[.possibility_matrices]

      Повторяющиеся движения рук успокаивали. Это был обычный непримечательный факт, на самом деле, но всё же, для некоторых людей он был более выраженным, а для других — менее.       Накахара Юри была одной из тех, кто относится к категории «более». Есть вещи, которые она делает в комфорте и безопасности своей собственной комнаты, которые наглядно и легко демонстрируют это, но как бы ни была прекрасна кладовка школьного литературного клуба, она недостаточно уединена, чтобы Юри могла заниматься тем, что в прошлом было строго запрещено. Лучшее, на что она способна, когда остаётся одна, — это непрерывное потирать ладони о ткань своих леггинсов, спортивных штанов или чего-то ещё — но она в юбке, согласно дресс-коду, и она не одна.       Моника, лениво думает она, определённо относится и к первой категории. Юри довольно много знает о самоуспокаивающем поведении по многим созвучным причинам, и она достаточно тихая, чтобы наблюдать за целым списком таких действий у своей относительно новой подруги. Насколько она может судить, Моника занимается ими только в их кладовке — что вполне логично, учитывая, насколько невероятно нервничает Моника каждый раз, когда Юри видит её.       Успокаивающие тики Моники охватывают весь спектр — от простых (потирание ладоней) до сложных (постукивания), от едва заметных (накручивание волос) до явных (покачивания), от безобидных (кусание концов рукавов) до… нет (расчёсывание кожи). Это завораживает, и Юри чувствует, что это зрелище похоже на открытый манометр, который делает всё возможное, чтобы восстановить равновесие содержимого внутри.       Она не знала, сколько шуток Сайори отпустила о «скрытии в кладовке» с тех пор как они решили там находиться, но, вероятно, это число приближалось к четырёхзначному. Общение с остальными учениками вызывало у Юри беспокойство, портило настроение Сайори, заставляло Нацуки вступать по крайней мере в одну драку с не слишком открытым человеком и вызывало тошноту у Моники, а кладовка положила всему этому конец. Не говоря уже о том, что, как подозревает Юри, замкнутое пространство в любом случае успокаивало всех.       Дверь тяжёлая и запирается изнутри — ритуал заключается в приходе пораньше, затаскивании общей коробку с материалами для чтения в класс и скрывании внутри до конца занятий. Это был хорошо работающий ритуал и рутина, которые предпочитали Юри и Моника и которые успокаивали их тики. Летом тепло, но это неважно; Юри давно научилась переносить жару, а у остальных была летняя форма, небольшой электрический вентилятор из дома Сайори и контрабандные бутылки с водой.       Нацуки и Сайори обсуждают тонкости особенно драматичной серии о девочках-волшебницах. Юри сидит, прислонившись к стене, с одной стороны от неё приятно прохладный металлический стеллаж, а с другой лежит Моника, положившая голову Юри на колени и время от времени издающая довольные звуки, когда Юри ногтями почёсывает приятные места на её голове, подбородке и затылке.       Моника, по сути, была бы как пластилин даже в самых неблагоприятных условиях — Юри уверена, что даже сиди они в морозилке и случайно иногда соприкасаясь с её рукой, она могла бы вызвать мурлыканье из горла Моники, что уж говорить о лениво тёплом летнем дне в кладовке и рассеянных, успокаивающих поглаживаниях. Моника впитывала прикосновения, как будто без них она умрёт, и Юри, учитывая всё, что она узнала, задается вопросом, не могло ли это действительно произойти давным-давно.       — Ю-Ю-Юри-и-и-и, — стонет Нацуки, неловко вклиниваясь своим маленьким телом между Юри и полкой, — Сайори ведёт себя как идиотка («вовсе не-е-ет»), и я вся в синяках и болею, и мне больно, сделай это.       Сделай это. Как это похоже на Нацуки. Юри улыбается, слабо, нежно и удивлённо, и немного закатывает глаза.       — Красноречиво, как всегда.       — Пожа-а-а-а-алуйста, — бормочет она прямо ей в плечо, и сердце Юри трепещет, когда она угождает Нацуки, вонзает кончики пальцев в напряжённые мышцы плеча и вызывает чудесный вздох.       Последующие бормотания Нацуки в основном непонятны, но в любом случае звучат благодарно — Юри убирает другую руку от Моники, чтобы прижать Нацуки к себе сильнее и больше, что громко приветствуется одной девушкой и тихо игнорируется другой.       Возможно игнорируется. Юри не могла сказать — дыхание Моники было вялым и ровным, и Юри не удивилась бы, если бы она спала. Бедняжка не получила многого, так же как и Нацуки, что мягко подтверждалось тяжёлой, тихо бормотавшей головой той, склонившейся на плечо Юри.       — О, я сегодня подушка? — мычит Юри, нисколько не возражая против того, что это, похоже, так и есть — Сайори хихикает, счастливо плюхаясь на вытянутые ноги Юри, как будто это было приглашением. Так и могло быть — ничто не было столь удовлетворяющим, столь безопасным, как куча мягкого и довольного человеческого контакта.       — Задумалась, Монни? — спрашивает Сайори, протягивая палец, чтобы нажать на кончик носа упомянутой девушки. Может, Моника не спала. Раздается шум, в основном долгое мычание, и небольшой кивок.       — О чём? Дам пенни за твои мысли, — предлагает Нацуки.       Заставить Монику высказать своё мнение, а не просто извергать волю какой-то жуткой фигуры, невидимо нависающей над ней, было сложно. Однако это было то, над чём она и психолог работали, и закрытый литературный клуб были слишком рады протянуть свою руку.       Моника молчит по неясным причинам, и уголок рта Сайори ползёт вверх.       — Нет? Как насчёт двух центов?       Моника лениво напевает такт, мгновенно понимаемый — тук-тук-тук тук-тук-тук — и с улыбкой выдыхает, когда Сайори снова хихикает. Это определённо был прогресс, и Юри только рада это видеть.       — Я хочу, — начинает Моника и делает паузу. Эти предложения были сложнее; в последнее время она выработала привычку останавливаться и ждать, пока начальная фраза и остальная часть её высказывания не покажутся совершенно несвязными, но Сайори нежно кладёт руку на её, и Моника вздыхает и позволяет словам вернуться.       — Я хочу, чтобы Юри сделала это, но со мной.       — Понятно, — бормочет Нацуки, в основном маскируя рефлекторный полусмех Юри. Юри осторожно снова погружает пальцы своей левой руки в локоны Моники, чувствуя, что стало ещё теплее, от трели, которую это вызывает.       — Понятно, — говорит Юри, потому что совершенно необходимо признать что-то столь важное, как «я хочу», — потому что Нацуки это так нравится?       — Мне нравятся твои руки, — тихо отвечает Моника. — Очень.       (Сердце Юри сжимается, когда она думает о Монике и прикосновении.)       — Не знаю, Мон-Мон, — говорит Сайори легкомысленно, — -- Наччан практически вязкая масса, а ты уже лужа. Думаю, если Юри-чи применит к тебе свои волшебные руки, нам придётся использовать лопатку, чтобы соскрести тебя с земли!       — Да, пожалуйста, — тут же кивает Моника, и Сайори не может удержаться и придвигается ближе, пока не оказывается прижата лбом ко лбу другой девушки.       — Ты знаешь, о чём просишь, а? — говорит Сайори, и Юри пытается игнорировать вторую сдавливающую волну, которая поднимается внутри, когда Моника без слов соглашается, тихо и довольно воркуя в ответ на нежные прикосновение Сайори.       — Я не хочу, чтобы ты совсем стала лужей, Моника, — всё, что может сказать Юри.       Моника шевелится. Разочарование — это не та эмоция, которую она проявляет, пока нет, по крайней мере — может быть, когда-нибудь. Сайори замечает лёгкую морщинку на лбу, и Юри может сказать по подсознательному отражению на ее лице, но это, скорее всего, было вызвано нежным, обсуждаемым напоминанием о предстоящем расставании.       (пустоте.)       — Но позже, — продолжает Юри, пытаясь игнорировать ужасные мысли, которые вызывает это слово, — обещаю. Дом Сайори идеально подходит для ночёвок. Мы могли бы пойти туда и… и.       (Прогресс идёт медленно, как в восстановлении здоровья, так и в юридической трясине.)       — …позже, — обещает Юри, потому что ей семнадцать, она полна надежд и невыносимо привязана.       Моника кивает.       — Да, — медленно говорит она. — Да. Я… извините.       — Не извиняйся, — фыркает Нацуки, неловко перебираясь с плеча Юри на спину Моники, прижавшись лицом к её лопаткам. — Не о чем извиняться.       — Ты… иногда ты тоже извиняешься, — говорит Моника, и Нацуки ёрзает.       — …ну, мне тоже не положено, — отвечает она, — так что я перестану, если ты перестанешь.       Моника ничего не говорит, но слегка кивает. Нацуки, похоже, считает это достаточным и прижимается к ней (как будто это вообще возможно, не занимая при этом одно пространство). Сайори вздыхает, улыбается, кладёт руку на них обеих и тычется носом в лицо Моники, а на коленях Юри становится заметно тесно, хотя она не обращает на это внимание.       — Вот так, нормально?       В кладовке тихо — дверь тяжёлая и заперта, шум от соседних действий приглушён и далёк, маленький электрический вентилятор тихо гудит в промежутках между вдохами.       — …да, — говорит Моника — как будто дела налаживаются.