Безумию подверженная

      Барон на удивление не был огромным тучным мужчиной, с волос которого стекало бы сало. Барон, к её отчаянию, был ещё хуже. Он напоминал крысу, такую же скрюченную, с таким же тонким хвостиком, как и у него. Он всегда смотрел словно исподлобья, словно желал откусить от тебя кусочек побольше. Но глаза выдавали его с головой: глупые, без единой хитринки в глубине — проще говоря, глаза идиота. Его непомерные амбиции совершенно не сочетались с абсолютной пустотой в голове, поэтому он был вынужден довольствоваться доставшимися от родителей титулом и наследством и продолжать с завистью поглядывать на других.       Каждый раз, когда ей приходилось смотреть на него или разговаривать больше необходимого, она ощущала тошноту и желание как можно быстрее сбежать. Ни разу ей не удавалось закончить их разговор до того, как желчь подошла бы к горлу. Другие аристократы Барона тоже не жаловали, хоть и не позволяли себе высказать своё отвращение так явно — ему всегда отправляли приглашения на балы и каждый раз извинялись, когда приглашение приходило на день позже. На грани с вежливостью и унижением они всегда оказывались в выгодном положении и даже намеренные провокации со стороны Барона они оборачивали так, что он всегда оказывался виноватым, а они — великодушными аристократами, вынужденными терпеть этого вздорного ребёнка.       Аристократы никогда не называли Барона по имени, она сама даже не может припомнить, когда в последний раз произносила его имя, все просто игриво называли его по титулу, прекрасно зная, что из десятка баронов он был единственным Бароном.       Так что, возможно, из-за постоянных подлостей со стороны своих «приятелей», а может, просто в силу характера, Барон всегда был раздражён. И даже его жена, смертельно обожавшая своего мужа, не могла с этим справиться. Не реже раза в неделю Барона обязательно находили в какой-то придорожной канаве вусмерть пьяным, проклинающим всех и вся, и не реже раза в месяц изрезанным мечом на очередной дуэли.       Барон ещё ни разу не одерживал победу на дуэли, но при этом всегда оказывался жив. Проколотый, изрезанный, он всегда выживал и продолжал лезть на рожон, несмотря на беспокойные мольбы жены не делать этого. Поэтому за глазами, простые люди звали его просто — Таракан. Барон-Таракан ни одно из своих прозвищ не любил и поэтому всегда взрывался, стоило хоть кому-то произнести их.       Так и сейчас, стоя посреди зала, одетый в свои «крысиные» серые одежды и удерживаемый за локоть напуганной женой, он упрямо и громко продолжал спорить с Графом. Хотя назвать это спором не повернулся бы язык. Это походило больше на бессмысленный лай собачонки перед огромным слоном. И Граф, которого, вероятно, тоже посетила эта мысль, снисходительно улыбнулся. Смотря на эту нелепую сцену, она почувствовала головную боль, пульсирующими волнами распространяющуюся по телу. Но разнимать спорящих никто не спешил, поэтому она смиренно отвернулась к окну, пытаясь отвлечься от восторженного смеха аристократов, довольных представлением.       Впрочем, за окном раскинулась тьма и это начало казаться ещё более бесполезным занятием, чем обычно, но она всё равно продолжила смотреть, хоть и знала, что ничего не увидит — на небе сегодня не было ни луны, ни звёзд. Она смотрела просто потому, что альтернатива была куда хуже.       Она не знает, сколько времени провела так. Голоса аристократии превратились в фоновый шум, а из-за неудобного положения затекла шея. Хотя эти мелочи было легко игнорировать, рука, лёгшая на плечо, привлекла внимание. С усилием отвернувшись от окна, она посмотрела на свою мать с немым вопросом: «А стоило ли оно того?» Мать, поняв, что всё-таки не стоило, отвернулась от неё.       Решив, что возвращаться к созерцанию исключительно чёрного пятна, представляющего сегодня небо, не имеет смысла, она наконец обратила внимание на то, что происходило прямо у неё перед носом. Спор Графа и Барона, являющийся по большей части унижением последнего, прекратился так же резко, как и начался. Она полагала, что это заслуга жены Барона — довольно влиятельной особы, пусть и до странного одержимой явно не стоящим того мужем. Оглядев зал, она заметила, как женщина, стоя в углу, пыталась успокоить взбешённого её вмешательством мужа, пока тот, не стесняясь, размахивал своими тонкими, «крысиными» ручками и наверняка проклинал Графа.       Она не смогла удержаться от презрительного взгляда в его сторону. И было приятно заметить, что не она одна: привалившись к стене, молодая особа, имя которой ей, к сожалению, не было известно, неласково усмехнулась в сторону Барона, стоявшего буквально в паре метров от неё. Но ни Барон, ни его жена не замечали её осуждения, видимо, слишком поглощённые друг другом.       В какой-то момент она почувствовала, что внимание девушки переключилось с Барона на неё. Её пышные кудрявые волосы едва ли скрывали острый и непокорный взгляд, направленный в её сторону, и это заставило её вздрогнуть. Ласковая рука матери, почувствовавшей её страх, на мгновение отвлекла от непокорной особы.       Когда она вернула свой взгляд обратно, девушки уже не было.