Мое первое убийство

Полторы тысячи слов о моем первом убийстве Эта история началась еще несколько лет назад... И, хотя тематика данной наглости в отношении жизни меня интересовала с самого детства, усугубившись началом войны в четырнадцатом, сильный оборот этот интерес начал принимать относительно не так давно. Основным толчком я считаю беспрекословно начало общения с людьми, уже совершавшими подобное. Не буду скрывать, я давно горела желанием ощутить, каково это: отнять чью-ту жизнь, каково это, когда кровь обрамляет твои руки, высекая на них последние вздохи и удары чужого сердца, ощутить, каково это - выпустить наружу чью-то душу и возомнить себя Богом, тем, кому дано право забрать жизнь, оборвать существование себе подобного, отобрать чужую энергию, впитать каждую ее каплю. Мысли об этом возбуждали мое сознание, будоражили его; я неоднократно представляла, как сделаю это. И не было сомнений, что это произойдет. Как не было и страха - одно предвкушение, жажда адреналина, искомый интерес и любопытство наполняли меня, навязчивые идеи рождались где-то в нутре, искали возможности вырваться наружу, обнажить себя миру, предстать перед всевышним. Этой возможностью в мои восемнадцать стал, заставший меня врасплох, вопрос: “хочешь убить?”. “Кого? Когда? Как?” - мои глаза загорелись, в душе воспылал огонь, - вариант отказа не существовал и не возникал ни на миг. Я ждала этого. “Какая тебя разница, кого?” - а ведь и правда, какая? Раньше, когда меня спрашивали, смогла ли бы я застрелить голубя и смотреть, как он умирает от начала и до последнего его толчка, до самого конца - я без промедления твердила соглашение, хотя сама я и думала: “это же жестоко... Я не уверена, но мне интересно...”, итогом всегда было заключение в мыслях: “да, я смогу”. И почему-то мне всегда казалось - человека убить проще, но, когда мне предложили зарезать саморучно свинью, я не испытала сомнений. Я волновалась, да. Ждала этого дня и, засыпая, представляла, как сделаю это, адреналин охватывал меня еще с момента, когда я согласилась. Мы поехали в деревню. В тот день было пасмурно и холодно. Двадцать третьего дня весеннего месяца марта я спрятала в ножнах длинный холодняк - глоковский штык нож с восхитительными упорами под пальцы, положила я его в багажник и выдвинулась в путь. Каких-то сорок километров разделяли меня от вожделенной расправы над мимолетностью жизни. Всю дорогу я думала, когда же я начну бояться, и начну ли? Вы спросите, посещали ли меня мысли в духе “а может, не надо?” - посещали. Думала ли я над этим? - Нет. Мое решение было твердым и желанным. И все же, наверное, мне хотелось испытать этот страх. Хотелось переступить через него, точнее, хотелось узнать - смогу ли я переступить эту черту? Смогу ли я отринуть свою человечность и убить? Но ни страх, ни сомнения так и не возникли, меня это даже разочаровало. Я от начала и до конца была уверена, что смогу. Когда мы уже прибыли на место и я расчехлила нож, меня спросили: “ты раньше убивала?”, я покачала головой и он продолжил: “тогда скажи, тебя заставили?”, и вновь я покачала головой. Это желание было сугубо личным, моим. Мы направились к сараю. “Выбирай!” - прозвучало за спиной и я, немедля, указала пальцем на небольшого поросенка сорока килограммов, на вскидку. Были и большие, под двести. Выбор свинки был моим единственным проявлением страха. Да-да, я знаю, что вы скажете: “не гуманно убивать малыша! На нем и мяска-то мало!”, но я спрошу тогда вас: “а гуманно ли убивать вообще?” - нет, ответит большинство. Но почему мы тогда убиваем животных? Ответ прост - мы их едим. Таков закон природы: сильный пожирает слабого — это классическая пищевая цепочка, другое уже дело, когда вопрос стает ребром: гуманно ли дать девчонке зарезать живого, когда она не профессионал, и рискует нанести ему уйму мучений и боли? Но тут я тоже вас спрошу: а как становятся этими профессионалами? Итак, маленьких было двое. Мне вывели мальчика. И уже тогда, как только его за лапку вытащили из сарая, я подумала быстренько зарезать поросенка, не дожидаясь, пока его привяжут. Что меня остановило? Желание. Желание полноты процесса. Свиньи завизжали, а писк малыша был самым громким из них. Кричал он и пока его привязывали, он сильно брыкался, пытаясь вырваться. Я смотрела прямо ему в глаза - он боялся, боялся и хотел жить. Было ли мне его жаль? Нет. Ни чуть? Ни чуть, но он мне нравился, да, но, нет, сожаление не породилось в моем сердце и тогда. Был ли его крик