Singing till the end

Что бы Сынмин ни думал во время беременности Лины, Джинэ действительно оказывается большой и упитанной девочкой. В последние недели малышка совсем потеряла покой, пинаясь, меняя положение, будто находиться в животе уже совершенно невыносимо и ей срочно нужно на свет и в относительно самостоятельную жизнь. Это и умиляло, и вызывало беспокойство за Лину: последнее, чего он хочет, — чтобы она испытывала дискомфорт и боль. Но роды проходят хорошо, практически как по учебнику. Единственное, что сильно беспокоит самого Сынмина, что Лина будто потухает и теряет былую яркость, даже несмотря на пребывание в чоривоне положенные две недели. Невооружённым взглядом видно, что материнство её прилично выматывает. И не помогает даже то, что сам Сынмин рядом фактически двадцать четыре на семь — он договоривается на работе о переходе на удалёнку. Лине нужно высыпаться, да и заботиться о малышке она не должна в одиночку, ведь Джинэ — их дочка, а значит и обязанности, касающиеся нее, они поделят на двоих. Чуть позже у них в планах пригласить няню, чтобы всем было более комфортно. Но это будет потом, а Лине тяжело сейчас, даже несмотря на помощь и разделённые на двоих хлопоты. Она как-то ночью признаётся, не сдерживая всхлипов и тихой истерики, вцепляясь в Сынмина и пряча лицо в его шее, что эмоционально чувствует — едва ли не более сильную, чем физическую, — усталость, потому что дни, кажется, сливаются в один повторяющийся цикл: покормить, поспать, помыть и начать заново. На себя почти не остаётся ни времени, ни сил. Побыть вдвоём, супругами, а не только родителями, кажется вообще чем-то за гранью реального. Наверное, такой этап проходит каждая пара, у которой появляется ребёнок, и это нормально. Но Лина, явно превозмогая себя, своё смущение и закрытость, признаётся, что ей не хватает той сферы жизни, где она может почувствовать себя любимой женщиной. Лине сложно поверить, что она осталась сексуальной, несмотря на домашние заляпанные футболки и уставший вид, сложно понять, что она не только мама, которая готовит, стирает и кормит. Заботится о ком-то, но не о самой себе. Сынмину это не нравится, потому что ему хочется, чтобы материнство было для Лины было счастьем, а не пыткой и испытанием. Его мысли теперь постоянно заняты мыслями об этом, он искренне хочет облегчить её состояние. Джинэ только-только засыпает в его руках, пока Лина готовит обед. — Почти готово, — шепчет она, чтобы не разбудить дочку, и выключает огонь на плите. — Я уложу её в кроватку, — в ответ шепчет он и поднимается на ноги, — я думаю, у нас как минимум час-полтора есть, чтобы поесть спокойно. В комнате установлена радионяня, так что как только малышка проснётся, они сразу это услышат. Оставив Джинэ в кроватке, Сынмин возвращается в кухню и обнимает Лину со спины, отчего та мелко вздрагивает, утыкается в шею носом, оставляет поцелуй на коже. — Вроде мы и рядом постоянно, и касаюсь я тебя постоянно, а всё равно мало... — пока он говорит, Лина поворачивается к нему и утыкается в его плечо носом. — Ты у меня такая трогательная, чаги... Раскрытыми ладонями Сынмин поглаживает животик, прикрытый тканью футболки и поддерживающим бандажом. Лина — специально или нет — скрывает своё тело под одеждой — компрессионные чулки, тот же бандаж и футболки с длинным рукавом. Только малышка и касается её голой кожи, слушает маленьким ушком успокаивающее биение сердца. — Прости. Маленькая занимает все наши будни, — тихо усмехается Лина, обнимая за талию обеими руками, — теперь, к тому же... Не могу сказать, что чувствую себя очень уверенно в своём теле. Многое поменялось, — она добавляет уже тише и смущённо отводит взгляд, прижимаясь в объятии ближе, будто прячась. — Эй, — он поднимает её подбородок, ласково чмокает в уголок губ, — тебе не за что извиняться. Джинэ сейчас наша главная забота, от нас зависит, насколько она будет довольна и счастлива. Сынмин целует ещё раз, только уже в лоб, на несколько минут замирает, не отрывая губ от кожи. Лина ластится под поцелуи, явно чувствуя себя в его руках безопасно и комфортно, пока на её губах цветёт довольная смущённая улыбка. — И, пожалуйста, не смей даже допускать мысли, что моё отношение к тебе изменилось. Я всё также тебя хочу, детка, возможно, даже