Галлахер снизу вызывающе улыбается, взгляд кидает из под ресниц и, разомкнув губы, языком проводит по члену, скрытому мешающейся тканью брюк. Вверх размашисто и жадно, вниз одним лишь кончиком и нарочито медленно... Вверх, резко вверх по твердеющей головке и... Сандей, запрокидывая голову, мелко подрагивает, причмокивая губами и проводя меж ними языком. Сердце колотится уже не то от близости с давним знакомым и по-своему воображаемым "другом", не то от выбранного места божественного, не то от наличия постороннего. От всего и сразу?..       Сандей мягко покусывает нижнюю губу, рука на затылке будто в приказе вжимает нос Галлахера в паховую область, заставляя на время остановить вылизывание, а на словах он бархатно и спокойно проговаривает для пепеши.       — Я уже воззвал о присутствии её... Ты можешь поведать мне обо всём, что гложит тебя...       — Хмпф, будь добр выслушать, будущий глава клана Дубов... Кхм-кхм, — в силуэте пепеши видно, как тот складывает руки на груди, а в голосе его прослеживается лицемерие. — Я совершил ошибку, прошу простить мне моё злодеяние: за завтраком я выбросил половину пиццы... и бутылку «Услады». Вот и всё. Мы закончили? Я ещё хочу успеть посмотреть матч по робоболу.       Галлахер слабо усмехается, выслушивая речи провинившегося просителя. Горячий воздух из носа пса вновь и вновь касается члена Сандея и тот медленно отодвигает его от себя. Галлахер нежно прихватывает зубами кожу на внутренней стороне бедра вместе с тонкой тканью брюк и вжимает зубы. Паршивец. Но Сандей, сдавленно ахнув в ладонь и переведя дыхание, вновь вспоминает о не дающему ему покоя пепеши. Невежественные просители, высмеивающие саму суть прегрешения и раскаяния.       — А ты... Собираешься искупить грехи добрыми деяниями? Выбрасывание пищи это...       Пепеши грубо прерывает его, восклицая вновь.       — Грехи, да? Значит, теперь ты притворяешься святошей, а? Слушай, Семья не в праве судить меня, а уж ты тем более.       Сандей теряет самообладание. Такие "клиенты" всегда тяжело даются. Взгляд певчего всматривается в макушку Галлахера, пальцы обеих рук зарываются в чужие волосы и певчий временами ловит себя на мыслях, что он хочет сдаться. Точнее, ловил, пока до недавнего времени не выдумал правила для собственного рая. Пепеши в то время продолжает бурчать себе под нос.       — Взираешь свысока на других, словно...       Сандей не слушает. Нет никакого дела до грешника, особенно когда непослушный язык Галлахера в очередной раз проезжает по ткани брюк и сладко прижимается кончиком к головке. И ещё раз, и ещё... Пока место под языком не становится мокрее с каждым мазком, и не оставляет после себя нелепое потемневшее пятно на белоснежной ткани. Брюки мешают набухшему члену, неприятно сдавливают, и Сандей, наконец услышав шум закрывающейся по ту сторону двери, где сидел пепеши, раскрывает рот в безмолвном стоне. Нельзя и можно. Нельзя привлекать внимание, но можно желать и исполнять свои греховные тайны.       Сандей сдавленно посмеивается. Тихо, едва слышно, но Галлахер поднимает на того взгляд и целует в тёмные перья, прижатые к животу, крепко обнимая галовианца за талию. Веселье заражает и его, и он с лукавой улыбкой интересуется.       — Что такое, Санди? Проситель так тебя развеселил?..       — Нет... Нет, что ты... — он успокаивается и перестаёт слышать шаги за стенкой. Кажется его время для работы вышло, а значит...       Сандей отодвигает голову гончей до колен, вынуждая разорвать объятия, приподнимает свою ногу и трётся мыском чёрной обуви о щёку мужчины. Улыбка, такая, что искушает одним своим брошенным на ту взглядом, и Галлахер, поняв намёк, смиренно опускает перед ним голову, кое-как умещаясь между сиденьем с певчим и стеной позади себя. Однако измятый галстук, что сдавливает горло и который Сандей решает использовать вместо поводка, не даёт соприкоснуться лбом с полом.       Галлахер возбуждён. О, он чертовски возбуждён из-за своенравного характера юного певчего. Едва ли, право, это именно то чувство, что он ощущал вначале своего прихода, но это ему нравится не меньше. Похоть по отношению к другому, будто бы к светлому образу божественного. Но тот, конечно же, был не таким, и Галлахер хорошо это начал понимать. Сандей не так прост.       — Чего удумал, птенчик? — в бодром голосе мужчины слышны насмешливые нотки.       — Прям и не знаю, как с тобой быть, Галлахер... — задумчиво отвечает тот. — Я смотрю, тебя не волнует, что ты сейчас в таком положении?..       — Нисколько... Я ведь сам напросился, да?..       Сандей улыбается, прикусывая губу и склоняясь со своего места над другим мужчиной. Галлахер казался покорным, но так ли это? Из-за чего?       — Галлахер? Теперь ты мне скажешь, что за чувство тебя тревожит?       Галлахер нервно сглатывает, а алкоголь, что он выпил ранее, давно оставил его разум в покое, сохранив лишь лёгкую пелену тумана.       — Не хочу добавлять тебе проблем, Санди. Кажется у тебя их достаточно и без меня.       — О? Это что, забота?.. — Сандей добродушно посмеивается, во всяком случае Галлахеру его смех показался искренним и очень притягательным.       — Сандей... — тихо вздыхает тот, перестав использовать прозвища, дабы показать, что серьёзно относится к этой части разговора. — Забудь об этом. Как насчёт просто забыться? Разве не к этому шёл весь вечер?..       — Забыться, да?.. Забыться в мире грёз с ненастоящим человеком? Право, кажется я хотел именно этого, — его озорной и нисколько не обиженный голос звучит над гончим.       — Знаешь, — Галлахер и сам усмехается. — Я предполагал, что ты совсем другой, но...       Гладкая, малость шероховатая подошва Сандея плавно нажимает на затылок, всё-таки заставляя мужчину прижаться лицом к узорчатому ковру под их ногами, выполненного в тонах и декоре не без подражания эону Гармонии.       — Не переводи тему, Галлахер. Я спрашивал тебя о другом.       — Может хочешь и сам поразмышлять на эту тему?.. Раз уж я тут, перед тобой на коленях, и терплю мелкие издевательства, то?..       — То, что я тебя заинтересовал, меня не удивляет. Но ты не поэтому в последнее время стал пить больше обычного, так что же ещё?.. — задумчивый тон его со временем приобретает лукавые нотки. — Это страх, да?.. Страх быть не понятым, и вовсе не по причине твоего желания в служении другому мужчине. Смехотворно и... мило. Ты что, Галлахер, влюбился в меня? — наконец выдаёт он свой вердикт и внимательно наблюдает за тем в полутьме исповедальни.       Гончий пристыженно молчит, пока Сандей протяжно мычит в своих раздумьях.       — О, Галлахер. Ты совсем неразговорчив, когда я того хочу. Особенно когда я прав и хочу услышать, что ты можешь добавить ещё...       — Я... — нерешительно мнётся тот, что так поразительно выделялось на фоне его обычного поведения хоть и безалаберного, но уважающего себя мужчины. — Санди, даже если ты меня примешь, я не смогу быть с тобой там. Ты ведь это понимаешь? Вот мой страх, я боюсь оставить тебя одного, боюсь не стать той опорой, на которую...       — А ты эгоист, Галлахер, — с отрывистым смешком прерывает его тот. — И кто бы в этом сомневался, да?.. Почему бы тогда не отдаться грёзам и не насладиться друг другом, как ты того и хотел?..       Нога перестаёт давить, дарит возможность действовать, и Галлахер поднимает голову. Взглядом цепляется за игривую физиономию галовианца, что откидывается спиной к стене и отпускает галстук гончей, позволяя атласному лоскутку плавно и изящно съехать с ладони. Широко расставленные ноги певчего и его расслабленное состояние призывают действовать. Сандей не против, что их будут связывать подобные отношения, определённо без какого-либо светлого будущего, да?.. Но, ладно... Галлахер сдаётся. Галлахер слаб перед этим манящим мужчиной, и он, приобнимая ногу Сандея, приподнимается с пола, оставаясь на коленях.       Сандей снимает пиджак, откидывает его в сторону, и тот, приземляясь на край кожаного сиденья, со слабым шорохом сползает на пол. Плевать. У него и без того пятно на штанах из-за слюны псины и собственной смазки. Чуть вялый в брюках член, ставший таким из-за отвлечения на разговоры, вновь приподнимается, когда руки Галлахера начинают исследовать певчего более уверенно. Более жадно, ненасытно и отчаянно.       