невыносим? Возможно, для кого-то; мне было безразлично, я не думала об этом или не хотела думать. Я не показывала ему нож, животные боятся этого, а портить мясо очередным выбросом адреналина и кортизола ой как не хотелось. Я подошла к поросенку - он сразу же сильно дернулся. Но уже в следующее мгновение я схватила его за ухо, подошла ближе, и двадцать сантиметров клинка одним резким движением я вогнала в его шею, где-то под ухом, слишком далеко. Я начала резать, вонзая руку с ножом глубоко в плоть, которая обдавала меня теплом жизни. Свинья начала хрипеть и вскоре перестала визжать. Только хрипела. Я резала по шее около десяти секунд, когда фонтан крови тонкой струйкой брызнул наружу. Вязкая, липкая, ярко красная кровь потекла по траве - я перерезала артерию. На шее уже красовался огромный разрез, я видела сквозь него, как вздымается трахея - поросенок рьяно хватал воздух, пытался дышать, хватался не только за воздух, а и за последние мгновения жизни. Я смотрела завороженно, я восхищалась. Горло содрогалось в судорогах, и он никак не хотел умирать. Я нежно погладила его по шерстистому боку. Прошло около сорока секунд. Тогда, я подошла к нему вновь и углубила разрез, прекращая муки животного. Он перестал дергать лапкой и притих. Что же я ощутила, когда резала ему горло? Во-первых, это то, что нож, все-таки был туповат, но ничего, я сжимала его крепко, а движения мои были четки и уверенны. Я знала, что я делаю. Я не сомневалась, и не боялась. Не хотела отступить и не мешкала. Я сделала все быстро. Общий процесс длился не дольше минуты. Хотя, на самом деле, когда я наблюдала предсмертную агонию своей жертвы - эти секунды мне казались вечностью. А ему? А ему вскоре стало все равно. Его подвесили вниз головой, и я принялась обжигать труп паяльной лампой, держа в другой руке все тот же штык нож, я сдирала обуглившуюся шерсть. Тушка была облита кипятком. Я закоптила кожу, и вновь взяла орудие. Я взяла голову за ушки и начала резать по кругу, а когда вся плоть разошлась по швам, и голова повисла на хребте - я вонзила нож в лужу крови на земле под ногами. Взялась уже за оба уха и хорошенечко крутанула голову убиенного. Раздался характерный звонкий хруст позвонков - голова повисла в моих руках. Далее я освежевала труп - вскрыла его по животу, проходя все слои тканей. Разрубила грудную клетку, ребра. Я всунула руку прямо внутрь, поддевая органы, и ощутила тепло этого тела таковым, каким оно было еще при жизни, я вывалила наружу кишки и остальные внутренности. Тогда я крепко взялась обеими руками за топор, и тушка была разделена на две части. С каждой я срубила рульки, отделила кожу с салом от мяса - разобрала труп. А потом? Что же потом?! Потом свинка была распихана по контейнерам, и, составив компанию ножу, осела в багажнике. Что же я испытала потом, спросите вы? Мне стало плохо. Нет, не от вида трупа, нет, не мерзко от самой себя. По-другому было: тело одолела слабость, голова закружилась, а в нос, как впился часом ранее, так и застрял там - теплый запах освежеванной туши. Он еще долго сохранялся на моих руках, и даже сейчас, когда я закрываю глаза и принюхиваюсь, кажется, что ощущаю всю его не самобытность, а меня саму охватывает волна эмоций того дня, на лице снова растягивается улыбка, в глазах порождается непонятный оскал, который возник на моем лице с маниакальной улыбкой еще тогда. Там я впервые испытала такой спектр эмоций. Они тогда были одними из самых откровенных, если не самыми, за всю мою жизнь. А еще, тогда в моей руке впервые, уверенно, как влитая, легла рукоятка клинка. Я обустроилась на откинутом сидении машины, словно в трансе, разглядывая кровь на себе, приводя свои мысли в порядок - я тихо рассмеялась. Свинья была очень вкусной, так что жила она вовсе не зря, а свое существование оправдала до конца. Что я ощущала, когда порезала ее мясо, замариновала, замкнула на решетке, устремив в огонь, а потом поглотила? Восторг. Вот так я и убила впервые. Вы спросите, может, я пожалела со временем? Нет. Обратную дорогу домой меня сопровождал дождь, а еще, пробивающиеся сквозь грозные тучи, лучи солнца. Мы долго не могли найти дорогу к месту назначения, когда ехали туда - у меня тогда закралась мысль, что, может, мне не стоит этого делать? Но, когда мы ехали обратно - этой мысли в закромах моего сознания уже не было, она исчезла, где-то на задворках, не пробравшись далеко, так же спонтанно, как и появилась. В восемнадцать лет я стала убийцей и меня это ничуть не напугало.