больше, потому что... — Он умолкает, пытаясь подобрать правильные слова. — Ты подарила мне наше солнышко. Ты такая смелая и решительная. Я влюбился в тебя ещё сильнее, когда увидел с малышкой на руках. Пусть слова не могут по щелчку пальцев выбить из головы дурные переживания и лёгкую неловкость за изменившееся тело, Сынмин уверен, что ей нужно слышать комплименты, потому что это важно и просто приятно. — Правда? — она переспрашивает слегка неуверенно, невольно накрывая ладонью его руку на своём животе и закусывая нижнюю губу, — я тоже скучаю по нашему личному времени. По тому, как ты прикасаешься ко мне. Целуешь. Боже, я не чувствовала себя желанной женщиной, наверное, с самых родов. — Я вижу только тебя, — признаётся Сынмин, беря в ладони её лицо, — ты единственная женщина, что мне нужна в жизни. Врачи уже разрешили половые контакты со своим любимым мужем? Потому что, буду честным, моя собственная ладонь и фантазии о нас уже не удовлетворяют так, как бы мне хотелось. Он касается кончиком носа носика жены, и в глазах совершенно точно отражается вся любовь, что томится в нём. Лина тихо скулит и отвечает на прикосновения, одновременно начиная мягко чмокать щеки и подбородок, жмурясь от переполняющей её нежности. Ему хочется, чтобы она вновь почувствовала себя лучшей девочкой во всей Вселенной. Ему хочется, чтобы мать его первенца чувствовала себя счастливой и довольной собой, не сомневалась и не терзала себя мыслями, что он не хочет её любить и нежить тело ласками. — Разрешили. Меня больше ничего не беспокоит в этом плане. Всё зажило хорошо, — Лина кивает, обнимает за шею, вставая на носочки и будто повисая на нём, слегка алея щеками от его признания, — и о чем ты фантазируешь, бессовестный, наедине с самим собой, м? А главное, когда? Когда я сплю? Или вожусь в ванной с Джинэ? Или... Он подхватывает аккуратно под бёдра, заставляя обхватить талию и остановить поток слов. Разрешение врачей очень воодушевляет, заставляет потечь по телу жар и несдержанно коротко оскалиться. Милый румянец на щеках жены не должен влиять на него так, как влияет. Сынмин чувствует, как у него неумолимо встаёт, и несмотря на то, что хочет сдержаться, всё же прижимается к промежности. Лина мягко, игриво кусает его за щеку, требуя ласки, и Сынмин открывает шею, позволяя родным зубкам пройтись не только по щеке, но и там. — Я заботливый, — возражает он с шипением от силы укуса, — и иногда вставал по ночам к маленькой, когда она плакала, а потом уходил в ванную. Так скучал по тебе и твоему телу, чаги... Но не хотел показаться озабоченным, ведь у тебя столько забот и малышка требует всю тебя, а тут я с этим... Лина кивает и тихо смеётся, пока Сынмин улыбается, слыша ласковое и тёплое хихиканье, пока она ласково зачёсывает его длинную чёлку и открывает лоб и глаза, чтобы чмокнуть над бровью. Ему нравится звук её веселья — он родной и означает, что она счастлива и довольна. Ему нравится видеть, как ей приятно чувствовать, насколько легко он держит весь её вес на руках, будто она и впрямь лёгкая, почти как пёрышко. — Это очень мило. Я ценю, что ты думал об этом так, — Лина признательно мурлычет и крепко обхватывает ногами его талию, довольно глядя сверху вниз, — я тоже соскучилась, чаги... Шепчет прямо в губы и утягивает в поцелуй, впервые за долгие несколько дней прижимаясь к губам как следует, а не дежурно чмокая между сменой памперсов и мытьём посуды. И, о боги, её губы! Напористые немного, слегка пухленькие, требовательные в своей настойчивости... Тихий стон вырывается помимо воли. Всё ощущается немного иначе, по-новому, будто они и впрямь успели отвыкнуть друг от друга, придавленные новой ответственностью и бытом. — Придётся быть чуть тише обычного, чтобы не разбудить крошку. — Я думал о тебе каждый раз, когда вбивался в свой кулак, — снова шепчет он, прислушиваясь к просьбе-напоминанию, усаживая Лину на столешницу, – какая ты всегда влажная для меня, податливая... Как ты любишь мой член, как тебе нравится, когда я тебя вылюбливаю каждый раз... И как ты всегда просишь большего, чаги... Быстрее, сильнее, резче... Умоляешь наполнить себя моей спермой... Хочешь быть полной мной... Каждый раз, когда заляпывал спермой раковину, хотел вернуться в кровать и коснуться тебя, как мы с тобой