[.possibility_matrices]

      — Я думаю, ты снова сломала Монику.       Слова звучат так сухо, и Сайори от них тошнит.       Конечно, она немного… гиперэмпатична. Её друзья — нет. Это не их вина, и это не её вина.       Но это действительно оставляет кислое жжение во рту, то, что поломка Моники — такое обычное явление, что она единственная, кто испытывает хоть какое-то сожаление по этому поводу. Вид Моники, свернувшейся в клубок, качающуюся в углу шкафа в клубной комнате, настолько нормальный в этот момент, что Нацуки даже не может сделать вид, что расстроена этим, даже ради Сайори.       Она так старается, но всё заканчивается просто…       — М— Моника, ты в порядке?       — Ч-то-то н, не так, — хрипит Моника — хоть какой-то прогресс, в отличии от прошлого раза, когда она полностью впала в кататонию, прежде чем кто-либо заметил это, — и накрывает лицо ладонями, закрывая глаза, съёживаясь ещё больше. — Ч-Ч— Что-о-о- то, не та-к,       Сердце Сайори падает.       Честно говоря, у неё не было хороших идей (тогда), как реинтегрировать Монику в их очень тесный мир. Сайори, что была маяком надежды до самого конца, не считала, что кто-либо, тем более её подруга, заслуживает провести вечность в изгнании и нереальности; но проблема возникла быстро после того, как она вернула к жизни упомянутую подругу.       Сайори — и в какой-то степени Нацуки и Юри — испытывала… некоторые сомнения по поводу… их ситуации. В некотором смысле. Но у бедной Моники много сомнений, слишком много, и что самое досадное, они проявляются независимо от того, сколько Моника вообще знает о них.       Восстановление её полных знаний быстро превратилось в борьбу, затем в припадок, затем в попытку—       Восстановление её знаний только о Нацуки и Юри привело к своего рода безнадежному отрицанию, отказу даже обсуждать эту тему, а затем к постепенному отказу от социальной активности, пока не была предпринята попытка—       Восстановление её ещё меньших знаний привело к нервозности, напряжённости, эпизодам полной диссоциации; рисункам, которые Сайори даже не хочет воспроизводить в памяти, и одержимости определённым сортом романов ужасов, коллекцию которых хранила Юри; непростому характеру и упадку работоспособности, пока наконец— ну— опять.       И так каждый раз.       Сайори вздыхает, слёзы жгут уголки её глаз, когда она тяжело садится на пол рядом с трясущимся телом Моники — она ненавидит это. Она ненавидит это делать. Это ещё хуже, чем пойти в тихий, пустой дом Моники и открыть дверь её спальни—       Она осторожно обнимает Монику, пока она надрывно плачет.       Я думаю, ты снова сломала Монику.       Ты. Лёгкое обвинение в вине, но именно Сайори привела её сюда, и именно Сайори отчаянно возится с её воспоминаниями, слепо шаря вокруг в поисках волшебной формулы, которая могла бы сделать жизнь Моники снова пригодной для существования, и именно Сайори постоянно, спорить бессмысленно, терпела неудачу. Она не понимает, почему Моника так разбита, несчастна и темна внутри, что бы она ни делала, и… …и Сайори никогда бы не отказалась от неё, но она… она не знает, сколько ещё сможет выносить это.       — Всё в порядке, Моника, — шепчет она, успокаивающе проводя рукой вверх и вниз по спине Моники — та всхлипывает, зарываясь лицом в жилетку Сайори, трясясь так сильно, что Сайори беспокоится, не поранится ли она о пуговицы.       — Нет! Нет, всё— н-ет, не в по-рядке, — хнычет она. — В… всё — непр-авильно, не-е, верно, есть ч-то-то- чт…       Сайори прижимает её ближе, когда она замолкает — заикается, на самом деле, плачет всё громче. Она не может этого сделать. Каждый раз она думает, что не может этого сделать.       — Моника, всё в порядке. С тобой всё будет в порядке, — бормочет Сайори,       И очень мало говорит о том, почему с Моникой всё будет «в порядке». Пистолет, может, всего лишь метафора, но выстрел всегда причинял одинаковую боль.       