Не очень старый Новый Год

      Три блондинистых макушки суетились на кухне, заполненной разложенными на каждую доступную поверхность продуктами и иногда даже готовыми блюдами. Старшие, Ольга и Иван, трясли капустой у лиц друг друга, с жаром убеждая оппонента, что их вариант лучше. Одна доказывала неуместность кислой и воняющей квашенной, пока другой подмечал, насколько противна текстура супа, имеющего свежую. "Это же не салат". На этот момент обсуждения родственнички уже успели сойтись на общеславянской природе явства, но ещё не затронули тему культурной апроприации и колонизации.       Наталья, ошпарившись о кастрюльку с вареной картошкой, тихонько блядькнула, кляцнув зубами, и поспешно бросила чугун на деревянную досточку, метнувшись к кипящим яйцам. Страстные споры, разразившиеся вокруг щщей со свëклой, не особо волновали девушку, поскольку у неё была цель поважнее — и половина тазиков на новогодний стол не была заполнена. Уже очищая яйца от скорлупы, она зацепилась взглядом за бутылочку добротного немецкого пива, крафтового, благородно отливающего золотом на свету.       Улыбка, как бы ей не хотелось этого признавать, разлилась по её лицу, придав девушке кроткий прищур. В этот момент она казалась не холодной и недосягаемой Натальей Арловской, а милой, заботливой Наташей.       Её счастье возникло не как часть новогоднего чуда, оно появилось даже не от благости владения достойным градусным, что удивительно. Счастье было из-за чувства благодарности милой Наташи. Она, нарезая до страшного огромным ножом редиску, вспоминала глупый предновогодний подарочек от "седого гопаря", что посмел смыться к настоящей его бывшего брата, Элизабет, отмечая самый главный праздник там, с какими-то педиковатыми немецкими мужиками вместо неё. Сама того не заметив, Наташа пшикнула крышкой пива и сделала маленький глоточек, заглушая душевную боль. Осознав совершенное, беларуска оправдалась перед собой дегустацией. Нельзя же дрянь непроверенную какую-то себе в салат добавлять.       Обернувшись на поножовщину, разворачивающуюся в шаге от нее, девушка лишь убедилась, что еще один глоток побольше замечен не будет. А значит, можно оставить на окрошку и пол бутылочки, остальным залатав разбитое девичье сердце. Голова стала полегче, но эмоции, что девушка сдерживала изо всех сил, резкой волной накатили на неё, пробив плотину спокойствия. Нож остриём врезался в доску, чуть не расколов её на две части. Громкий звук остановил национальную рознь, а Иван, поднявшись с пола и выпустив из руки короткие волосы старшей сестры, с беспокойством подошёл к младшенькой, заглядывая ей в глаза.       — Чтож кручинишься, ненаглядная ты наша? — все еще держа Оленьку за левую ногу, нарочито архаично вопрошал Иванюшка по правую сторону Наташеньки.       — Вань, ну не дави на девчонку! Совсем в нежных женских чувствах не разбираешься, не видишь, больно сердцу её! — покряхтев на полу, она выбралась из хватки братца и оказалась у левого плеча сестры. Не забыв толкнуть его бедром, естественно.       — ...Прекратите. Задумалась я, — она оглянулась кухню, глазами рыская за чем-то, что-то подсчитывая. На родственников шикнули, чтобы не толпились вокруг, не мешали. — Майонеза у нас не хватает, — наконец заметила Наталья.       Надо было проблему эту решать...