любим. Она буквально сцеловывает слова с его губ, мокро и любовно чмокая между фразами, отвлекая своей нежностью и одновременно давая понять, что всё, что он говорит, ей до жути нравится. — Со спермой правда придётся повременить — я не осилю второго ребёнка подряд, — Лина мягко смеётся и поглаживает ладонями грудь мужа, — у нас вообще где-то ещё остались презервативы? — Мои аппетиты нисколько не уменьшились, но я ведь понимаю, что тебе может быть тяжело, детка, — улыбается Сынмин и наклоняется, чтобы поцеловать точку пульса, сжимает пальцы на талии. — И не только ты, но и мы оба, и даже Джинэ не готова к появлению братика или сестрички. Лина устраивается на столешнице удобнее и невольно разводит коленки шире, когда Сынмин опускается на колени и прямо сквозь ткань домашних штанов и белья прикасается губами к промежности там, где, по его догадкам, уже пульсирует клитор. — Побудешь тихой, малышка, пока папочка вылижет твою сладкую щёлку? У нас будет время подготовиться к полноценному сексу, а пока я хочу взять тебя языком и пальцами. В подтверждение своих слов он ладонями накрывает внутреннюю поверхность бёдер и кончиком языка толкается в клитор. Тихо всхлипнув, она прикрывает рот ладонью — уж сейчас под бельём точно горячо и чувствительно, а сама по себе откровенная поза заставляет её смущаться. — Постараюсь, — тихо отзывается она и шумно выдыхает, ёрзая и желая избавиться от штанов и всех тканей между ними двумя. Сынмин в очередной раз — постоянно в последнее время, если быть откровенным, —берёт инициативу на себя, помогает стянуть всё лишнее, чтобы отбросить в сторону и наконец прикоснуться к голой коже жены. Не удерживается и целует острую коленку, смачивает слюной собственные пальцы. В нём практически до раздражённого зуда сильна потребность прикоснуться к жене. Лина тихо поскуливает и едва держит равновесие, пока Сынмин своими прикосновениями намеренно заводит её сильнее, заставляя покрыться алым румянцем даже грудь. — Уже такая влажная, малышка, — выдыхает он, лаская губами нежную и чувствительную кожу у паховой складки, пока продолжает нести сладкую муть, что сама рвётся откуда-то из груди. Пальцами касается половых губ, скользит, раскрывая складки плоти для лучшего доступа своему языку. Смотрит снизу вверх, прежде чем сделать полное прикосновение плашмя, попробовать наконец такой знакомый и нужный вкус рецепторами. В член тут же отдаёт спазмом сладкого тока, от которого пальцы на ногах поджимаются. Его горячее дыхание обжигает кожу и вызывает мурашки, томит в ожидании следующего касания. — Мин, я так соскучилась. — И это взаимно, — шепчет Сынмин и принимается за дело всерьёз: массирует клитор, подушечками пальцами поглаживает вход, проникая, медленно и аккуратно, без лишней спешки, всего на пару фаланг, внутрь. От нахлынувших ощущений на миг задерживает дыхание и в бесплодной попытке получить давление на налитой член дёргает тазом вперёд. Они не были близки достаточно долго с ментальной точки восприятия, но недостаточно долго с физической. Сынмина продирает воспоминанием, что они любили друг друга практически до самых последних месяцев беременности. Врачи лишь руками разводили — «если есть желание матери, то это только позитивно может сказаться и на ней самой, и на ребёнке. Сейчас нет никаких противопоказаний для этого». О, а желание у Лины во время беременности было, и ещё какое — даже на крупном сроке они умудрялись заниматься любовью в разных позах, отчего настроение и самочувствие почти всегда были в полном порядке — исключениями были только дни, когда её всё же одолевала тошнота или чересчур сильно ныла поясница. Сынмин прекрасно чувствует, как нужно двигаться, чтобы толкнуть к грани максимально быстро: его пальцы со знанием дела ласкают внутри, проникают глубже, мягко давят на переднюю стенку, отчего Лина вздрагивает и поджимает пальцы на ногах, сдавленно мыча в собственную ладонь и стараясь не шуметь, пока губы захватывают клитор, а внутри рта создаётся восхитительный вакуум. Но как бы возбуждение ни туманило разум, он касается интимных и чувствительных мест особенно бережно, внимательно, стараясь избежать резкости. Ведь понимает, что, пусть физически боль уже не беспокоит, морально перестроиться и впустить в себя может быть сперва