Она закрывает глаза, откидывает голову на полку позади себя, пытаясь сделать вдох, который внезапно становится очень трудным.       — Моника, почему ты так напугана?       (Это не то, что она хотела сказать.)       Это не то, что было заложено в её скрипт. Её скрипт — говорить банальности, пока Моника не придёт в себя настолько, чтобы принять их, а затем проявить совсем небольшое милосердие, прежде чем она сотрёт её ещё раз и попробует снова. Но Сайори не думает, что она может сделать это, больше нет, и её голос прерывистый и тихий, и она крепче сжимает Монику, и она просто не может этого сделать.       — Ничто больше не причинит тебе вреда, Моника, больше ничего— почему ты так напугана? Почему?       — О-оно м-ожет! — кричит Моника, и это первый раз, когда она сообщает Сайори что-то ценное об этой ситуации. — Чт— что-то вс- с-сегда могло, чт-что-то—       — Моника, нет, здесь больше нет ничего плохого, — умоляет Сайори — умоляет? В то время как Моника причитает и зарывается пальцами в собственные волосы, качая головой.       — Д-да, оно здесь! Оно везде!       — Нет!       — Да!       — Прекрати— прекрати! Прекрати! — резко говорит она, размахивая руками, чтобы попытаться встряхнуть Монику — Ты в безопасности! Ты здесь в безопасности, Моника!       — Нет, я— не в безопасности!       Моника рыдает, руки безвольно опускаются по бокам, и Сайори замирает.       (потому что, ну. она не ошибается.)       — Я не в безопасности, — рыдает Моника, — вовсе нет. Ч— ч-что-то н-не так, я— я плохая, что-то— что-то случается, это всегда случа-ается, со— мной! Да, со мной!       — …т-ты не плохая, — говорит Сайори, но даже для неё это звучит как жалкое оправдание. — Моника, это не…       — Д-да, я ужасна,       И Сайори не может спорить.       Моника не слезает с её колен — она скорее падает прямо на неё сверху, а Сайори — очень осторожно обнимает её — и та не отталкивает её, что означает, что она либо не поняла, что это всё вина Сайори, либо она полностью смирилась с тем, что будет проживать снова и снова бесконечные медленные падения в безумия благодаря её рукам, которые. Нет. Нет нет нет нет, и Сайори сглатывает желчь.       — Я хочу, чтобы ты была в безопасности, — вот что, в конечном счёте, она шепчет вместо этого. — Я не… Моника, я не знаю, как сделать, чтобы ты была в безопасности. Я не. Я… Мне жаль,       Но Моника просто прижимается к груди Сайори, плача так тихо, что та думает, что у неё может не хватить сил продолжать в том же духе.       Она не может этого сделать.       — Я хочу защитить тебя от всего, — шмыгает она носом, прижимая подбородок к макушке Моники. — Я ненавижу видеть, как ты плачешь, ненавижу видеть, как ты боишься, ненавижу, когда случается что-то плохое, и я не могу тебе помочь, потому что не знаю, как. Каждый раз, когда это случается, я просто… я не могу… это несправедливо. Это несправедливо, что это происходит с тобой и только с тобой, и я просто хочу, чтобы это прекратилось, и я скучаю, так скучаю… ты не улыбалась с тех пор, как…       Сайори сама не может закончить свою мысль. Она закрывает глаза, скрываясь от происходящего, и тоже плачет, впивается пальцами в Монику, может быть, слишком сильно, прижимает её к себе, как будто может окуклиться вокруг неё, превратить их обеих во что-то менее жалкое, чем… это.       Они сидят в тишине, пока Сайори не чувствует, как дыхание Моники приходит в норму, в кончиках её пальцев, в груди и в горле.       — …Я хочу защитить тебя, — хрипло говорит Сайори. — От всего.       