Галлахер не поднимает на того глаз, не хочет смотреть напрямую на того, к кому уже давно чувствует неправильную влюблённость. Грубые пальцы ложатся на пряжку, со звоном расстёгивают, пока внимание его привлекают размашистые, в малом пространстве исповедальни, тёмные крылья, которым в этом месте явно мало свободы, и те вынуждены поджиматься и складываться рядом с певчим. Диковинка... Галовианец прекрасен, и его вторая сторона безупречна из-за своей жажды похоти и принятия ситуации. Галлахер и подумать не мог, что с одной стороны, невинный юный певчий о надеждах на светлое будущее, с другой стороны будет таким раскрепощённым и восхитительным. Таким, которого хотелось поцеловать, укусить, ухватить руками за чужую плоть и прижать к себе. Или поставить по-собачьи... Галлахер нервно сглатывает, представляя себе эту картину. С изящными, тёмными крыльями на спине, маленькими бело-серыми на голове, и с этой аппетитной, выпяченной для Галлахера задницей с соблазнительными ягодицами, между которыми вскоре войдёт его член.       Сандей, потеряв терпение от бездействия Галлахера, что ушёл в свои мысли, лихорадочно прихватывает того за загривок, фиксируя чужую голову так, чтобы тот наконец-то посмотрел на него. И гончий смотрит. Видит, как и юному певчему не терпится, как прищуренные золотые глаза с фиолетовой радужкой впиваются в другого, и как подрагивающие губы знойно шепчут: «Я сделаю что и как захочешь, просто действуй»       Это слишком. Этот галовианец это что-то, не сравнимый ни с кем, кого встречал Галлахер. Остальным вообще было на него по большому счету плевать, скорее всего и Сандею было на него обычно плевать. Но сейчас, за этот вечер, будто бы что-то всё-таки изменилось.       И Галлахер, протяжно не то зарычав, не то застонав от возбуждения, прихватывает галовианца за ворот. Тянет, грубо целует, впиваясь зубами в мягкую плоть. Отрывисто выдыхает в чужие губы и водит свободной рукой по его груди, опускаясь ниже и рывками расстёгивая пуговицу и ширинку.       Сандей помогает, приподнимает задницу и ноги, позволяя Галлахеру избавить его от влажных в том самом месте брюк и трусов. Пальцы галовианца цепляются за брюки другого, за мешающиеся ремни не только на талии, но и на правом бедре. Стягивает вместе с белой жилеткой и чёрной рубашкой, припадая к тому и прижимая спиной к тонкой стене исповедальни. Встаёт на мысочки из-за разницы в росте и почти целует вновь, останавливаясь прямо перед его губами. Соблазнительная игривая улыбка трогает его уста и он нарочито медленно прижимается к другому. Почти полностью обнажённые тела горячо соприкасаются, посылают волны предвкушения по всем клеточкам тела и Сандей мурлычет тому в шею.       — Отпусти себя, Гаер... Отпусти полностью. Ты же не против, что я буду наз...       Чужая рука прихватывает Сандея за бедро, выбивая дыхание резким движением, приподнимает и заставляет согнуть ту в колене, прижимая к своему телу. Галлахеру безумно нравится этот игривый пошлый галовианец, и он вовсе не пытается сдерживаться, просто... Хочет растянуть момент. И хочет растянуть задницу Сандея.       Пальцы, что он сам наспех смочил в своём рту, ведут свободной от прижатого бедра ладонью по пояснице и поджимают изящную ягодицу. Галлахер упивается его телом, вдыхает опьяняющий аромат, что казался ему похлеще любого виски, и зажмуривается. Влюблённость, да?.. Сандей под ним размеренно дышит, успокаивает дыхание после маленькой пляски с одеждой, и гончий прикасается к тугому колечку ануса.       Средний палец трётся вокруг, растягивает и своё и его предвкушение. Мягко нажимает на плоть и вновь откланивается, избегая соприкосновения. Слабо посмеивается, когда слышит малость разочарованный вздох Сандея. Хочется играть с ним ещё, заставить просить. О, Галлахер теперь был просто уверен, что если не дать Сандею то, чего он хочет здесь и сейчас, он превратится в полную блядь и начнёт выпрашивать внимание. Впрочем, как и сам гончий.       Галлахер опускает голову и мягко покусывает нежную плоть на шее Сандея, и наконец толкает палец на одну фалангу в горячее отверстие. Сандей отрывисто выдыхает, обхватывая руками чужую шею, на которой остался только малиновый галстук. Тёмные крылья, что он так привык скрывать под пиджаком, и которым он даёт волю сейчас, малость раскрываются в такт движений внутри его тела. В такт нарастающему наслаждению, и Сандей нажимает на плечи другого.       