нелегко. Опустив свободную руку ему на макушку, Лина ласково прихватывает волосы, но совершенно не тянет, не задаёт темпа, просто касается. — Сжимаешься так, как я и представлял, — тихонько стонет Сынмин и немного ускоряет движения пальцев, впрочем, не добавляя безымянного. — Кажется, нам нужно будет уделить вниманию твоей подготовке больше, чем обычно, когда мы решим, что готовы к этому. Знаешь, я сейчас подумал, что... Как бы это ни звучало смешно и странно после рождения Джинэ, но... — он намеренно поднимает глаза и ловит взгляд жены, — теперь какое-то время мне нужно быть с тобой как с девственницей: максимально заботиться о комфорте, пока ты снова не превратишься в требовательную бестию, которая может поставить меня на колени. Мысль сумбурная и не то чтобы к месту, и Лина краснеет ещё гуще, наверняка, вполне разделяющая сказанное и ощущающая себя девственницей. После таких серьёзных изменений ей уж точно знакомиться с собственным телом приходится практически заново, и обостряется нужда в повышенной бережности и заботе. Поэтому Сынмин лишь возвращается к ласкам и снова припадает ртом к истекающей смазкой промежности. Он жаден до тела Лины, жаден до её удовольствия, отчего ведёт себя как щенок — трётся лицом, не заботясь, что смазка оседает на коже, давит языком там, где нужно, толкается пальцами глубже. Лина дышит часто и обрывисто, жмурясь и кое-как умудряясь не шуметь, хотя привыкла к тому, что секс у них всегда громкий. — Чаги... — она сдавленно скулит и смотрит Сынмину в глаза, когда всё её тело пронзает дрожью. Родное тело откликается знакомо и правильно, именно так, как Сынмин привык. Это кружит в нём ураган привязанности — он знает жену так хорошо, что даже вынужденное воздержание не изменило этого. — Да, душа моя, кончай, — просит мягко, но требовательно, не отводя взгляда и намеренно медленно облизывая собственные губы. — Отпусти себя, чаги... Ему настолько нравится вид, что желание с новой силой вспыхивает в его теле и сосредотачивается в стоящем члене. Удивительно, но Сынмин прямо сейчас не думает, чтобы проникнуть в тело жены. Ощущение тугого влагалища вызывает определённое беспокойство за её комфорт, поэтому он определённо уделит ласке и подготовке как можно больше внимания. Его удовольствие не так уж важно, позже он справится ладонью или даже просто притрётся пахом к соблазнительном бедру, ему и этого хватит, правда. — Мне так нравится видеть тебя довольной и расслабленной, — шепчет он, поднимаясь на ноги с затёкших колен и утирая ладонью губы и подбородок. — Люблю тебя так сильно, чаги. Сынмин, улыбаясь, наблюдает, как Лина убирает руку от рта и шумно глотает воздух, постепенно приходя в себя и возвращаясь в реальность после яркой разрядки. На столешнице между её ног на свету блестит небольшая лужица из слюны и смазки. Зрелище весьма впечатляющее, трогательное, будто физическое доказательство её удовольствия и его старания. Лина берёт Сынмина за щёки и тянет к себе, чтобы сразу поцеловать, слизывая с его губ собственный вкус и сладко чмокая его по всему лицу в порыве нежности и трепета. — Ты такой заботливый пёсик. Я так сильно люблю тебя, — она мурлычет и невольно хмурится, явно не желая отпускать его от себя дальше, чем на дюйм, поэтому обхватывает его талию ногами и прижимает к себе ближе, ладонями забираясь под его домашнюю футболку и бессовестно лапая плоский живот. — Сейчас я гавкать, пожалуй, не стану, — улыбается Сынмин, наслаждаясь прикосновениями, — но вот если бы у меня был хвост — я бы с радостью им повилял. Она прижимает его к себе, отчего теперь жар её тела чувствуется ярче. Желание приспустить штаны и притереться членом о влажное и горячее давит грудину пламенем и искрами. С коротким стоном он всё же спускает до колен ткань брюк и белья, после чего придвигает жену ближе к краю столешницы, чтобы наконец соприкоснуться по-настоящему. — Ох, чаги... — выдыхает Сынмин и смазанно касается губами линии челюсти, — я соскучился... Удержаться от движений нет никаких сил — он покачивается, ощущая такое приятное и необходимое чувство давления на свой изнывающий неудовлетворением член. Тихий всхлип вырывается у Лины, после чего она прикусывает его плечо, чтобы не вскрикнуть от яркости ощущений горячего твёрдого члена на чувствительных