i det mörker som omsluter mej

Ужас, сковывающий глотку, адреналин, оглушительно бьющий в виски — всего лишь отзвук по-настоящему бешеного ритма сердца. Сердца лишь в анатомическом понимании: любой, побывавший наедине с этим очаровательным мальчишкой дольше одной минуты понимал, что вместо обыденных человеческих органов внутри его холëного тельца находится концентрированная гниль — вязкая, удушающе зловонная, засасывающая заблудшего путника, как болото. Отблеск его дежурной обольстительной улыбки всегда скрывал в себе крошечные частицы кощунственного безразличия. Было бы даже лучше, будь все эти игры в Бога вызваны бахвальством и самолюбованием, но наповерку всё выходило куда хуже. Ему было скучно. Нет ничего страшнее скуки. Заскучав, можно без единого душевного терзания загубить миллионы жизней, а потом обнаружить, что даже таких жертв мало. За годы обладания возможностью влëгкую вызывать самые нечеловеческие муки у любого существа, за годы повторяющихся лëгких смешков от наблюдения за наполненные ужасом глазами жертвы, веселье как концепция стало незнакомо Дитриху. И вправду, ну какое удовольствие от того, что достаëтся так легко? Кровь ни разу не стекала по изящным рукам кукловода, потопившим бесчисленное количество людей в собственной крови, а трупные нечистоты никогда не касались подошв его неоправданно дорогих туфель. Мальчик выработал стойкость к тому, что не должны видеть, в особенности, дети, достаточно быстро. Насилие порождает насилие: сначала это было эквилибристикой с возможностью мстить, давать отпор. Далее способом получения удовольствия куда более яркого, чем любые слабости человеческой плоти могли желать. Но никогда в жизни он не смел по-настоящему выразить всю ту боль, вожделение и плотную, тëмную скуку, ведь ни один человек в мире не вызывал все три чувства так сильно, как его учитель.

***

— «Интересно, что чувствуют эти паразиты, убивая им подобных голыми руками..?» — в очередной раз загадочно мурлыкал кукловод, не скрывая обаятельной улыбки от гордости за себя после каждого побоища. В отличие от ученика, механического мага не интересовали даже эти аспекты человеческой жизни. Он будто жил под куполом собственных правил и забот, имея в своëм пантеоне лишь одного бога. А остальное лишь шальным отзвуком проскакивало мимо его ушей. — Чувство превосходства или раскаяние, вызванное страхом. Третьего не дано. — холодно и буднично отрезал Маг, бросая взгляд на едва вступившего в пубертатный период ученика. Эта его извечная миниатюрность словно издевалась над всём существом мужчины, взявшего на себя роль какого-никакого, но опекуна, мальчишки с очень любопытными способностями. Так и гудела внутри черепной коробки, взывая к давно забытой морали, мол, окстись! Он ещё ребëнок! Но цель оправдывает средства, так ведь? А потому любые методы воспитания железной воли имеют право с хрустом раздавить хрупкие позвонки надменной чванливой морали. Безо всяких угрызений совести, правая рука Исаака наигранно ласково прошлась по каштановым волосам Дитриха, отчего тот рефлекторно подался вперëд, понимая, чего от него хотят. Его уже успели научить тому, что близость ради близости — это сказки. Как и в случае с убийством, речь идёт либо о доказательстве превосходства над жертвой, либо о раскаянии, попытке зализать израненную душу другого человека сквозь толщу плоти. Но второе практически невозможно: ничто ещё не посмело достать такую хрупкую и бессмертную материю сквозь смрад жалкого мясного скафандра, который, только щëлкни пальцами, запустит процесс гниения и увядания. А вот превосходство достигалось в мгновение ока и позволяло уже Исааку играть роль кукловода, каждый раз проворно отстраняясь от точëного личика юного орденца, чтобы застегнуть ширинку неизменно чëрных брюк и позволить несвойственному ему громкому вздоху облегчения прорваться сквозь тонкие губы. Раз за разом. — Но доказать превосходство, определëнно, более веская причина убить. — спокойно отчеканил темноволосый мужчина, жеманно убирая с бледного лица прилипшую прядь шелковистых волос. Кукловод знал, что это действо никогда не было сакральным ни для кого из них, что на каждую попытку расспросить, для чего маг регулярно эксплуатирует тело своего ученика, будет один ответ: «Так достигается послушание: презрение, граничащее с любовью и ужас, подавляющий всë желание сопротивляться». И ведь верно: ничто так хорошо не воспитывало дисциплину в надломленном мальчике, как ëмкие показательные выступления учителя. Почему-то начиная с первого злодеяния любая мысль попробовать свою убийственную силу на Исааке в сопровождении огромного стыда, пулей вылетала из головы Дитриха, заставляя всякий раз поморщиться то отвращения то ли к себе самому, то ли к своему обожаемому мучителю.