Галлахер опускается перед ним, облизанные губы тут же ловят чужой стояк и позволяют головке войти внутрь влажного рта. Блаженный стон сверху дурманит мысли, руки Сандея, что властно приказывают взять член глубже, и нетерпеливые толчки бёдрами вытрахивают из Галлахера остатки здравого смысла. И он двигает головой, ловя его ритм, расслабляет горло и с каждым движением берёт глубже, позволяя упругой головке скользить вперёд и назад по языку и упираться в горло.       Сандей откидывает голову. В глазах дымка от нарастающей эйфории, и с губ срываются отрывистые стоны, что в стенах исповедальни звучат чертовски извращённо. Задыхается от одного лишь пальца в своей заднице и наличия собственного члена в чужой глотке. Сандей отпускает. За волосы отодвигает от своего мокрого члена за которым протяжно тянется белёсая нить слюны Галлахера и это выбивает уже все мысли из галовианца.       — Удивлён твоей выдержке, Гаер, — хриплый шёпот, малость насмешливый и в то же время будто бы такой родной. — Я думал ты вставишь мне куда раннее... и я не про сегодняшний вечер...       Улыбка, малость смущённая... Смущенная?.. Галлахер цепляется взглядом и за неё, и за трепещущие крылья. Сандей, и его немного пляшущие в разные стороны проявления эмоций, заставляют упиваться каждым изменением в мимике галовианца.       Сандей, мазнув сочащимся смазкой членом по чужим губам, что тут же вновь хотел прихватить Галлахер, внезапно перестаёт маячить перед глазами гончей, зато место стоячего и красивого о́ргана занимает аппетитная задница. Сандей выгибается, сдёргивает тёмную занавеску с окошка исповедальни, и вцепляется пальцами в ячейки ромбовидной решётки. В таком виде он ещё не предстоял перед Шипе. Или перед просящими отпущение греха. Интересно, для эона Гармонии и её служителей, в порядке вещей, заниматься сексом в стенах милости её?.. Сандею, если честно, было всё равно. В особенности из-за языка Галлахера, что толкался в пульсирующее колечко вместе с двумя пальцами, раздвигая внутренние стенки разгорячённых мышц и просовывая язык глубже.       Сандей сдавленно задыхается, уронив голову на руки и дрожа в коленях. Но вскоре резко вскидывает голову и широко раскрывает рот в безмолвном крике наслаждения, когда чужие пальцы касаются бугорка и заставляют насаживаться и тереться задницей.       Галлахер довольно хмыкает, найдя заветное местечко. Свободная рука прихватывает член Сандея, начиная медленно надрачивать в такт движений языка и пальцев, каждый, мать его, раз, проезжая по простате и зажимая головку члена в круг. Ласковые, неторопливые и такие любовные движения, пока и член Галлахера изнывает от желания, подрагивает и ждёт момента трахнуть галовианца. Но певчий такой красивый, и потому Галлахер наслаждается.       Крылья цвета вороньего крыла, что казались такими из-за полутьмы исповедальни, раскрылись насколько могли в малом пространстве, и Галлахер, перестав его расстягивать и вылизывать, прихватывает правое и нежно покусывает у основания. У основания, где на спине по-прежнему осталась рубашка, с прорезями под крылья и застёжками в виде маленьких пуговиц, что вели до поясницы и заканчивались там же. Нелёгкая жизнь галовианцев любящих хорошо выглядеть, где приходится извращаться, чтобы надевать подобную одежду без продевания крыльев в малые отверстия рубашки.       Галлахеру нравится, что он такой. Подрагивает под ним и оглядывается через плечо, поджимая губы и хмурясь во взгляде.       — Налюбовался?.. Если нет, потом продолжишь...       Галлахер усмехается, наклоняясь над ним и целуя того в затылок, попутно убрав мешающие светлые пряди.       — Тебе так не терпится... Просто я, хм... Наслаждаюсь тобой.       Сандей вертит головой, не желая смотреть на него. До чего прелестно, когда тот начинает смущаться. Галлахер обязательно будет этим пользоваться в дальнейшем... Если, конечно, это «дальнейшее» состоится.       Сандей заводит руку и нащупывает чужой член, приставляя к собственному проходу. Натирает и его и себя смоченными слюнями пальцами, и Галлахер без каких-либо указаний и сам толкается внутрь. Лёгкое движение бедрами, чтобы оценить состояние Сандея. Юный певчий, как показалось Галлахеру, решил вернуть руку на решётку, но это было не так. Сандей завёл её над плечом и ухватился за чужой галстук, вновь намотав тот на кулак.       — Глубже, Гаер. Не думаешь же ты, что меня удовлетворяет тот темп прелюдии и подготовки, которые ты решил выбрать?..       