Может быть, она просто хочет подтвердить это, самой себе. Она думает, как и каждый раз прежде, что Моника— ушла, исчезла из этого мира, куда-то, где она не заметит (или, вероятно, едва заметит) собственного внезапного отсутствия, как Сайори—       — Я н— не хочу больше бояться, — хнычет Моника так тихо, что Сайори едва слышит её. — Я х— я хочу, — она прижимается к Сайори, её конечности дрожат, настолько измученные, что они больше не могут выдерживать её вес,       — Я хо— хочу,       И Сайори тоже хочет.       Сайори так— так— так устала смотреть, как её подруга, её одноклассница, что-то большее, ломается и сгорает, и плачет, и страдает снова, и снова, и снова. Она так устала. Она никогда не хочет слышать ещё одно сухое, ехидное замечание о том, что Моника умирает на полу их клубной комнаты из-за её некомпетентности, никогда не хочет чувствовать, как Моника замирает, умолкает и пустеет у неё на руках, никогда не хочет лгать, лгать и лгать, воскрешая её понедельник без воспоминаний об ивенте, но, вероятно, с цепляющим, сокрушительным чувством, что что-то точно не так.       Никогда. Никогда. Никогда. Никогда никогда никогда никогда никогда никогда никогда никогда никогда никогда никогда никогда нико       Она хочет завернуть Монику в пузырчатую пленку и держать её в замке. Она хочет, чтобы Моника была в безопасности и тепле и никогда, мать его, больше не нуждалась ни в чём, что ей недоступно, и она хочет, чтобы этот ужасный каскад воспоминаний прекратился, прекратился, прекратился, ПРЕ       — Моника,       говорит Сайори. Её голос дрожащий, слабый. Она знает, что то, что она хочет сделать       То, что она собирается сделать       Это эгоистично и неправильно. Очень, очень неправильно. Что-то ужасное, вроде наименее любимой манги Нацуки.       Она смотрит на Монику, потерянную, испуганную, и нежно гладит её по волосам.       — Моника,       говорит Сайори.       — Ты хочешь— быть в безопасности?       Моника       Выглядит       Как воплощение чего-то, что должно быть на руках. Маленький щеночек; младенец в корзине;       Беспомощно глядя на слишком сосредоточенный-несфокусированный взгляд Сайори, испуганная и сбитая с толку и желающая чего-то ещё,       Моника крепче сжимает жилет Сайори, потому что что-то где-то знает, что Сайори может выполнить все свои обещания, если попытается. Сайори может делать именно то, что хочет, будь то хорошо или плохо, и Сайори не думает — Сайори сказала, что не думает, что Монику плохая.       Сайори хочет Монику.       Сайори хочет Монику.       Сайор       Моника кивает. Медленно.       — Хорошо, — говорит Сайори. Сайори говорит. Серьёзно, может быть, или—       — Хорошо. Ты будешь в безопасности, — шепчет она. — Ты будешь в безопасности. Ты больше никогда не будешь так плакать, Моника, никогда. Хорошо? Я буду тебя защищать.       Руки Сайори дрожат, она медленно обхватывает затылок Моники, большими пальцами нежно гладя её, желая успокоить кого-нибудь, по крайней мере, одну из них,       — Навсегда. Хорошо? Я буду хранить тебя в безопасности вечно. Это наш секрет. Хорошо?       Моника не знает, как она собирается этого добиться, но она кивает, в любом случае, не в силах принять другое решение — Сайори улыбается, но эта улыбка говорит: «О нет, о Боже, прости меня», но даже тогда она прижимается лбом ко лбу Моники с такой нежной привязанностью, что, возможно—       — Хорошо. Тс-с-с, — успокаивает она. — Тс-с-с. Я буду здесь, когда ты проснёшься.       Моника кивает.       — И ты будешь в безопасности.       Моника кивает.       — Тс-с.       Моника не замечает       Скорее всего, Моника никогда не вспомнит о своём внезапном отсутствии.

***

      — Моника больше не ходит в школу.       Вот, что Сайори скажет в следующий понедельник в качестве объяснения. (Ей понадобится немного больше времени, чтобы завершить то, что она сделала, но заявление останется верным в любом случае.)       И её тон, хотя такой же весёлый, не терпит возражений — несмотря на широко раскрытые глаза, которыми обмениваются две единственные девочки в мире, когда Сайори отворачивается.