***

Уже не отследить, с какого по счëту грубого вторжения в личное пространство амбивалентные мысли атаковывали потенциально светлую голову ещё совсем юного тогда аристократа. Поиск себя и зарождение самосознания, как и у всех в таком возрасте, самым наглым образом мешали Панцермагиеру подчинить себе столь важного для ордена участника, такого своенравного и непослушного… И возведëнные для самозащиты сознания стены в разуме Дитриха рухнули. Обжигающее желание снова увидеть довольную улыбку на тонком лице с семитскими чертами, едва различимый отблеск одобрения в беспросветно тëмных глазах учителя, горько контрастировало с неутолимой острой болью, так похожей на ту, которой он пронзал своих жертв, не замарав тонкие пальчики. С растущим безумием, потребности в страшном отмщении. Потребность как подчинить, так и подчиниться самому. Ему с ранних лет выбили почву из-под ног, подкармливая ложной иллюзией собственного превосходства над остальными людьми. И вправду, когда на выпускные вечера ровесников прибывали гордые своими отпрысками отцы, непозволительно болезненная судорога сводила едва бьющееся от обиды сердце кукольно красивого парня. У них были отцы. В худшем случае отцовские фигуры. Порой тираны, но всë же родные. В такие моменты было вдвое больнее осознавать, что отцовской фигурой в его мучительно причудливой жизни был человек, лишëнный всяческих чувств, для которого даже насилие над Дитрихом не доставляло ни удовольствия, ни омерзения, а, как и все тренировки юного орденца, были лишь необходимостью Если это было проверкой на прочность, то кукловод до сего момента проходил её с достоинством. Но то ли очередная рыдающая в его плечо наивная красотка, то ли очередной бравый солдат инквизиции, чьи органы были пожраны сами собой, благодаря умениям фон Лоэнгрина, окончательно испортили и без того нестабильное настроение 8=3, лениво стягивающего пиджак с ноющих плеч. «Интересно, что чувствуют эти паразиты, убивая им подобных голыми руками?» — шальная мысль, время от времени посещавшая его, снова уютно устроилась на мягком ложе воспалëнного сознания. А ведь подобные ощущения могут решить вопрос с развязыванием хитросплетения клубка, состоявшего из ненависти, обожания, и, что самое важное, скуки... Наверное. Ведь теперь даже страшные преступления, безупречно исполняемые одним лишь усилием воли, не приносили удовольствия. Одно дело заниматься нехитрой ментальной гимнастикой, а уже совсем другое – по локти погрузить руки в кровь, слизь и липкий ужас жертвы. Но никто из орденцев, даже самого Contra Mundi, кончина Мага не заденет, некоторых даже обрадует. От неподдельной секундной обиды за наставника лицо Дитриха ненадолго искривилось в горькой усмешке. Подумать только, быть всем, чтоб в один миг стать ничем. Ну и пусть, так и работает мир, таким его учили видеть круговорот жизни. Всë-таки, без царящей вокруг скорби, веселье не обещало быть таким ослепительно ярким, но всё же такое развлечение казалось куда лучше опостылевших жестоких сцен вперемешку с покадровыми воспоминаниями о веселящейся, прекрасной и испорченной, подобной ему, золотой молодежи.