Галлахер сдавленно усмехается, подхватывая того за основания светлых крылышек и нежно приподнимая чужую голову. Пальцы приятно трутся и обволакиваются шелковистыми прядями, а мелкое оперение будоражит мысли.       — Я специально. Мне нравится смотреть, как твоё тело мечется подо мной наравне с твоими мыслями.       Сандей сам медленно насаживается на член другого. Позиция позволяет повернуть голову и посмотреть в лукавые глаза гончей, но Сандей не пользуется этим. Немного раздражает самодовольство Галлахера, и при этом чертовски возбуждает. Сандей вздыхает, за галстук приближая того ближе.       — Пожалуйста, Галлахер... Ты это хотел услышать? Пожалуйста, позволь мне предаться греху, или не греху, я сам уже запутался и не знаю... Просто дай мне это...       Галлахер счастлив. Правда. И он переводит обе руки на плечи Сандея, крепко обхватывает того и входит до упора. Певчий, ощутив внутри себя заполненность, раскрывает подрагивающие губы и часто дышит, опустив голову.       — В другой раз будешь умолять, Санди... Просто получай удовольствие...       И сам начинает верить, что другой раз будет. Или утешает себя этой мыслью, дабы не думать о том, что будет потом. Что будет в его будущем с Сандеем.       Немного времени, чтобы галовианец привык, и Галлахер вжимается в того пахом. Трётся о его ягодицы, прежде чем медленно выдвинуться и толкнуться вновь. И вновь, и ещё раз, набирая устойчивый темп и размашисто лаская тело под собой, ощущая испарину под пальцами на шее, которую он прихватывает, не оказывая сильного давления.       Сандей не сдерживается в стонах блаженного наслаждения. Ноги дрожат и пытаются подогнуться, пальцы цепко обхватились за ячейки деревянной решётки. В глазах плотная пелена собственного удовольствия. Собственного греха, поскольку начинает ему казаться, что секс в исповедальне Шипе — всё-таки грех, но зато какой сладкий... С тех пор, как он вышел из детства и вступил на должность певчего, это первый раз, когда он с таким умиротворением смотрит на пустующее место напротив. На то, где должны сидеть грешники. Сандею смешно. Но вскоре он отметает эти мысли.       Рука, нервно разжав хватку на решётке, вновь тянется над плечом и хватается за галстук. Тянет того на себя и впивается своими губами в чужие. Так приятно. Так правильно... Он не отпустит его, не даст влачить жалкое существование в этом виде, будто тот всего лишь тень. Он сотворит собственные грёзы, дополнит их... Дополнит для всех, объединит...       Галлахер жадно кусает за губу и разрывает поцелуй, когда дыхания начинает не хватать, а тело требует ускориться. Толчки вжимают галовианца лицом в окошко, звук шлепков о чужое тело плотно засел в голове и Сандея, и Галлахера. Оба хотят ещё, больше близости, после того, как всё закончится.       Галлахер опускает руку и заводит ту под Сандея. Ловит чужой член и обхватывает ладонью. Энергичные, безумные фрикции теперь не только внутри тела галовианца, и это помогает ему достичь экстаза. Дойти до точки и перевалиться через неё, содрогаясь всем телом вновь и вновь под волнами оргазма. Пульсирующее и сжимающееся отверстие нетерпеливо принимает в себя член Галлахера, и с каждым толчком хочется разложить галовианца перед этим самым окошком или на кожаном сиденье. Может, в другой раз?.. Как и повязать собственный галстук на обнажённое тело юного певчего и потянуть за собой в сторону, словно дворнягу благородных кровей...       Сандей стонет под ним с яростных толчков в его тело, уже от чрезмерного наслаждения, и Галлахер нетерпеливо вырывается из него, положив ладонь на собственный член и пальцами поджимая под уздечкой, доводя себя до кульминации. Капли орошают взмокшую рубашку, пачкают белым и её, и перья у основания тёмных крыльев. Сандей не выдерживает стояния на ватных ногах и заваливается набок вместе с обнимающим его Галлахером, падая на кожаное сиденье.       Приходящие в себя один и другой, сбитое дыхание и пересохшие губы и языки, слабые ласки друг друга и такой прижимающийся к взмокшему телу гончей галовианец. Сандей обхватывает чужие плечи руками, тяжело дышит в шею и играет с мокрыми тёмными прядями на загривке.       — Тебе... Тебе не о чем беспокоиться, Гаер... Я найду для нас лучший мир. Ты будешь со мной, слышишь?..       Галлахер слышит, правда едва ли верит в то, что это осуществимо. Но он коротко кивает, прижимая к себе полюбившееся тело.