*

      — ... Да? Хорошо. Обязательно. Передам. Поспешим. Не стоит. Конечно, — бойко отвечал на телефонный расстрел словоблудством Людвиг, рефлекторно кивая после каждой своей реплики. Солдафон.       Феличиано, ворочась в тележке и пытаясь понять, что это делается с беловлаской, бездумно наматывал свой хóхол на палец. Будто ему не хватало дополнительных действий, он обратился к Кику, со стыда за нарушение правил торгового центра стоявшему поодаль от участников своей поликулы.       — Кикууу, а с кем там Людвиг бормочет?       — ... Я не думаю, что могу ответить на заданный мне вопрос. Но я тоже взволнован случившейся ситуацией, — он задумчиво склонил голову, ломая её в догадках.       Феличиано шмыгнул пару раз и начал подниматься, поглаживая свою попу, принявшую форму дна тележки.       — Больно... — не успев вылезти, он неосмотрительно оперся о стенку, накренив своë ложе. Кику не дал провизии упасть, но спасать от падения бедокура пришлось и так занятому Людвигу. Как будто репетировав подобную ситуацию до, он обвил итальяну в беде свободной рукой от подмышки до подмышки, при этом сбрасывая трубку, из которой удивительно громко слышались прощальные поцелуи Ивани. Ольга уже завершила свои минуту-три назад.       — Мы идем в майонезную секцию, — похоронно заключил он.       — ... Но мы скоро уже дойдем до начала очереди... — беспокойно заметил Кику, с пыхтением возвращающий тележку в стоячее положение.       — Салаты нуждаются в нашей помощи. Я вернусь.       Феличиано был приземлен, а Людвиг уже бежал в толпу, что на деле была очередью за искомым ими соусом.       — ... А ведь с ним даже нет моей метлы... Или трусов...       — ... Меня беспокоит, насколько печален ваш тон.

*

      Рокот мотора джипа раздавался по сибирским просторам. Его огромные колёса стучали по кривой дороге, заставляя собак внутри машины лаять до деревни, даже если она была на сравнительно большом расстоянии.       — Безобразие! Вредителей развелось! — кричал продрогший китаец на обочине. Он не рассчитал топлива, отчего до места назначения оставалось только добираться пешком. Даже это неудобство не мешало ему возмущаться на понаехавших, нарушающих покой и благость милого поселения.       Авто остановилось возле него. Затонированное стекло опустилилось. Из него выглянул блондин в солнцезащитных очках, а вместе с блондином выглянули три песьи мордочки и один цыпий клювик. Мордочки выглядывали с колен молодого человека, а клювик с его макушки. Зоопарк какой-то. Цирк.       — Тебя это, — он чавкает жвачкой — подвезти, — и надувает из неё пузырь, после его лопая. — Яо?       — ... Выходец английской семьи, — сщюрился Яо, плохо скрывая неприязнь. Он помолчал немного, будто выдавливая из себя слова почтения, — так глубоко мной уважаемой, — и состроил притворный оскал.       — Фу.       — ... Да, было бы предпочтительно.       — Залезай, — Альфред поправил очки и кивнул головой назад.       Яо потянулся рукой к задней даери, но его остановили звонким цоканьем.       — Еще че захотел. Не видишь, что там Буся и Почи, — на сидениях и правда были сиба-ину и рыжеватый котярик.       — Тогда... Я не понимаю, к чему вы клоните, молодой человек.       Ему цокнули ещё раз, и без слов говоря: "Чё тут непонятного?"

*

      В дверь слышится стук. Иван снимает фартук и подбегает к двери, открывая гостям.       — Торопились, как могли. — С тяжёлым дыханием говорит Людвиг, уже толкающий пакет с покупками в руки хозяина дома. — Кику и Феличиано сейчас придут, машину перепаркуют только.       — А Альредя где? Я думал, что Фелька скорее в последний момент бросит нас, а тут...       — Он дома. За собаками присматривает, — он кривит лицо, вспоминая, на кого оставил своих дитяток, — или собаки за ним. В прошлый раз Родерих за ними проследил, а сейчас он и сам отмечает.       — Ну проходи тогда, раздевайся, топчешься тут, как не родной. — Брагинский уже собрался уходить на кухню, как в дверь послышался громкий и частый стук. Не Кику и не Яо, у них не хватило бы бестактности. Удивительно, что остаётся только, видимо, Феля, у которого на стук не хватило бы силëнок. Может, Людвиг наконец заставил его набрать норму белка?       — Оль, тут гости заходят, пакет забери!       Освободив руки, он шумно выдохнул и приблизился к двери вновь. Послышалось лаянье. Что-то чирикнуло.       — Люд, а Гилберт Прубëрдика на Альфреда оставил?       — Ëбаный в рот. — Уже снявший куртку и ботильоны Людвиг с силой дëрнул ручку. За дверью и правда стоял ëбанный в рот. На ручках у него мирно посапывала Буся, на плечике клевал куртку Прубëрд, а у ног была свора собак. Нет, свора — слово слишком грубое. Это был скорее строй, почти армейский. Три славные девочки сидели в ряд, а вежливая шиба немного неловко присоединилась, в виду отсутствия дрессировки кривя шеренгу, стоя слегка позади. Возле Альфреда пылал раздражением от раненного достоинства Яо, попахивающий кормом и наполнителем.       — Дурак, а чем их кормить, в чём срать им?! Тут холодно до ужаса, а вдруг застудишь их! — не смотря на жёсткий тон, он с плохо скрываемым удовольствием скрючился над собачками, почëсывая каждой её любимые места для ласки.       — Не бойся, бейб, всë в багажнике, я всë продумал. — Горделиво шмыгнул Джонс, всë ещё стоявший на морозе. Его потянули внутрь, скорее чтобы не морозить ещё сильнее питомцев, чем его.       Иван, приглашая внутрь обиженного до глубины души судьбой друга, уже отключился от разговора западных.       — Вы с ним по пути встретились? Чего вместе пришли? Мне казалось, что он тебе не по душе, — заботливо снимая с плеч приятеля тулупчик, заметил Ваня.       — Не по душе, — согласился Яо. — Я по глупости топлива рассчитать не смог... Этот юноша... — ему неприятно было говорить что-то даже приблизительно хвалебное в сторону этого негодяя, — подсобил мне.       — ... Товарищ, не прими за оскорбление, но... — Иван принюхался, пытаясь понять, не кажется ли ему, отчего Яо сморщил нос, будто напоминание об этом ранит не только его морально, задевая честь и гордость, но и физически. — Отчего от тебя так?       — ... Я не хочу об этом говорить.

