Лютня и копейщики

То, что Рафаил не дьявол, она понимает почему-то с первых минут знакомства — ни один крючкотворец преисподней, сколько бы ни свивал неумолимо точные строки своих контрактов и договоров, не был способен зарифмовать ни строчки. Так уж вышло, что все дьяволы с их высохшими, уравновешенными сердцами были лишены слабости к прекрасному, не чувствуя и не откликаясь ни на одну, самую прекрасную мелодию. Интереса ради она отвечала ему строками из поэм — и по слабой улыбке на тонких губах понимала, что её маленькая шалость узнана, взвешена и найдена позволительной. Возможно, даже очаровательной. Отчего-то, тот факт, что Рафаил не дьявол — хотя его, конечно, уязвил бы подобный тезис, — странным образом успокаивало душу. Они оба были наполовину людьми, в них обоих видели только то, второе, данное отцами и оставившее яркие черты на лицах. С дьяволами не стоит и говорить, не то что торговаться — с камбионом она бы села за копейщиков, и не поручилась бы, что проиграет. Она методично продаёт ему себя по кусочкам — один за другим, идя на мелкие уступки, скармливая пешку за пешкой в этой игре, и он улыбается, как сытый кот, зная, что не удовлетворится малым — он возьмёт всё. Обещание за обещание, услугу за помощь… Она берёт у него магию и убивает его врагов, она обещает ему корону в обмен на молот и знает, что принесёт обещанное. Он забирает у неё верность, отворачивая от богов, он забирает у неё тело, становясь единственным из любовников, он получает её сердце, властвуя в нём безраздельно. И когда у неё не остаётся ничего, кроме души, она поднимает выточенного из белого мрамора Цирика и ставит Рафаилу шах и мат. Потому что оценив прелесть звучания мелодии, принадлежащей лишь ему, тот, кто не был дьяволом, но от рождения отравлен их алчностью, не захотел её угасания. И та, что имела лишь душу, отдала вместо неё смертность.