***

Ох, боже! — очаровательно промурлыкал Лоэнгрин, небрежно откидывая волосы назад. — А вы, как и всегда, по горло в делах… — горькая ухмылка на изящном лице подрагивала от непривычного чувства ужаса и предвкушения. — И я был бы рад освободить вас от такой тяжкой ноши. Кемпфер хитро улыбнулся, наивно полагая, что как и прежде, его подопечный заскучал и пришёл просить ласки, а потому был неосторожен. Даже слишком. Но осознание ударило лишь в тот момент, когда холодные подушечки дрожащих пальцев обвились вокруг тонкой шеи мага, с жадностью нащупывая сонную артерию, надавливая то сильнее, то ослабляя хватку. Убийство и теперь было способом доказать своë превосходство. Неопределённого толка усмешка судорогой расплылась на слабеющем лице Кемпфера, выжигая на сетчатке того образ ярко улыбающегося Дитриха. То была не привычная садистская улыбка, несмотря на подходящие для оной обстоятельства. Детская радость, так давно пропавшая из эмоционального архива кукловода, вернулась так неожиданно и усиливалась по мере того, как жилка то и дело слабо подрагивала под пальцами, пока не сменилась тонким шнуром в качестве удавки.

***

И всё же, каким бы влиянием и силой не обладал маг, он был всего лишь человеком. А люди хоть и существа хрупкие, но тем не менее, живучие. Посиневшие губы больше не вздрагивали, но сердце 9=1 продолжало слабо биться. Выйдя из оцепенения, глаза на изящном лице Дитриха забегали по захламлëнному рабочему столу мага в поисках подходящего инструмента. Вот оно! Остро заточенные ножницы только с третьего удара, не без приложенных усилий, с гадким хрустом пронзили барьер из мышц, сухожилий и хрящей, небрежно вспоров сонную артерию побледневшего бездыханного Исаака. Любопытно, что столь субтильное на вид тело было так сложно деактивировать. При дополнительном прокруте в ране, стальные ножницы издали противное хлюпанье, затем ещё одно: ровно перед тем как горячая артериальная кровь дождëм хлынула на всë, что было вокруг, включая лëгкую белоснежную рубашку убийцы. Его любимую рубашку. — Уж порчу моей любимой рубашки я вам не прощу, майн герр. — саркастично отметил парень, делая десять шагов назад, дабы яснее оценить проделанную работу. Каждый угол этой мерзкой лаборатории, каждый квадратный метр, хранящий в себе ужасные сцены, омылись кровью их законного владельца, и, пожалуй, то был единственный способ смыть такое тяжкое преступление с поверхностей комнаты. Жгучий смрад пробивал ноздри: то смешались воедино всевозможные растворы, расставленные повсюду, и пресловутая вонь, извещающая о конце срока годности человечного тела. Не без омерзения, пальцы кукловода ловко отодвинули вымоченные в его же собственной крови, волосы мага, желая взглянуть на его выражение лица в момент смерти. Такое же ли оно, каким было в моменты окончания каждого эпизода насилия? Едва заметная улыбка застыла на осунувшемся, и без того измождëнном лице мертвеца, на мгновение больше не скрытым за тëмным водопадом волос. Дитрих лишь усмехнулся: впервые за столько лет он наблюдал ту самую довольную улыбку на лице того, кого он хотел и бесконечно радовать, и беспрерывно мучить.

***

— Снисходительно я с вами обошëлся, — рассуждал 8=3, отмеривая шагами смердящую комнату уже в пятый раз. — Всë же, я хотел подольше полюбопытствовать. Вы были правы, занятное такое чувство… — в очередной раз вздохнул он, откидывая покрытую чужой запëкшейся кровью прядь волос со лба. — Вы точно были правы, именно так утверждается власть. Было неясно, чьи тихие шаги прервали этот экзальтированный монолог, но тот, кому они принадлежали, явно не ожидал подобного: терпкая вонь крови, разного рода человеческих испражнений, формалина и спирта безумно сильно разъедала слизистые даже мафусаила, что уж говорить о людях. Если бы не эта пытка для обоняния, понять, что случилось, было бы сложно: в обиталище мага царил всё тот же дотошный порядок. Нарушали его лишь крошечные кусочки корочкой запëкшейся алой крови, что время от времени отлетали от общей массы, беззвучно падая на пол. А местами вязкая жидкость всë ещё едва слышно капала, стекая на пол, ожидая того же маленького превращения в грубую корку.       Свидетель ужасной сцены проследовал глубже, только чтобы будучи умудрëнным опытом безжалостным орденцем, не сдержать рвотных позывов, наблюдая за тем, как кукловод со скучающим выражением лица, грубо раскурочив узкую грудную клетку своего наставника, возится внутри, в попытке достать чип из его сердца. Ведь надо же понимать, что руководило тем, что наконец утолило его скуку!