*

      Яо, сестрички и зверинец уже мирно дремали, а остальные, оставшиеся сидеть на кухне, маялись чем попало. Уснуть не могли, да и на покрывала Брагинского посреди ночи стошнить страшно было.       — Интерпедик, за закрутками забеги в погреб. — Ванька всë же отвлëкся от кроссворда. Голова начала болеть даже у него, а это значило, что он может проявить милость и дать хлебнуть приятелям рассольчика.       — ... Нас тут много. И вспоминать интервенцию грубо, будто сам в политику государств других не ввязывался, знаем мы вас, коммуняк. — Бурчавший Альфред даже не думал, что обращаются к кому-то, кроме него. Просто хотелось поязвить.       — Ну отозвался-то ты.       Интерпедик, всë же приняв звание, тяжко вздохнул, с особым артистизмом передав одним шумом воздуха, набираемого в лёгкие, фразу: "Ну блиииин, лааадно".       — Что такое закрутки?       — ... Огурцы в банке с подвальчика забери.       — А. — Он сморгнул сконфуженность и утвердил приказ повтором слова. — Pickles.       — Сам ты пикмес. Побеги за огурцами, пока не выгнали с концами. — Иван помолчал долю секунды и продолжил, но голосом, смягченным глупой ухмылочкой. — Поезжай до Вашингтона без пробитого гандона.       — Ты продолжишь накидывать, пока я не вручу тебе банки эти? — в ответ он услышал довольное мычание, — я начинаю понимать, почему Наташе не нравятся оды Гилберта. — "Рейджбейт" поговорками (которые придумывались русским каждую секунду, им не давали выдержать и момента, чтобы хоть как-то устояться в языке для того, чтобы действительно оправдать свою самоидентификацию как этот тип фразеологизмов) удачно действовал на нервы юэсейца. Он уже одной ногой был на очень вертикальной и очень опасной лестнице, типичной для дач, но не двигался, пока ждал ответа, чтобы не переломать себе кости с шока от, как он говорил, "the audacity".       — Не забывай, что ты близнец. Один удар – тебе конец. — Успел хмыкнуть Ваня, перебитый громким и злобным топтаньем вниз по лестнице.       — ... Как же вы мне все дороги... — ссарказмировал Людвиг, сложивший книжечку с судоку загадками на обеденный стол и помявший меж большим и средним пальцем переносицу. Решать он не мог и от гудежа, и от галдежа. Кику и Феличиано отлипли от его боков, до этого с той же усталостью и лёгкой размытостью сознания наблюдавшие за геймплеем. Единственное отличие их состояний от состояния Людвига — его ещё хватает на пассивно-агрессивные фразочки. Может, выпив маны небесной, они и сами пожалуются на американско-русский шум. Если, конечно, не уснут, разрешив проблему головной боли.