складках. Здравый смысл говорит им обоим, что можно только потереться, потому что второго детёныша они не потянут, хотя снедает желание направить головку ниже, дальше ко входу, и вогнать ствол на всю длину. Не давая ему сорваться, Лина продолжает покачивать тазом, с хлюпающими мокрыми звуками прижимаясь к плоти и согревая собственными бедрами. Они оба подрагивают и двигаются немного угловато, жадно и отчаянно, истосковавшиеся друг по другу до одури и сбитого дыхания. — Блять, Мин! Пойдём в спальню. Кухня — это романтично, но у меня уже болит задница от этой столешницы, — она шутливо фырчит, оставляя за мочкой уха мокрый кусачий поцелуй. С коротким рычанием Сынмин снова подхватывает Лину на руки, не обращая внимание на стреножившую собственные колени ткань, и аккуратно, но быстро перемещает их обоих в спальню. Избавляется от мешающей одежды и забирается на кровать, чтобы тут же свести линины ноги вместе и запрокинуть лодыжки на правое плечо, а самому толкнуться в щель между потрясающих, восхитительных полных бёдер. — Сожми меня, детка, — отрывисто и хрипло приказывает Сынмин и делает первый толчок, пока губами касается голени. — Чёрт, чаги, не представляешь, как сильно я хотел быть с тобой так близко! Мамочка так меня разбаловала своей доступностью, что теперь папочке сложно себя контролировать и не бросаться на неё как озабоченное животное. Он скалится, толкается резче, сжимает плоть пальцами до красных следов и с трудом сдерживает рвущийся наружу глухой вой от удовольствия, что наконец чувствуется полным, ведь Лина рядом, Лина видит и делает так, чтобы ему самому было хорошо: обхватывает член, позволяя тереться и толкаться, пачкая кожу естественной смазкой. В комнате слышится влажное хлюпанье толчков, и это только заводит, только распаляет сильнее, отчего обостряется потребность обнажиться ещё больше, избавиться от оставшейся одежды. Сынмин успевает заметить влажные пятна на груди Лины, осознавая, что из сосков по чуть-чуть самопроизвольно сочится молоко, впитываясь в ткань и поблескивая на коже маленькими капельками. «Какой же пиздец», — мелькает обжигающе острая мысль, и ему едва удаётся сдержать вой. И не то чтобы Лина помогает, на самом деле. — Чаги, я хочу твой член, — шумно выдыхает она, срываясь на хныканье, и играется пальцами с его розовой головкой, поглаживая и несильно надавливая, когда та выглядывает. Его жена — дьявол. Сынмин в очередной раз за сегодня скалится и рычит. — Не могу, чаги, — сипло отзывается он, отстраняясь и позволяя Лине отпустить ноги на кровать, пока сам склоняется к груди и нежно и осторожно слизывает снова выступившее молоко с груди. — Тебе будет больно, малышка, и нам точно сейчас нельзя, чтобы ты забеременела. Когда угодно, но не сейчас. Сынмин притирается членом к её бедру, потому что всё еще слишком хочется кончить, стоит практически болезненно, и решает воспользоваться нежной и мягкой ладонью жены. Берёт тонкое запястье аккуратно, поднимает к лицу кисть и смачивает мягкую середину слюной, после чего отпускает, позволяя сжать на члене. Это ощущается так хорошо, как только может, потому что Лина знает, как ему нужно, и это также подталкивает к оргазму. — Я очень бы хотел взять тебя, чаги, очень! — частит шёпотом и утыкается губами в шею, жмурится отчаянно. — Чувствовать тебя пальцами и языком, но не иметь шанса толкнуться членом... Самая настоящая пытка, блять! Он срывается в оргазм, не удерживаясь, вцепляется зубами в основание шеи, чтобы заглушить себя. Удовольствие размазывает его, превращает в безвольную массу, отчего удержать себя становится невыносимо тяжело. Лина продолжает его ласкать, продлевая наслаждение, вызывая крупную дрожь и слезы сверхстимуляцией — как будто это делает ей тоже приятно. — Хорошенький, Мин, — довольно урчит Лина и шумно сглатывает, отпускает его, позволяя упасть рядом, устроив голову на плече. — Теперь бы поспать... и будет совсем идеально. — Сначала душ, — Сынмин возражает с явной неохотой, лежа с закрытыми глазами, устроив ладонь на снова плоском животе, — а потом спать, пока малышка не проснётся. А еда нас совершенно точно подождёт. Лина отзывается неопределённым звуком. Они остаются лежать, не имея сил, чтобы подняться и вскоре всё же засыпают, слушая размеренное дыхание друг друга.